Сны у Глеба были серыми, рваными, как половая тряпка. В их драных лоскутах ему виделись искалеченные фигуры с противогазами вместо лиц, собственный оскал в тусклом зеркале, закопченные ванны с детскими костями на дне. И запах. Запах в его снах оставался неизменным.

Когда спятившие от слизи операторы устроили резню в его килоблоке, стало некуда складывать тела: ближайший крематорий находился за пределами изолированных этажей. Под могильник отвели тринадцатый. Мертвых растащили по некогда жилым ячейкам и надежно заперли гермы, чтобы очередной Самосбор не превратил груду разлагающейся плоти в нечто пострашнее.

Глеб принимал участие во всех ходках, от первого тела до последнего. Запомнил каждое лицо. За циклы службы капитан ликвидационного Корпуса навидался немало, сердце его огрубело достаточно, чтобы не трепетать лишний раз из-за смерти кого-нибудь из гражданских. Но ни одна процедура, ни один гипнофильм не смогли бы вычеркнуть из его памяти тринадцатый этаж.

Их было слишком много.

Самых тяжелых размещали снизу, поэтому детей укладывали прямо поверх родителей. Пропитанная кровью одежда, высыхая, превращалась в твердую наждачку. Когда комната заполнялась настолько, что в ней становилось неудобно сваливать тела, в общую груду забрасывали оторванные конечности и переходили к следующей.

Раз за разом возвращаясь на тринадцатый, Глеб думал, что здесь, должно быть, невозможно дышать. Фильтры его противогаза не пропускали запахов, но он не мог не думать.

И однажды гнилостный смрад до него добрался.

За следующие несколько смен он лично отнес в могильник еще четверых – своих сослуживцев. Трое застрелились, один повесился. Наверняка они забылись и позволили себе подумать о чем-то другом, кроме запаха. Например, чьи пули рвали гражданских на том распределителе.

А еще спустя смену его отряд нашел операторские и общих врагов, которых можно сжечь.

…Глеб рывком сел на койке, намочаливая кулаком нос. Ты в казарме, твердил он себе, нет здесь никакой гнили, это все мозги твои переваренные, все башка твоя изломанная подлянки устраивает. Махрой пахнет да портянкам прелыми. Больше ничем.

Не мертвецами. Не ими, нет.

Он глубоко вдохнул, привыкая к воздуху казармы, и потянулся за часами. Удалось поспать привычных сто двадцать минут, как по будильнику. В бессоннице были свои плюсы: все остальное время после отбоя Глеб мог отдать деталям предстоящего плана.

Главко его не сдал, вычеркнул из списка живых во всех отчетах. Глеб особо не обольщался, чекист по одной лишь доброте душевной и руки упавшему не подаст. Нет, он сохранил капитана как трофей, как заводного солдатика для своей игры.

И Глеба это устраивало. За себя он переживать разучился, так или иначе его придавит телами в могильнике, и однажды спасение не придет вслед за пробуждением. Но где-то там, в родном килоблоке, его ждали не только мертвецы – выше тринадцатого все еще были те, за кого стоило жить и сражаться. И только чекист мог вытащить их с опальных этажей.

Главко дал слово, и Глеб доверился этим ледяным глазам. Иного ему и не оставалось.

Он опустил босые ноги на холодный пол, стряхивая с себя остатки сонливости. Соседние койки пустовали: Дылда и Липкий так и не объявились. Поговаривали, они бросились вдогонку за каким-то сектантом и больше на связь не выходили, их потеряли даже операторы. Тел тоже не нашли.

Командир роты Котов ходил пресный, как тюбик биоконцентрата, пряча шею в широком вороте кителя. Потеря двух бойцов в полном обмундировании тянула на ЧП. В соседнем расположении дела обстояли еще хуже: по слухам, двое ликвидаторов отравились паленым спиртом в увале.

Котов тревожился зря, по шее ему давать, судя по всему, стало некому, с уходом чекиста на этажах начался форменный бардак.

Глеб, как был, босиком пошлепал к санузлу. Свет в казарме никогда не выключали полностью, утомленным после зачисток бойцам он не мешал.

– Первое Мая вызывает шестую группу, как слышно, прием!

Дверь с яркой надписью «ПОСТ СВЯЗИ. НЕ ВХОДИТЬ» оказалась приоткрыта – вопиющее нарушение Устава, на которое привыкли смотреть сквозь пальцы. В тесной каморке, загроможденной аппаратурой, дежурила вечная духота.

Вся «зелень» поначалу завидует связистам, которым не нужно грести слизь и отстреливаться от тварей. Сиди себе, сухарь посасывай да бубни в микрофон. На деле же связистам приходится регулярно координировать действия сразу нескольких оперативных групп, принимать отчеты, отслеживать сигналы с табло, согласовывать приказы с руководством или вовсе c ЧК, вызывать при необходимости Службу быта, попутно сражаясь с то и дело барахлящей техникой и помехами, жрущими сигнал среди бетонных перекрытий. Но хуже всего – быть под неусыпным контролем оператора.

Связисты выгорают первыми. Если не отправить их на рядовые зачистки, через пару-тройку циклов от частых процедур и подключений они совсем разучатся решать самостоятельно, пожрать не смогут без команды.

– …ваши со сто сорок четвертого по сто сорок шестой, блоки «Г» и «Р». И еще на вас сто тридцать первый, есть сообщения о новых банках со слизью в коридорах, надо проверить. Как поняли, прием!

Глеб оглянулся, нет ли поблизости дежурного, и прильнул к узкому дверному зазору, но смог рассмотреть лишь провода на полу, край стола с пепельницей и с полдюжины пластиковых ручек и переключателей на звуковой панели. Ничего из того, что его действительно интересовало.

На каждом посту связи во всю стену висело табло, подключенное к системам оповещения на подконтрольных этажах. Цветовые индикаторы показывали, где сейчас бушует Самосбор, а где он закончился и куда пора отправлять отряд. В расположении Глеба операторской на таком табло не было, о необходимости ее зачищать сообщали напрямую операторы, и, разумеется, он не тешил себя надеждой, что здесь будет иначе. Но взглянуть все равно хотелось.

Впрочем, это могло подождать.

В туалете, прислонившись к умывальникам, курили старшина с ефрейтором. Покосились хмуро, но ничего не сказали. Как Глеб выписался из санчасти, гонять его стали меньше, занятые новым пополнением, да и сержанта не поняли бы, продолжи он наседать.

Пока Глеб выцеливал струей дырку в полу, «старики» чесали языками.

– Так с чего ты взял, что бабы там? – спрашивал Чугун.

– Да я тебе говорю, сто процентов! Сразу, знаешь, таких представляю… юбочки карандашиком, выше колен, ножки стройные, туфельки черные от лака блестят. И сами такие все строгие…

– Ага, а там мужики пузатые сидят, пердят и потные катышки из пупка катают…

– Ой, ну тебя на хер! Тебе бы всю лафу обосрать.

Глеб не сдержал улыбки. Сколько помнил себя на службе, ликвидаторы всегда строили догадки – кто водит их по этажам? Каждую безумнее предыдущей. Что ж, у него был для них ответ.

Голоса операторов безлики, а если кто-то начинает слышать их лучше, то вскоре выходит из процедурной тупее автоматного приклада. Так случилось и с Приветпарни.

Сержант, пожевывая папиросу, долго следил, как Глеб без спешки моет руки, и не сдержался, подцепил:

– А ты все лыбишься. Хер свой получше рассмотрел, так смеяться захотелось?

Старшина, чья кличка, если она и существовала, осталась вместе с фамилией для всех забытой где-то на полу процедурной, не всегда был таким. Это сейчас он на хорошем счету у командования и авторитет среди бойцов, строит из себя грубого вояку да поборника воспитательного рукоприкладства, но Глеб-то знал, что пальцы его, столь привычные к рукояти Ералаша и спусковому крючку, – пальцы пианиста.

Играл будущий старшина в Залах Культуры для трудовых коллективов, аккомпанировал на праздниках и детских утренниках и даже открывал гимнами политсобрания. Как-то раз один из певцов его коллектива, пока никто не слышит, решил поделиться свежесочиненным ироничным четверостишием с «агрессивно-политическим подтекстом», как потом написали в его личном деле. А пианист возьми да подыграй. На ходу подобрал простенький мотивчик: всего несколько нот, всего десять касаний к клавишам.

Эти десять касаний и определили его дальнейшую судьбу.

Что стало с певцом, история умалчивает, – явно ничего хорошего, а вот потенциал пианиста Главко разглядел. Корпусу как раз не хватало людей.

А знал об этом Глеб потому, что старшина был в его списке.

– Мама твоя после моего хера тоже довольная улыбалась.

Двое на одного, сержант и ефрейтор – лучшие бойцы своего взвода. Рядовому Гарину в честной схватке не дали бы и шанса, капитан Самойлов имел бы немногим больше. Но ему выпала секунда, пока они переваривают услышанное, пока пытаются сообразить, с каких это пор вчерашний новобранец вдруг обрел бессмертие.

Секунда – этого вполне достаточно.

Захват с подсечкой, и вот уже ефрейтор летит лбом в умывальник. Башка у него и впрямь чугунная, пожелтевшую керамику пересекает серая трещина. Со старшиной Глеб мудрить не стал: бросок через бедро и добивающий в печень. Все на едином вдохе. Жар в мышцах и ни одного лишнего движения.

Резь в боку заставила скривиться, не хватало еще, чтобы разошелся шов. Но нет, на пробежавших по ране пальцах не осталось крови.

– Отдыхайте, сынки, – бросил Глеб скрюченным на полу телам и, переступив через старшину, вернулся в казарму.

***

Где я? Кто вы? Что происходит?

Глеб распахнул глаза и долго оглядывался, не узнавая никого из спящих вокруг. Мысли не давались, разбегались по черепу холодными мокрицами, страх стоял сапогом на горле. Глеб задыхался.

Как давно он здесь?

Что, если Главко со своим планом остались далеко позади, за десятками и сотнями процедур? Что если рядовой Гарин заступил на свою вечную службу и забыл об этом?

– Самойлов, – напомнил себе Глеб шепотом. – Тебя зовут Самойлов…

– Как, говоришь, тебя зовут?

Старшина выскочил, как тварь из Самосбора, плюхнулся на койку, навалился локтем на солнечное сплетение, обездвиживая и не давая опомниться.

Глеб его ждал. Вообще не собирался засыпать после вчерашнего, но вот сморило некстати. Все гадал, придет ли сержант разбираться один или устроит «темную» половиной состава.

Сержант был один.

– Не встречал еще «зелень», которая бы тварь завалила черенком от граблей. И нас раскидал вчера, как… как детей малых! Итак, спрашиваю всего раз. Где ты раньше служил?

Лицо Глеба растянула привычная улыбка, окончательно рассеялось наваждение беспокойного сна.

– Давайте-ка сходим поболтаем, товарищ сержант.

Спустя короткую паузу старшина кивнул и позволил Глебу встать.

– Разрешите? – Глеб засунул руку под матрас и пошарил там немного, чувствуя затылком настороженный взгляд. – Я медленно, не надо напрягаться. Обещаю, это не заточка и не ствол.

Он достал несколько заготовленных страниц.

И спустя минуту бросил их на умывальник, тот самый, что едва не раскололся о лоб Чугуна.

Старшина плотно прикрыл дверь туалета и крутанул головой, разминая шею. Словно готовясь к драке. Глеб надеялся, что до такого не дойдет, повторить вчерашнюю победу над хорошо подготовленным, снятым с предохранителя бойцом будет не так-то просто.

– Меня зовут Глеб Самойлов. Я командир роты в килоблоке «РУМХ одиннадцать шестьдесят три дробь три». Твоя очередь, представься.

– Ты бредишь, что ли?

– В чем проблема, старшина? Иначе тебя здесь и не называют. Так какая у тебя фамилия?

– Не морочь мне…

– Какая?

Глеб с удовольствием отметил недоумение на лице сержанта. Человека с промытыми мозгами сбивают с толку простейшие вопросы, он знал это по себе. Сбитые с толку не спешат лезть в драку.

– Не беда, если не помнишь, для этого меня сюда и направили.

– Кто направил?

– Один чекист.

– Не тот ли, кого ищут по всем этажам?

– Ищут. И если бы пронюхали, что я жив, тоже искали бы. Мы слишком много знаем.

Старшина потоптался на месте, сжимая и разжимая кулаки. Он тщательно обдумывал свой следующий вопрос, и Глебу это понравилось.

– И какое у тебя здесь задание?

– Сделать так, чтобы вы тоже узнали. Потому что фамилии не единственное, что вы теряете здесь смена за сменой. И нет, сержант, операторы – это не красотки в коротких юбочках. Убедись сам.

Глеб отыскал между страницами фотокарточку и протянул старшине.

Фотограф снимал сверху. Черное и белое. Белая ванна, черная вода, скрывающая хрупкое тело. Бледное лицо над поверхностью, темные веки. Черные присоски электродов на бритой голове, белые гофрированные трубки в носу и горле.

– Узнаешь?

Ответа не требовалось, и процедуры были здесь ни при чем. После всего, что сделали с этой девочкой, ее не узнала бы и родная мать.

Старшина мотнул головой, но как-то слишком неуверенно.

«Племянница, – разъяснял Главко. – Ее забрали, когда он уже в рядовых ходил. Она без него скучала, ведь он заменил ей отца – бытовцы редко появляются дома. До службы он учил ее играть на пианино и ложках. Ей нравились ложки. Что? Нет, Самойлов, у меня нет ушей на каждой кухне, а жаль. Иногда перед тем как отправить их в операторскую… Я с ними говорю. С детьми. Не знаю зачем. Это к делу не относится, сосредоточься на задаче. Старшина наверняка успел позабыть девчонку. Исправь это».

– Это что, дети?.. Что, что, что с ними делают?

Старшина лихорадочно листал страницы туда и обратно, пытался читать, перескакивая со строчки на строчку. Липнущая к груди тельняшка – вот все, что осталось от его воинственной самоуверенности.

Глебу вдруг стало интересно: а если посадить его за пианино, сможет ли он сыграть сейчас или гипнофильмы отняли у него и это?

– У меня от тебя, на хрен, мороз по коже. Где ты это взял, у того чекиста? Эта девочка – оператор? Почему я должен ее знать, почему ты показываешь это мне? Кто еще в курсе?

Он сыпал вопросами, а на деле, догадывался Глеб, перебирал клавиши у себя в голове, нащупывая незнакомый мотив и даже не представляя, куда это его заведет.

– Полегче, сержант. Давай я объясню по порядку.