В июне 1897 г. произошли два, казалось бы, совершенно не связанных друг с другом события. Кайзер Вильгельм II посетил Бриллиантовый юбилей королевы Виктории, а Рудольф Дизель представил свой двигатель в Касселе. В последующие 10 лет кайзер начнет рассматривать Дизеля как одну из важнейших фигур для воплощения своих имперских амбиций: Вильгельм мечтал, чтобы Германия стала настоящей империей. Он считал столь же важным, чтобы никакая другая страна не имела доступа к гению Дизеля.
Пути этих двоих начали сходиться 26 июня 1897 г., когда Вильгельм находился в Англии, куда прибыл для участия в торжествах по случаю 60-летней годовщины начала царствования своей бабушки и в приуроченном к ним смотре флота. В тот день военно-морская слабость Германии оказалась выставлена напоказ всему миру. Не только Берти, дядюшка Вильгельма, но и главы России, Франции и Италии не могли сдержать усмешки, глядя на ветхие немецкие корабли. Между тем грозный Королевский военно-морской флот Великобритании показал 15 линкоров первого класса, прошедших в парадном строю (и похвалился, что на ходу еще 14 таких же, просто их не стали демонстрировать на юбилее)[115]. Каждый был оснащен по последнему слову техники, с корпусом и вооружением, полностью сделанными из стали. Массивные 12-дюймовые{61} орудия с большей дальностью стрельбы, чем предыдущие модели, крепились на вращающихся турелях (орудийных башенках), окруженных слоем брони.
Германия смиренно продемонстрировала 13 линкоров типа «старый броненосец», напоминавших трехмачтовые парусные фрегаты, с железными пластинами поверх деревянного корпуса, с устаревшими пушками ограниченной подвижности. Германия сумела обзавестись всего четырьмя линкорами первого класса, тогда как у России, Франции и Италии их было по 10. Даже у Америки, в ту пору не самой великой морской державы, имелось шесть линкоров.
Да, немецкий флот казался совершенно ничтожным — все понимали, что при случае его легко можно будет отправить на дно. Вильгельм поклялся немедленно и кардинально улучшить ситуацию, чего бы это ни стоило. Но ему нужен был сподвижник, кто-то, кто мог бы возглавить это дело. В лице Альфреда фон Тирпица кайзер нашел союзника и нового лидера военно-морского флота Германии.
Фон Тирпиц поступил на службу в прусский военно-морской флот 16-летним юношей, в 1865 г., еще до объединения Германии. В то время у Пруссии толком не было военно-морских сил, так что в ходе войны с Францией их флот, в колоссальной степени уступавший неприятелю по численности и мощи кораблей, так и простоял на якоре до самого конца боевых действий. На первом этапе своей карьеры фон Тирпиц занимался торпедной технологией и тактикой. Благодаря сообразительности, грубоватым манерам (очень подходящее качество для прусского офицера) и семейным связям он быстро поднимался по служебной лестнице на немецком флоте и вскоре заработал среди моряков репутацию какого-то почти мифического существа; некоторые даже острили, что его любимый напиток — пена, снятая с волн Северного моря.
Как и Вильгельм, фон Тирпиц считал себя учеником американского историка Альфреда Тейера Мэхэна, автора трактата «Влияние морских держав на ход истории», где доказывалась необходимость наличия мощного военно-морского флота для построения преуспевающей цивилизации — на примерах, берущих начало еще в Античности. И фон Тирпиц, и Вильгельм считали, что Германия нуждается в заморских колониях с природными ресурсами, позволяющими увеличить выработку топлива, что Британия только мешает заполучить такие владения, а следовательно, она самый настоящий враг Германии. Фон Тирпиц утверждал, что лучшая стратегия — строить крупные боевые корабли (главным образом линкоры и линейные крейсеры{62}, гордость любого флота), несмотря на их довольно ограниченный радиус действия. Он стремился сосредоточить военно-морские силы Германии в близлежащем Северном море, между Германией и Великобританией. Фон Тирпиц заявлял, что строительство малых крейсеров, радиус действия которых позволяет достичь отдаленных уголков света, где могли бы находиться потенциальные колонии, — неверная стратегия, поскольку главное препятствие на пути к обретению подлинного имперского могущества состоит не в том, что захватываемые колонии могут оказать сопротивление. Главной помехой служил могучий британский флот, контролировавший как раз те морские пути, которые требовались Германии для воплощения своих имперских замыслов.
Фон Тирпиц, к тому времени уже адмирал, при поддержке Вильгельма лоббировал принятие целого ряда мер, в совокупности названных Законами о флоте. В рамках этих положений правительство брало на себя обязательство оплачивать постройку новых кораблей на протяжении многих лет, причем срок заранее оговаривался в тексте постановлений, чтобы избежать ежегодных сражений за бюджетные ассигнования. Когда рейхстаг принял эти законы, Германия приступила к выполнению «Плана Тирпица».
Адмирал вполне сознавал, что Британия разглядит угрозу для себя в этом упорном расширении немецкого военно-морского флота. Его план, в котором использовалась «теория риска», предусматривал возможность того, что Королевский военно-морской флот нанесет превентивный удар, чтобы уничтожить растущий немецкий флот до того, как он достигнет численности, необходимой, чтобы бросить вызов Британии на море. Фон Тирпиц назвал этот период уязвимости «Опасная зона». Он пришел к выводу: если Германия будет строить корабли в соответствии с Законами о флоте, в 1905 г. она сможет выйти из «Опасной зоны» с достаточно сильным флотом, чтобы он мог тягаться со своим британским соперником. Немецкий флот к тому времени не будет таким же сильным, как Королевский, но достаточно укрепится, чтобы британцы предпочли избежать конфронтации.
Фон Тирпиц полагал, что после выхода из «Опасной зоны» реальные морские баталии с британцами маловероятны. Его новый флот должен был стать дипломатическим тузом в рукаве, помочь избежать необходимости стрелять из пушек. И хотя Королевский флот останется сильнейшим в мире, группировка немецких линкоров в Северном море будет представлять для него почти смертельную угрозу — если сражение все же состоится, оно до того ослабит английский флот, что после этого с британцами сумеет окончательно разделаться даже жалкая горстка кораблей какой-нибудь заштатной страны. По мнению адмирала, сама угроза этого потенциального ущерба изменит внешнюю политику Великобритании, заставив Альбион терпимее относиться к имперским амбициям Германии.
Фон Тирпиц и кайзер принялись обхаживать немецкий парламент, пытаясь заручиться голосами в поддержку скорейшего принятия Законов о флоте. Для этого им требовалось заронить в умы парламентариев страшный образ враждебной Великобритании. По иронии судьбы они начали предпринимать эти усилия как раз в то время, когда Англия стала демонстрировать стремление к сближению с Германией.
Великобритания отлично знала, что в Германии предложены такие законопроекты о военно-морском флоте. Новость оказалась особенно неприятной для либеральной фракции британского парламента, надеявшейся, что в грядущем бюджете военные расходы будут ниже. Но даже Либеральная партия понимала, что существенное военно-морское превосходство — залог выживания Британских островов. На каждую золотую монету, идущую в Германии на строительство боевых кораблей, Англия на те же цели будет тратить две. (Как позже выяснилось, Британия была полна решимости поддерживать военно-морское превосходство над Германией в пропорции 1,6:1{63}.)
Напряженность, возникшую из-за немецкой угрозы, усугубляли еще две проблемы: Россия расширяла свою зону влияния в Китае, что вызывало тревогу Британии, имевшей дальневосточные владения, а Франция начала становиться ее конкурентом в Египте. Еще большее беспокойство вызывало потепление отношений в Двойственном союзе Франции и России, ведь обе страны традиционно являлись противниками Альбиона.
Джозеф Чемберлен, министр колоний, один из наиболее пронемецки настроенных государственных деятелей Великобритании, предпринял смелый шаг: обратился к Германии, предлагая ей заманчивую перспективу альянса. Но Вильгельм решил, что эту оливковую ветвь мира протянули в самое неподходящее время. Они с фон Тирпицем как раз всячески выставляли Британию опасной угрозой, чтобы можно было протолкнуть в рейхстаге нужный военно-морской бюджет. Обсуждение с Чемберленом перспектив договора, можно сказать, заранее потопило бы флот, о котором так мечтал адмирал, еще до постройки всех этих грозных кораблей.
Вильгельм отверг предложение Чемберлена, хотя втайне радовался, что англичане явились к нему просителями. Кайзер полагал, что негативные последствия этого отказа впоследствии уйдут в тень на фоне его огромных политических преимуществ в долгосрочной перспективе. Чем дольше он станет откладывать переговоры с британцами (Вильгельм явно намеревался хотя бы дождаться, чтобы рейхстаг принял Законы о флоте) и чем сильнее будет побуждать Британию брать на себя инициативу в обсуждениях договоренности, тем более выгодные для Германии условия сможет в конечном счете получить. Однако, несмотря на эту намеренную задержку, Вильгельм пребывал в уверенности, что островное государство, которым по-прежнему правит его бабушка, рано или поздно станет официальным союзником Германии. Он попросту ощущал более тесное родство с британцами, нежели с французами или русскими.
Чемберлен уведомил немецкого посла: если он, Чемберлен, не сумеет достигнуть соглашения с Германией, то оставит эти усилия и начнет договариваться с Францией или Россией. Вильгельм недооценивал возникшую у Британии настоятельную потребность обеспечить собственную безопасность. Прочитав доклад своего посла об угрозе Чемберлена вступить в союз с другой державой, кайзер начертал на полях: «Невозможно!»[116]
Ближе к рубежу веков положение Великобритании в мире ухудшилось. Разразилась новая и притом весьма постыдная катастрофа на расстоянии в 6000 миль{64} от метрополии — в Южной Африке. Британия резко изменила свою политику по отношению к этой территории, которой пренебрегала много лет: дело в том, что близ южноафриканской горной цепи Витватерсранд нашли богатое месторождение золота. Великобритания захотела получить больший контроль над этими землями, что вскоре привело к войне с двумя голландскими поселениями — Южноафриканской республикой (Трансваалем) и Оранжевым Свободным государством (жителей обоих именовали бурами).
Вскоре Британия потерпела целый ряд унизительных поражений: благодаря добыче золота и алмазов буры достаточно разбогатели, чтобы позволить себе немецкие винтовки новейшего образца, а также предоставить лошадь каждому солдату. Колонисты-снайперы, отлично владевшие оружием и без промаха бившие с большого расстояния, намного превосходили по своим боевым качествам плохо подготовленных новобранцев-англичан.
Парламент одобрил переброску в этот район массированных подкреплений, и заморский контингент британских войск увеличился до более чем 400 000 человек, притом что противостоявшие им бурские диверсионно-разведывательные подразделения и содействовавшие бурам части насчитывали в общей сложности 60 000 бойцов. Британцы рассчитывали задавить противника числом — шла борьба количества против качества. Зачастую применяя совершенно варварскую тактику (в том числе строя концентрационные лагеря, чтобы морить голодом партизан противника), британцы в конце концов сокрушили буров. Тут мнение международного сообщества резко обернулось против Великобритании. Жители Германии симпатизировали голландцам-бурам, поэтому выражали особое возмущение происходящим, осуждая британскую манеру эксплуатировать колонии ради финансовой выгоды.
20 июня 1900 г., воспользовавшись тем, что немецкая общественность вновь впала в антибританский раж, Вильгельм протолкнул через рейхстаг свой второй Закон о флоте, предусматривавший огромное повышение бюджетных расходов на корабли, специально предназначенные для борьбы с Великобританией. Так Германия, перескочив через Францию и Россию в списке главных военно-морских конкурентов Альбиона, стала основной морской угрозой для Королевского флота.
15 ноября 1901 г. лорд Селборн, занимавший пост Первого лорда Адмиралтейства, заявил премьер-министру Солсбери и британскому правительству: на его взгляд, военно-морская политика Германии явно нацелена на то, чтобы способствовать приобретению заморских владений; если же Англия когда-либо окажется в состоянии войны с Францией или с Россией, Германия будет занимать при этом «господствующее положение»[117].
Через несколько месяцев Селборн писал, развивая свою мысль: «Чем больше изучаешь состав немецкого флота, тем очевиднее становится, что он создается в расчете на возможный конфликт с британским».
Требовалось незамедлительно принять меры. Официальное окончание «блестящего одиночества» наступило 30 января 1902 г., когда Британия подписала пятилетний договор о взаимной обороне с самым, казалось бы, невероятным из возможных союзников — Японией. Если Британия вступит в конфликт с Двойственным союзом Франции и России, Япония сможет отвлечь врага, обрушившись на российские дальневосточные тылы.
Между тем Вильгельм, все более уверенный в немецкой военной мощи, продолжал откладывать серьезные дипломатические переговоры с Великобританией. Тайно преследуя свои стратегические цели, он упорно демонстрировал рейхстагу призрак враждебной Британии, при этом не заявляя открыто, что Британия — враг. Вильгельм надеялся побыстрее построить свой флот и благополучно выскочить из «Опасной зоны» Тирпица. Флот линкоров и в самом деле рос устрашающими темпами, поэтому Британия наконец сочла, что Германия зашла слишком далеко. В 1903 г. Великобритания начала дипломатические переговоры с многовековым соперником — Францией.
Колониальные интересы Великобритании и Франции чисто географически соседствовали во многих регионах мира, что не раз становилось причиной трений, но в большинстве случаев речь шла лишь о незначительных проблемах. Так, французским рыбакам предоставляли право сушить выловленную рыбу на побережье Ньюфаундленда, контролируемом британцами. Когда французы начали ловить у побережья омаров для последующего консервирования, жители Ньюфаундленда воспротивились этому, заявив, что омары, строго говоря, не рыба. Вспыхнуло насилие. Лорд Солсбери с досадой стонал: «Я в полном отчаянии из-за этих нелепых трудностей вокруг омаров»[118].
Франция и Британия сумели отложить в сторону все трения подобного рода и выразили готовность сесть за стол переговоров: их подгоняли опасения, что Вильгельм намерен подмять под себя Европу, подобно тому, как его дед в 1871 г. подмял под себя конфедерацию 39 германских стран. У обеих стран имелись интересы в Марокко и в Египте. Перед лицом немецкой угрозы Франция отказалась от притязаний на египетские земли, а Великобритания расчистила для Франции путь в Марокко. Так удалось урегулировать конфликт между двумя державами. 8 апреля 1904 г. они подписали «Сердечное соглашение» (Entente Cordiale). Франция вышла из изоляции, тогда как Германия становилась все более одинокой. Договор одним махом уничтожал главный столп бисмарковской международной политики — стремление оторвать Францию от всех возможных союзников.
Вильгельм II добился немалых успехов, старательно убеждая рейхстаг и весь немецкий народ, что Британия — враг Германии; в итоге британский парламент и британский народ прониклись уверенностью, что Германия — их враг. Хотя британцы еще задолго до наполеоновских времен опасались вторжения французов, теперь благодаря Вильгельму роль недруга Британии в сознании ее жителей заняла именно его страна. Тогдашние популярные дешевые романы вполне четко отразили эту перемену.
В конце XIX в. злодеями в британских шпионских детективах обычно выступали французы. Когда в 1882 г. впервые появилось предложение соединить Францию с Англией, прорыв тоннель под Ла-Маншем, предприимчивые британские писаки тут же отпечатали ряд пользовавшихся огромным спросом романов с названиями типа «Битва за тоннель под Ла-Маншем», «Неприятный сюрприз в тоннеле под Ла-Маншем» или более прямолинейным «Англия в опасности». Фабула везде была примерно одна и та же: отряд французских агентов, спрятав разобранные винтовки в багаже, проникает в Лондон, а за ними в новеньком подводном поезде следуют целые батальоны французской армии. Донельзя возмущенные лондонцы устраивали бурные акции протеста возле штаб-квартиры Channel Tonnel Company, призывая остановить прокладку тоннеля{65}.
Но к рубежу веков, на фоне всех этих позерских выходок Вильгельма II, английская публика стала опасаться нового врага. Шпионские романы — например, «Загадка песков» (1903) Эрскина Чайлдерса или «Вторжение 1910 г.» (1906) Уильяма Ле Кё — теперь сосредоточились на угрозе вторжения немцев с противоположного побережья Северного моря.
И Чайлдерс, и Ле Кё в свое время занимались разведывательной работой и сохранили контакты в высших эшелонах британского разведсообщества. Ле Кё отмечал, что таков его долг перед родиной — воспользоваться доступом к засекреченным сведениям и «представить факты в художественной форме»[119]. В 1909 г. он выпустил роман «Шпионы кайзера» — своего рода патриотический шпионский триллер. В нем автор утверждал, что на территории Великобритании тайно орудуют 5000 немецких агентов, причем их главные задачи связаны с гонкой военно-морских вооружений. Книга мгновенно стала бестселлером. На самом деле немецких шпионов в Британии было гораздо меньше, но перед войной Германия действительно содержала там мощную разведывательную сеть. Английская военно-морская разведка, которую возглавлял Мэнсфилд Смит-Камминг (его называли просто К), тогда была не столь развита, однако ее изощренность росла — отчасти как раз благодаря массовой истерии, которую порождали подобные романы.
Может, британские читатели и ощущали страх, когда читали эти истории о немецком вторжении, но на самом деле Британия контролировала и стратегически важное Северное море, и океаны вокруг. Она оставалась владычицей морей, ибо по-прежнему являлась мировым лидером по строительству крупных боевых кораблей. Специалисты, работавшие на британских кораблестроительных заводах, обладали несравненной квалификацией, позволявшей превзойти конкурентов во всем, — в короткие сроки строить корабли более внушительных размеров, развивавшие более высокую скорость и оснащенные более мощными орудиями. Но конкурирующий немецкий флот неуклонно рос, причем его торговая часть стала включать в себя суда, достигавшие даже более высокой скорости, чем суда стареющего торгового флота Британии. В парламенте забеспокоились, решив, что пора принимать меры. В 1904 г. Адмиралтейство приступило к разработке линкора нового класса, призванного резко увеличить военно-морское превосходство Великобритании.
То, что делало корабль Его Величества Dreadnought («Неустрашимый»){66} почти непотопляемым, не имело отношения к его броне. Это был самый грозный боевой корабль своего времени благодаря технологическим достижениям, позволившим сочетать самые большие в мире корабельные орудия и самую высокую скорость движения судна. Основная система вооружения состояла из десяти 12-дюймовых орудий, каждое из которых могло с большой точностью отправлять 850-фунтовый{67} снаряд на расстояние до 10 000 ярдов{68}. Вообще же максимальная дальность стрельбы составляла 20 000 ярдов. Залп из всех 10 пушек обрушивал на противника свыше четырех тонн стали и мощной взрывчатки.
Даже небольшое увеличение диаметра ствола очень сильно влияет на мощь и дальнобойность орудия. 9,2-дюймовые{69} пушки, распространенные на линкорах в эпоху до появления дредноутов, имели эффективный радиус поражения меньше 4000 ярдов{70} и несли гораздо меньший заряд. Эти устаревшие пушки казались жалкими дробовиками по сравнению с орудиями Dreadnought, который мог легко поразить вражеские корабли, оставаясь далеко за пределами досягаемости неприятельского оружия.
Чтобы выжить, вражеским линкорам, оснащенным сравнительно небольшими 9,2-дюймовыми пушками, требовалось подобраться к Dreadnought совсем близко, попав в мертвую зону действия его орудий. Но Адмиралтейство добилось, чтобы это невозможно было проделать. Массивные паровые турбины позволяли кораблю развивать скорость до 21 узла (24 мили{71} в час), недоступную для всех прочих крупных боевых кораблей, бороздивших тогдашние океаны. Следовательно, Dreadnought имел возможность единолично диктовать дальность боя. Благодаря преимуществу в скорости он мог топить вражеские корабли, не подвергаясь опасности угодить под их снаряды. Такую битву можно было даже назвать нечестной.
Dreadnought, по сути, переводил в разряд устаревших линкоры всех предыдущих моделей. Казалось бы, для Великобритании это было только выгодно, однако здесь по определению крылся подвох. Теперь всем морским державам срочно понадобились дредноуты — и военно-морское превосходство Британии внезапно съежилось до одного-единственного корабля. Гонка военно-морских вооружений возобновилась с новой силой.
Германия имела сравнительно ограниченный доступ к морскому побережью, и колоссальные размеры Dreadnought дали Адмиралтейству дополнительное преимущество перед немцами по части кораблестроения: Британия могла выиграть кое-какое время. Оснащенный мощными орудиями скоростной линкор длиной 527 футов{72} и водоизмещением свыше 20 000 тонн был спущен со стапелей в декабре 1906 г. Весьма важный факт: осадка этого новоявленного морского замка (минимальная глубина, в условиях которой он мог передвигаться) составляла почти 30 футов{73}. Тирпиц сознавал, что это было слишком глубоко для Кильского канала, по которому немецкий флот перемещался между Северным и Балтийским морями.
Так что Германия на время замерла в нерешительности. Многие немецкие адмиралы не слишком ценили большие корабли и не желали менять существующие кораблестроительные планы. Но фон Тирпиц понимал, сколь важную роль будут играть такие плавсредства, и знал, что немецкому флоту необходимо обзавестись новинками под стать недавно спущенному на воду британскому монстру. Он распорядился приостановить все строительство на немецких верфях. Под его руководством, потратив миллионы марок и больше года усилий, Германия углубила дно Кильского канала, чтобы по этой водной артерии могли ходить ее собственные корабли дредноутного класса.
Достижения в сфере военно-морских технологий влияли на решения немецких властей по поводу бюджетных расходов и международной политики, однако немаловажным фактором здесь являлось и поведение самого Вильгельма II. Начиная с 1906 г. он попадал в бесчисленные личные и дипломатические передряги, что отражало агрессивность и непредсказуемость его натуры — и ослабляло его позиции даже в собственном правительстве. Влияние кайзера падало, и он уже не мог с прежним успехом добиваться от рейхстага той поддержки, без которой Германия неминуемо отстала бы от Великобритании в дредноутной гонке. Эта перемена в направлении стратегического развития немецкого флота совпала по времени с одной заманчивой возможностью, которая сделала Рудольфа Дизеля незаменимой фигурой в глазах отчаявшегося кайзера.
В мае 1906 г. вокруг имени Вильгельма произошел скандал личного характера. По Берлину поползли опасные слухи. А к октябрю 1907 г. в стенах императорского дворца разразился полномасштабный кризис.
Гомосексуальность считалась в тогдашней Германии уголовным преступлением. Одно только обвинение в ней могло оказаться смертоносным для представителей ряда профессиональных и социальных кругов.
Граф Филипп фон Эйленбург был высок и красив, с большими глазами и аккуратно подстриженной бородкой. Он сторонился военной карьеры, предпочитая дипломатическую стезю. Филипп в 39-летнем возрасте познакомился с 27-летним будущим кайзером. Они стали близкими друзьями.
Фили (как называл его Вильгельм) играл на фортепиано, распевал баллады, рассказывал увлекательные истории — был весьма приятным компаньоном, что и говорить. По признанию Вильгельма, граф «словно озарял потоком солнечных лучей мрачную рутину жизни»[120].
Фридрих фон Гольштейн, министр иностранных дел Германии, сознавал, что на него взвалили основную долю ответственности за недавний провал дипломатических усилий страны в Марокко. Уязвленный дипломат заподозрил, что именно Эйленбург втайне пытается еще больше подорвать его репутацию в глазах кайзера. В ответ он обнародовал составленный государственной полицией в 1880-х гг. список предполагаемых гомосексуалистов, куда входил и граф Филипп. Министр потребовал официального расследования. Последовавшие изыскания вскоре привели к тому, что в ближайшем окружении Вильгельма появилось еще несколько мужчин, подозреваемых в гомосексуальности.
В октябре 1907 г. Вильгельм пережил нервный срыв (первый из трех срывов предвоенного периода). В декабре он писал одному из друзей: «Год выдался чрезвычайно тяжелый, он послал мне бесчисленные переживания. Доверенный кружок друзей внезапно распался… из-за высокомерия, клеветы и лжи. Ужасно наблюдать, как имена твоих друзей полощут во всех сточных канавах Европы, не будучи способным помочь им и даже не ощущая за собой права оказать такую помощь{74}»[121].
Между тем слепая одержимость Вильгельма II идеей военно-морской мощи продолжала вносить сумятицу в европейскую дипломатию. Германия со времен Бисмарка наслаждалась Тройственным союзом с Австрией и Италией, тогда как другие великие державы вечно грызлись между собой. Франция пребывала в изоляции, а Британия с Россией презирали и подчас ненавидели друг друга — на протяжении многих лет эта ненависть лишь укреплялась из-за личной неприязни королевы Виктории ко всем русским.
Когда Франция и Россия образовали Двойственный союз, Германия не увидела в этом особой угрозы для своей военной машины. Она не утратила уверенности в себе и когда на рубеже веков Британия решила выйти из своего «блестящего одиночества», обратившись к Германии с предложением об альянсе. Благодаря этому предложению Вильгельм получил шанс провернуть комбинацию, которая могла бы гарантировать его стране господствующее положение на всем континенте. Но он отверг идею Чемберлена, что в конечном счете вынудило Британию заключить официальные дипломатические соглашения с Японией и Францией.
Случилось то, что Вильгельм когда-то посчитал «невозможным». 31 августа 1907 г. министры из Лондона и Санкт-Петербурга подписали Англо-русское соглашение. Враждебность между Британией и Россией в свое время служила одним из краеугольных камней бисмарковской стратегии. Безрассудное соревнование с Королевским флотом по военным расходам, в которое Вильгельм втянул свою страну, свело вместе две державы, находящиеся к востоку и к западу от Германии. Теперь Германия могла считать надежным союзником лишь Австрию.
Вскоре после подписания Англо-русского соглашения, в октябре 1908 г., Вильгельм дал интервью английской газете The Daily Telegraph. Его слова возмутили власти почти всех стран Европы и Азии. Темой беседы стали англо-немецкие отношения.
Руководители газеты, симпатизировавшие Вильгельму, были убеждены (как и советники кайзера, а также он сам): если британская публика узнает, сколь сильно Вильгельм в действительности ее обожает, одного этого будет достаточно, чтобы отношения между двумя великими державами наладились. Но в пространном интервью вылезли на первый план весьма запутанные чувства кайзера к Британии, в том числе досада. Делу не помогли несколько фактических неточностей, которые он допустил в своих высказываниях и которые задели Британию, Россию, Францию, а особенно Японию.
По поводу Великобритании Вильгельм брюзжал, что британские подозрения касательно амбиций Германии — «личное оскорбление» для него. Он жаловался, что царящее среди англичан незаслуженно враждебное отношение к немцам лишь затрудняет его мирные усилия, ибо из-за этого большинство немцев стали с неприязнью посматривать на англичан.
Далее он заявил, что восемью годами ранее, во время Англо-бурской войны, Франция и Россия предложили Германии союз, с тем чтобы эти три державы смогли навсегда сокрушить Британию, но Вильгельм не принял это предложение. Представители Франции и России, прочитав в The Daily Telegraph его неприличное утверждение, отрицали правдивость этой истории, назвав ее нелепой выдумкой.
Стараясь успокоить тревогу британцев насчет немецких кораблей, Вильгельм настаивал, что истинная цель Германии в данном случае не конфликт с Королевским флотом, а защита своих далеко простирающихся колониальных интересов, особенно на Дальнем Востоке. Он подчеркнул, что там растет могущество Японии и что Германия должна быть «готова к разного рода неожиданностям» на востоке. Это, разумеется, очень обеспокоило Японию, задавшуюся вопросом, какие неожиданности имел в виду кайзер.
А вот в Британии сразу поняли, что это заявление Вильгельма лишь отвлекающий маневр. Немецкий флот почти не присутствовал в Тихом океане. Вся его мощь концентрировалась в Северном море, на пороге самой Великобритании.
Интервью тут же породило самые скверные последствия для кайзера. На него страшно разозлились даже немецкая общественность и рейхстаг. У себя в Англии лорд Эдвард Грей{75} отмечал: «Германский император подобен линкору, мчащемуся на всех парах без руля и без ветрил. В один прекрасный день он непременно напорется на что-нибудь, и это обернется катастрофой»[122].
Замечание Грея оказалось пророческим. Впрочем, он не принял во внимание один из определяющих элементов кайзеровского характера. У Вильгельма II все-таки имелся руль. Правитель в точности знал, к чему стремится: ему хотелось разместить так называемый Флот открытого моря (основную часть разросшегося военно-морского флота Германии) в Северном море. Одержимый этой идеей, он предполагал, что перед ним как-то расступятся корабли всех прочих держав, особенно британские. Размышляя позже о немецкой внешней политике того времени, Черчилль отмечал, что Вильгельм питал наполеоновскую страсть к захвату территории, но надеялся достичь этой цели, не сделав ни единого выстрела.
Великобритания — благодаря своему богатству и географическому положению — требовала поддержания лишь почти минимального постоянного контингента сухопутных войск{76}[123]. А значит, парламент мог выделять огромные ресурсы на строительство дорогостоящих дредноутов. Этот капитал вливался в давно сложившуюся инфраструктуру британского кораблестроения, которая весьма эффективно выпускала огромное количество боевых кораблей, обгоняя все прочие военно-морские силы мира.
А вот Вильгельм находился в совершенно иных обстоятельствах. Он обнаружил, что теперь его с обеих сторон теснят на континенте Франция и Россия, которые все больше сближаются друг с другом и при этом делаются все враждебнее по отношению к Германии. Для Вильгельма оказалось жизненно важно устроить так, чтобы его страна стала обладательницей самой сильной армии в Европе. С таким финансовым бременем он больше не мог позволить себе играть с Британией в догонялки в гонке дредноутов. Однако Вильгельм не оставил свою крайне амбициозную идею, что Германия должна обрести большое влияние в Северном море и на всех океанских просторах.
Тогда-то адмиралы и показали ему еще один возможный метод обретения контроля над морями. Вовсе не с помощью крупных боевых кораблей, а посредством коварного смертоносного оружия, которое скрытно движется под водой. На протяжении первого десятилетия XX в. эта смена стратегического курса немецкого флота постепенно сделает фигуру Рудольфа Дизеля одним из важнейших элементов системы военного планирования в Германии.