Новобранцы по неопытности слишком уж машут граблями, только размазывая слизь по полу, когда надо аккуратно подгребать ее от краев к центру, собирая в плотный желейный ком.

Трубка со шлангом, скрипучая ручка насоса, герметичный бак на колесиках. Первые несколько семисменок, а то и кварталов «зелень» не пускают в штурмовые группы, только на уборку.

Пока Глеб орудовал граблями, остальные новобранцы расстилали черные мешки, собирали гильзы, выковыривали пули из стен и убитого огневым отрядом «мяса». Все, что они пропустят, потом отыщут местные мальчишки, будут таскать с собой, как талисман, на веревочке или сдадут на переплавку за сладкий сухарик.

Закончить здесь, погрузить баки со слизью в лифт и отвезти на ферму для деактивации. Тварей за крюки и в мешок, оттащить в крематорий – их прах пойдет на удобрения. После двигать на следующую зачистку.

Глеб вполуха слушал, как бойцы обсуждают их первую в жизни процедуру. Вчера он вместе со всеми лежал на холодном полу – интересно, специально ли он там такой холодный, чтобы бодрить тела, выжатые тяжелой сменой? – но трясло его совсем не от ледяной плитки под лопатками. Старшина прохаживался между рядами, проверяя, у всех ли открыты глаза. Перед экранами это важно только в первые секунды, потом ни пошевелиться, ни зажмуриться уже не выйдет.

Глеб налег на грабли, в приступе слепой злобы вдавил их в пол, рискуя погнуть зубья. Собственная улыбка под противогазом причиняла боль, горчила резиной. Челюсть свело, щипали треснувшие уголки губ, но остановиться он не мог…

Операторы пока к нему не подключались. Может, одной процедуры мало, чтобы снова размягчить его мозг, может, не подвернулось повода. А может, он попросту не заметил их присутствия.

Главко лучше бы поторопиться, если он не хочет, чтобы его единственный диверсант забыл, зачем вновь надел кевлар.

– Эй, Лыба! – позвал его один из новобранцев. – А ты как думаешь, что они нам показывают?

Глеб расслабил хватку и, медленно выныривая из тревожного транса, приставил грабли к стене. В очередной раз порадовался, что выражения его лица не видно за противогазом.

«Гипнофильм» – так это называлось, но выяснил он это, только когда стал командиром роты. И больше ничего.

– Промывка это такая. Для мозгов.

– А я думал, промывка – это наш политрук! – хохотнули в ответ.

Глеб оглянулся. Командиром группы обычно ставили рядового поопытней, но сейчас он куда-то запропастился: решил, похоже, перекурить за мусоропроводом, отлить или даже покемарить с четверть часика.

– А вы не слышали, что старшие болтают? – понизил голос Глеб.

Дылда и Липкий – за прозвища им следовало благодарить старшину – бросили упаковывать тварь и выжидающе замолчали.

– Служил тут один рядовой по кличке Приветпарни, – продолжил Глеб, приближаясь к ним мягким шагом. – Он когда в расположение попал, в первую же смену двинул со всеми знакомиться и лясы точить, широкая душа. Привет, парни, я здесь новенький! И неплохо служил, боевых товарищей не раз выручал, с командованием был на короткой ноге, к сержантским лычкам, в общем, топал уверенно. А как-то после очередной промывки словно переклинило его. Выходит из процедурной и говорит: «Привет, парни, я здесь новенький». Как и не было последних циклов. Главное, все навыки при нем… да что там, Устав на зубок! А сослуживцев не узнавал. И всякий раз, стоило ему полежать под экранами, повторялось по новой. Привет, парни, я здесь новенький!

Он слышал, как тяжело и прерывисто они дышат, потея в своих противогазах. Наматывал их внимание на палец, словно нить.

– Правда, что ли?

Он не стал рассказывать, что Приветпарни на самом деле служил в его роте много циклов назад и что на одной из зачисток пустил себе в подбородок пулю из Ералаша. Не сознался капитан Самойлов и в том, как перед личным составом по прямому распоряжению ЧК выдал инцидент за «несоблюдение техники безопасности в обращении с огнестрелом».

«Во избежание пересудов», – объяснили ему.

– Лучше подумайте над тем, много ли вы видели дембелей? Нас или какая-нибудь тварь на этажах задерет, или экранами всю черепушку выжжет…

– Так вон старшина наш одной ногой в запасе, уже и белые аксельбанты приготовил…

Знал Глеб такие увольнения в запас, когда-то аксельбанты были и у него: из шнурков до того накрахмаленных, что отказывались гнуться, и с медными наконечниками в форме противогазов. Ефрейтор Самойлов нарадоваться на них не мог. Проводы организовали короткие, но шумные, трубача откуда-то притащили, а командование сделало вид, что не заметило припасенную бутыль с самогоном.

А потом его перевели в другую часть. Обещали только на время, пока людей не хватает и Самосборы частят. Чтобы окончательно вымыть из его головы воспоминания о «дембеле», хватило нескольких процедур.

– Нет, а на гражданке вы хоть одного встречали? – улыбка просочилась ядом в его слова.

– Ну, э-э-э…

– Ребят, а подите сюда! – позвал с другого конца коридора Антон. То ли у старшины на нем отказала фантазия, то ли рядовым он был столь невзрачным, что прозвища пока не заслужил. – Оно, кажись, живое, – сказал он, когда подошли остальные, и для наглядности потыкал ножом распластанную перед ним тушу.

Откуда-то из глубины туши поднялся глухой рык.

– Недобитыш… – выдавил Глеб, поудобнее перехватывая грабли.

И не успел ничего добавить.

Тварь подскочила на месте – тугое переплетение мышц на шести суставчатых лапах – и накрыла Антона своей тенью. Он не издал ни звука, лишь бешено мотал головой, когда лапы пригвоздили его к полу и в одно движение с хрустом разорвали кевларовую ткань и грудную клетку за ней. Разлетелись в стороны осколки ребер, открывая вид на склизкие округлости сердца и легких, на все оттенки красного, собранные в человеке.

Дылда взвизгнул и прильнул к герме чьей-то жилой ячейки. Липкий с Глебом попятились, выставив грабли перед собой.

– Зовите старшего, бегом! – рявкнул Глеб, но его никто не услышал.

Табельный Токарь был только у командира группы. Как и рация.

Тварь наступала, перебирая костлявыми конечностями, цокая когтями по бетону. Голова ее не имела скальпа, и обнаженный череп выглядел неестественно серым в электрическом свете ламп. Нижняя челюсть поползла вниз, растягивая узкую пасть на добрый метр. Тьма глотки, казалось, уводит куда глубже, чем трубы мусоропровода.

Двигалась тварь как-то ломано, непривычно глазу: то заторможенно, то, в следующую секунду, пугающе быстро. Каждая ее лапа, обтянутая желтушной кожей с черными узелками сосудов, будто крепилась на плохо смазанных шарнирах.

Глеб отбил два удара такой силы, что те чуть не вышибли грабли у него из рук, отозвались вибрирующей болью в запястьях. Черенок кашлянул сухо, но выдержал. Липкий не успел среагировать, когда лапы вцепились ему в сапоги, встряхнули за ноги, стукнув его об пол, как мешок с громыхающими костями, и отшвырнули к стене.

Уклонившись от серповидных когтей, Глеб размахнулся и, с поворотом корпуса отдавая всю накопленную под комбинезоном, как под оболочкой батарейки, энергию тела, вогнал грабли в гибкую шею рядом с челюстью. Дернул на себя, полосуя зубьями, разрывая щеку твари в труху. Собирался уже отскочить для нового замаха, как тварь поймала грабли и с хрустом перебила пополам, обрушив лапу на черенок.

– Лыба, отойди, стреляю! – послышалось за спиной.

Глеб отпрыгнул, но не в сторону, а назад, уходя от когтей, метящих в колени. Пригнулся – и когти щелкнули прямо над макушкой.

– Лыба! Я же в тебя попаду, идиот!

Глебу было плевать. Он все быстрее раскручивал оставшуюся в его руках деревяшку, как какая-нибудь юная гимнасточка из телевизора, сбивая с толку тварь. И улыбался, впервые за долгое время – по-настоящему.

Стреляй, командир, хоть в спину стреляй, не отвлекай только!

– Уйди с линии огня, мать твою, это приказ!

Лапы прилетели с двух сторон, смяли бока, потащили навстречу разинутой пасти. Глеб бил снизу, с двух рук. Острый обломок черенка вошел твари в нёбо, пронзил основание черепа и засел в мозгу.

…Он сделал два шага от безжизненной туши на непослушных ногах. По голеням текло горячее, но он все равно отчего-то мерз. Неужели обоссался?.. Новой клички теперь не избежать.

– Ты что, сука, совсем глухой?! – набросился на него командир. – Я тебе что говорил…

Дылда стоял, где и был, прирос спиной к герме и остался без единой царапины. Тварь его пропустила. Липкий потихоньку приходил в себя, постанывая и держась за голову.

– Лыба, ты это… – сказал командир резко остывшим голосом. – Ты присядь… присядь, ладно? Я сейчас…

Слова его растекались по противогазу Глеба, все реже добирались до ушей.

– Третий вызывает Первое Мая, у нас контакт! – заговорил командир в рацию. – Есть раненые. Повторяю…

Обломок когтя у себя в боку Глеб заметил только сейчас. Захотелось курить, хоть и бросил давно.

Все же хорошо, что не моча ему за голенища протекала, подумалось с какой-то нелепой иронией. А всего-то кровь.

***

Санчасть – лучшее, что может случиться с бойцом Корпуса. Разумеется, если его принесли туда не по частям.

Крови Глеб потерял порядком, но зашили его вовремя, и переливание не потребовалось. А главное, как сказал краснощекий доктор, жизненно важных органов коготь не задел. Рядовому Дмитрию Гарину следовало бы радоваться и отмечать свое новое рождение, но капитан Самойлов, отслуживший в Корпусе больше десяти циклов, воспринял эту новость с холодной отстраненностью. Очередная рана, недостаточно широкая, чтобы в нее пролезла смерть, – очередная зарубка на привычной ко всему шкуре, только и всего.

Что Глеба действительно радовало, так это возможность несколько суток проваляться на кровати, куда мягче и удобней казарменных, попивая подслащенную воду и поедая кислые витаминки, не забивая себе голову ничем, кроме кроссвордов. Впрочем, последние ему быстро наскучили: «Интернационал» по вертикали, «Экспроприация» по горизонтали…

А еще в санчасти лежал Рудик – ефрейтор из второго взвода, бойцы которого выходят на зачистки, пока первый отдыхает. Пересечься с ним в казарме удавалось не всегда, а потому такое соседство Глеб посчитал своевременной удачей.

Ведь Рудик был в его списке.

– А ты в кого такой вымахал? – спрашивал Глеб, присаживаясь на краю койки, явно маловатой для двухметрового верзилы. – У тебя, случайно, родственничка нет такого же огроменного? Гаврилой звать.

Рудик сводил черные брови и пытался залезть пальцем под гипс, чтобы почесать ногу.

– Не… Но у меня дед чекистом был! Я в него пошел.

– А кого еще из родни ты помнишь? – поинтересовался Глеб, устраиваясь поудобнее. Их ждал долгий разговор…

Едва он набрался сил, чтобы ходить, первым делом отыскал одного из санитаров – Компарт мыл полы в туалете.

– Принес?

Глеб держался за стену, не сильно доверяя ногам. Компарт глянул на него боязливо и, отставив швабру, принялся расстегивать ремень.

– Спасибо, родной, но я не в настроении, – слабо улыбнулся Глеб.

Уши санитара покраснели. Он спустил штаны и нашарил дрожащими пальцами кончик обвивающей бедро изоленты. Глеб терпеливо ждал, поглядывая на дверь, пока он закончит. Изолента разматывалась неохотно, выдирая волосы и оставляя после себя алеющие разводы на бледной коже.

– Что там? – спросил Компарт, высвободив конверт из плотной бумаги и мужественно сдерживая слезы.

– А вот это не твоего ума дело.

Как паренек с дурацким именем умудрился крупно задолжать Багдасару Ивановичу, Глеба не интересовало. Сам он видел барыгу всего раз, но уже тогда понял, что с такими людьми расплачиваться всегда следует по часам.

Компарт тоже, видимо, быстро смекнул тяжесть своего положения, а потому и прятаться решил основательно. Никто сейчас не скажет, каким образом он выбил, вымолил, выстрадал перевод из своего медблока в санчасть Корпуса, думая, что здесь уж его точно не достанут. И на какой-то срок о нем действительно забыли… или сделали вид, что забыли. Память у Багдасара Ивановича феноменальная.

Об этом Глеб и напомнил ушлому санитару, наведавшись вскоре после присяги в санчасть якобы за йодом для каптерской аптечки. То ли его жуткая улыбка так подействовала, то ли Компарт и впрямь слишком ярко представил, как однажды в ночную смену его находят со скальпелем в горле, но в длину Багдасаровых рук он поверил сразу и любезное предложение отработать долг принял с энтузиазмом.

Новобранцам первые несколько кварталов, а то и все полцикла увольнительные не светят, но вот для санитаров правила не такие строгие, а значит, Компарт мог встретиться в условленном месте с Гаврилой и его людьми.

Оставшись в туалете один, Глеб вскрыл конверт и перебрал знакомые бумаги. Всё, как и обещал Главко. Личные дела ликвидаторов командир роты держит под замком у себя в кабинете, а в архиве ЧК хранятся лишь отдельные вырезки, но зато самые интересные.

– …А почему… почему ты спрашиваешь? Что тебе до моей семьи? – Рудик приподнялся на одном локте и растерянно посмотрел на Глеба.

«Обычно мы стараемся, чтобы ликвидаторы не служили в килоблоках, где есть их родня, – рассказывал Главко. – Но здесь вышла накладка, соседней части нужна была помощь… Он попал на тот этаж случайно. Да, Самойлов, ты все правильно понял, он зачистил свою семью. Отца и мать. Была угроза заражения, операторы отдали приказ. Не он, так кто-нибудь другой бы это сделал. Но он так и не понял, в кого стрелял на самом деле. Не вспомнил их лиц. Вот ты ему и напомнишь».

– Дело в том, что я не совсем новобранец… Меня перевели из другой части. Но перед этим мне в руки попали кое-какие бумаги. Скажи, – Глеб достал из кармана две черно-белые фотокарточки, – ты узнаешь этих людей?