В один из летних дней 1904 г. Рудольф Дизель взошел на борт сверкающего немецкого пассажирского лайнера «Кайзер Вильгельм II». Это скоростное трансатлантическое судно длиной больше 700 футов{55} и водоизмещением свыше 19 000 тонн предлагало пассажирам первого класса невиданную роскошь, составлявшую ошеломительный контраст с аскетическими условиями, царившими в третьем классе. Но все пассажиры, в том числе и Дизель, могли насладиться несравненной скоростью лайнера. В 1904 г. «Вильгельм» удостоился Голубой ленты — награды, присуждаемой пассажирскому судну, которое быстрее всех пересечет Атлантический океан в восточном направлении.
Проглотив разочарование от прохладного приема «Солидаризма», Дизель направлялся в Нью-Йорк. Ему очень хотелось навестить своего партнера Буша и собственными глазами увидеть юную страну, становящуюся все более могучей.
Вечный студент и ученый, он вел дневник, однако то была не обычная для большинства хроника повседневных событий и впечатлений. Дизель убористо исписал почти 200 страниц размышлениями об Америке, старательно разбив их по тематическим категориям: искусство, образование, экономика, люди, города, железные дороги, корабли, гостиницы, выставка в Сент-Луисе[112].
Эти проницательные и порой весьма забавные наблюдения появляются в дневнике уже в ходе путешествия через Атлантику. Рудольф тщательно регистрировал координаты судна на всем протяжении пути, фиксировал ежедневное потребление угля пароходными топками, отмечал численность экипажа и количество кочегарных человеко-часов, рассчитывал скорость лайнера. (Пароход «Претория», значительно меньших размеров, двигался со средней скоростью 11,89 узла{56} и совершил трансатлантическое плавание с востока на запад за 11 дней, 10 часов и 21 минуту. «Кайзер Вильгельм II» развивал среднюю скорость 23,5 узла{57} и преодолел то же расстояние вдвое быстрее.)
С неменьшим удовольствием Дизель размышлял о пассажирах, оказавшихся вместе с ним на борту. В те времена путешествия через океан становились все доступнее, и в Америке вошли в моду плавания в Старый Свет — чтобы поработать, поучиться, провести отпуск и даже, может быть, подыскать себе жену или мужа. Увлеченно наблюдая за поведением множества плывших вместе с ним американцев, Дизель отмечал: «Все незамужние дамы, обучавшиеся в том или ином немецком университете (медицине, патологии, языкам) и потому считающие себя весьма учеными, тщатся выглядеть оригинальными. Во всех уголках идет флирт, на палубе затевают всевозможные игры».
Штормы и морское волнение сильно сказывались на состоянии многих пассажиров, особенно детей: «Трогательные семейные сцены на промежуточных палубах, особенно во время приступов морской болезни, когда вся семья норовит сгрудиться вокруг одной подушки. Сущий муравейник, мужчины, женщины и особенно дети повсюду валяются на палубе, предпочитают вымокнуть [из-за шторма], а не заползать обратно в каюту». Но непогода миновала, море успокоилось, и настроение улучшилось. «В хорошую погоду — веселые игры и меланхоличное исполнение национальных песен, в особенности почему-то по ночам… Летучие рыбы, киты, облака интересной формы, небо красивее, чем в горах».
В этих дневниковых записях перемежаются холодные наблюдения над механическими процессами и добродушные заметки о человеческих причудах — иногда то и другое записывается Дизелем на соседних страницах. Этот разнобой дает представление о той легкости, с которой Рудольф перемещался между науками и искусствами, — она воплощала в себе его убежденность в неразрывной связи этих двух сфер. Дизель представляет собой редкий пример человека, совмещавшего качества практичного дельца и мечтателя. Он размышлял не только над вопросом «как?», но и над вопросом «почему?».
Сойдя на берег в одном из нью-йоркских портов, Дизель двинулся от причала вглубь города, пробираясь через толпы иммигрантов, а также местных дельцов, жаждущих нанять рабочих подешевле. Его сразу же поразили прекрасные мосты города. Бруклинский мост, прославленный шедевр инженерного мастерства, открылся за 21 год до этого — в 1883-м. Долгое время он считался самым длинным в мире мостом подвесной системы, но за несколько месяцев до прибытия Дизеля, в конце декабря 1903 г., пальму первенства у него перехватил Вильямсбургский мост, также выстроенный в Нью-Йорке.
В этот приезд Дизель посетил Торонто, Филадельфию, Питтсбург, Вашингтон, затем отправился в Чикаго и Сент-Луис и даже забрался далеко на запад — в Сан-Франциско. Его меткие и подробные дневниковые записи — одно из самых ценных и откровенных свидетельств об американской жизни рубежа веков. Они показывают, что вещи и люди, с которыми встречался Рудольф, вызывали в нем самые разные чувства, забавляя, поражая, ужасая, восхищая.
Дизель подметил в американцах качество, которое назвал «принцип утилитарности», пояснив, что они «не терпят ничего поверхностного». Он с уважением относился к проявлению этой черты во многих областях жизни — как и следовало ожидать от инженера, вечно размышляющего об эффективности. Но когда обнаружил, что американская сосредоточенность на пользе затрагивает даже искусство, путешествия и досуг, счел ее куда менее достойной восторга. Ему показалось, что всепоглощающая зацикленность на «индустриальном» чрезмерна и очень нарушает равновесие человеческого существования. Дизель посвящал свою жизнь и работу преодолению разрыва между искусствами и науками и начинал подозревать, что в Америке времен экономического подъема (какой он застал ее в 1904 г.) слишком слабые связи между этими двумя сферами. Он писал: «Можно сказать, что главное внимание здесь [в США] уделяют экономии времени и денег, поскольку тут редко высказывают заботу о чем-либо еще. Подобно тому как мы [в Европе] ходим по музеям и галереям, в Америке посещают заводы, фабрики и другие промышленные предприятия».
Дизель отметил, что многие из предприятий, которые он посетил, оборудованы «опоясывающими внутренними балконами для посетителей, чтобы те не мешали рабочим». Людям хотелось вблизи увидеть, как идет работа на заводах. В Новом Свете промышленность сама являлась своего рода галереей, активно действующим музеем. Дизель с одобрением писал: «Здесь имеются обширные столовые для рабочих, с красиво накрытыми столами (обед для женщин — бесплатный, для мужчин — 10 центов), огромный театр, большой лекционный зал, рабочие могут посещать их бесплатно; в этих же помещениях проводятся школьные занятия и клубные встречи». Под впечатлением от американской гигиены (даже среди рабочего класса) он отметил в дневнике явное преимущество, которого лишены европейские рабочие: «Чудесные ванны и душевые, к тому же управляющие одобряют мытье в рабочее время, в общей сложности по 1 часу в неделю».
Огромный контраст со Старым Светом так и бросался в глаза, куда бы Дизель ни смотрел. Самым неприятным сюрпризом для него стали первые проливные дожди, которые обрушивались на эти юные американские города и мегаполисы: как выяснилось, городские планировщики плохо сконструировали систему канализации и отвода сточных вод. На протяжении визитов в Нью-Йорк и Сан-Франциско Дизель наблюдал, как «целые районы города на несколько дней оказываются затоплены», отмечая, что «совершенно невозможно пробраться по этим лужам стоячей жижи». Впрочем, никто бы и не стал пытаться пересечь этот «океан фекалий».
Путешествуя на Запад по железной дороге, он писал о местных городах: «В деловом центре всех этих поселений царят чудовищные условия. Мостовая в самом жалком состоянии, за ней явно никто не ухаживает, и по ней почти невозможно проехать на конной повозке… Телефонные и другие провода беспорядочно свисают с грубо обтесанных покосившихся столбов или просто с деревьев. Все это создает весьма неприглядную картину. Улицы почти не чистят… для здешних жителей они служат и местом работы, и складом, повсюду грязь и обрывки бумаги».
В Париже, Лондоне и Берлине было принято строить здания из камня и кирпича, но в Америке, как заметил путешественник, основным строительным материалом служила древесина, поскольку страна изобиловала лесами. Европейский взгляд поражало это повсеместное использование дерева. Американцы явно предпочитали возводить свою инфраструктуру побыстрее (сколотить домик из досок обычно проще, чем сложить его из камня), и Дизель сделал вывод, что «основная черта американцев — страх пожара».
Он отмечал, что гостиницы, попадавшиеся ему на всем протяжении пути через континент, ежедневно устраивали пожарные учения; кроме того, каждый номер был обеспечен «гладкими веревками, чтобы постоялец мог выбраться по ним из окна в случае огня». Железные пожарные лестницы покрывали фасады гостиниц и даже самые красивые жилые дома.
Перемещаясь из города в город, Дизель снова и снова подмечал: «Везде железные лестницы на внешних стенах, всякого рода пожарные лесенки, легкодоступные водяные магистрали, сигнализация, гидранты на улицах — и все равно везде постоянно пожары, куда ни взглянешь. Пока мы были в Чикаго, там сгорел один из театров. В Торонто в апреле выгорел целый квартал. Из окна поезда повсюду видишь сгоревшие дома. Неудивительно, ведь тут строят из бревен и досок».
О стремительно строившихся городах американского Запада рубежа веков он писал: «Ужасная деревянная архитектура Сан-Франциско (и многих других больших городов), жалкая имитация классического стиля. Коринфские и дорические колонны, тысячи всевозможных архитектурных форм, целиком сделанные из дерева (кипариса), заказанные по каталогу. Почти все дома — просто деревянные коробки, если не считать жилищ самых богатых людей, а также некоторых контор, лавок и общественных зданий».
Американцы привыкли к быстрому и легкому началу всех дел, в этом Дизель скоро увидит препятствие для распространения своего двигателя. Изобретение работало лучше, чем моторы конкурентов, но его изготовление требовало больше времени и затрат — и материалов более высокого качества. Самые примитивные двигатели на основе цикла Отто можно было делать дешевле и быстрее, хотя они требовали частого текущего ремонта, сильно дымили и нередко становились причиной опаснейших пожаров.
Проблема загрязнения окружающей среды беспокоила Дизеля еще с лондонских дней. Поднявшись на один из американских небоскребов, он увидел, что «почти каждый дом имеет гигантскую трубу, из которой валит дым, и отдельную толстенную трубу для отвода пара. Эта смесь черного дыма и белых облаков довольно типична для каждого крупного американского города. Она покрывает его неописуемым дымно-туманным саваном».
Он с радостью обнаружил, что в чикагском отеле Auditorium имеются паровые машины вертикального типа общей мощностью 5000 лошадиных сил, напрямую соединенные с «динамо-машинами и насосами» и обеспечивающие энергией всевозможные системы освещения, лифты, стиральные машины, электрические гладильные машины, «колоссальные противопожарные разбрызгиватели», а также создают нужное давление в водопроводе для постояльцев, живущих на верхних этажах.
Во всем этом поспешном, зачастую непродуманном и каком-то произвольном развитии американской инфраструктуры Дизель сумел разглядеть уникальный потенциал Соединенных Штатов. С методичностью инженера он постоянно выражал в дневнике тревогу по поводу отсутствия планирования в вечной американской погоне за возможностями, которые достались этому народу благодаря безбрежным неосвоенным пространствам, до нелепости изобильным ресурсами, и почти полному отсутствию законодательного регулирования. Но он знал по опыту: подобная беспорядочность — вполне естественное дело, присущее всякому масштабному проекту на начальном этапе. Он увидел здесь шанс — гораздо более заманчивый, чем где-либо в Европе.
Наблюдения Рудольфа над жителями городов США чем-то напоминают остроумные замечания посетителя зоопарка, с усмешкой разглядывающего экзотических животных. Даже в крошечных городках ему непременно попадалась гостиница, а также множество салунов «с завсегдатаями самого свирепого вида».
Глядя на типично американские ухищрения, предпринимаемые в погоне за быстрой наживой, он подметил еще одно различие между Америкой и Европой: «Гостиничные вестибюли здесь — словно зал фондовой биржи или даже какая-то рыночная площадь. Здесь полно всевозможных киосков; здесь торгуют газетами, сигарами, сувенирами и т. п.; здесь имеются парикмахерская, бар, чистильщик обуви, лавка газированных напитков и аптека».
Некоторая грубость проявлялась даже в тех, чья почтенная наружность, казалось, не позволяет этого предположить. Войдя в банк, Дизель увидел справа на стене плакат, на котором были нарисованы два явных злодея; сообщалось, что они разыскиваются по обвинению в грабеже и убийстве. Наш утонченный и безупречно одетый гость из Германии прошел вглубь помещения. За прилавком сидела кассирша, милейшая с виду старушка. На столе перед этим божьим одуванчиком лежали два заряженных револьвера, до которых она могла легко дотянуться — и которые явно готова была пустить в ход, если возникнет такая необходимость. У себя на родине Дизель, человек традиционного воспитания, испытал бы нешуточное замешательство, даже просто увидев, как женщина едет на лошади в мужском седле. То, что на американском фронтире частенько можно встретить вооруженную старушку, стало для него еще одним подтверждением: Америка — совсем другой мир.
Из банка Рудольф вышел на улицу, лишенную тротуаров, — она была бы совершенно непроходимой, если бы не доски, брошенные в самые глубокие лужи. Он кое-как добрался до станции и сел на поезд. Кондукторы, по американскому обыкновению, были вооружены до зубов.
Состав углубился в дикие края Орегона и Вашингтона. Путешественник наблюдал «колоссальные» пожары, бушевавшие вокруг. На сотни миль небо было затянуто дымом, и в ноздрях надолго застревал запах гари. Дизель с ужасом писал об этой «напрасной трате» лесов и об их «ужасающем уничтожении».
Однако он нашел, что сама конструкция железных дорог здесь превосходна. Вагоны катились тише, чем в Европе, и «рельсы соединены весьма плотно, а шпалы уложены по меньшей мере вдвое чаще».
Но и тут он обратил внимание на то, что для американцев важнее функция, тогда как для европейцев — форма. В европейской железнодорожной системе ему виделась романтика, так и звавшая посвятить целый отпуск путешествию на поездах. Америка — совсем другое дело: «Вагоны вовсе лишены амортизаторов. Мужчины, женщины и дети спят в одном и том же вагоне, иной раз по трое на одной койке. Туалеты крайне тесные из-за избытка багажа, многие чемоданы втиснуты в самые узкие места. „Вагон-ресторан“ при пульмановском спальном вагоне — один-единственный служитель, подающий лишь консервы, словно мы едем на автобусе в горы». И, пожалуй, его главная претензия: «Никаких спиртных напитков!»
Станции и вокзалы не предназначались для комфортного пребывания — они служили просто для остановки поездов и продажи билетов. Рудольф писал: «Железнодорожные станции ужасны, сделаны из грубых досок и железа, покрытого ржавчиной в палец толщиной. Никто не подает сигнал отправления, никто не объявляет станции. Никаких тротуаров и подземных переходов, так что публика перебирается через пути как кому вздумается, и никого это не беспокоит. Все мочатся, где захотят, — пассажиры, железнодорожные служащие, носильщики и т. п. Вокруг полный хаос».
Пробираясь со станции в центр того или иного города, Дизель отмечал: «На улицах вас то и дело пихают локтем под ребра. Все постоянно плюются, беспрерывно курят, жуют табак. Вестибюли гостиниц смахивают на грязные бары, в дверях торчат какие-то сомнительные личности. Здесь вечно кладут ноги на стол, даже в присутствии дам».
С веселым недоверием Дизель смотрел, как американцы едят: «Еда. Столько перемен блюд, сколько пожелаете, громадные порции, отсюда манера поглощать массу пищи в произвольных сочетаниях. К каждой трапезе — мороженое, в перерывах — тоже, как легкая закуска. Часто мороженое подается дважды в течение одной и той же трапезы: в середине и в конце».
Более озабоченным тоном он отметил распространенность консервов (не самой здоровой пищи) в рационе большинства американцев. Рудольф винил в этом культуру массового производства и монополистов. Ему представлялось, что влиятельные финансисты способны устроить вертикальную интеграцию разных отраслей, чтобы контролировать рынки, а затем обречь американских потребителей на весьма ограниченный выбор продуктов. Он и сам чувствовал, что его пытаются подчинить своей воле монополистические силы. Дизель писал: «В Йеллоустоуне кошмарные гостиницы, целыми днями одни консервы — безжалостная эксплуатация со стороны производителей продовольствия, которые заодно еще и основатели гостиничных корпораций. Моргановский [компании J. P. Morgan] чернослив в каждой йеллоустоунской гостинице, потому что Морган [один из акционеров сети гостиниц] закупил огромную партию этого сухофрукта. Те консервы, которые он уже год не может сбыть с рук, теперь доставляются в его гостиницы»{58}. Деловая практика Моргана сама по себе казалась предосудительной, однако заморского гостя не меньше волновали вкус продуктов и их польза для здоровья. «Половина Америки питается лишь консервами! — писал он, добавляя: — Монополисты попросту травят людей… даже картофель фри продается уже готовым, в специальных коробочках».
Даже в маленьких городках обязательно имелся «более или менее хорошо укомплектованный хозяйственный магазин». Дизель полагал, что каждый владелец такого заведения — «будущий главный миллионер города». Он отмечал, что многие «примитивные лавчонки» в этих городках «продают всё понемногу, по мере того как удается раздобыть те или иные вещицы». Его забавляло американское пристрастие к разного рода товарам из Старого Света: он подметил, что некоторые из этих примитивных лавочек торгуют «невостребованным товаром из других стран, особенно из Германии, залежавшимся там на полках, порой заламывая совершенно непомерную цену».
Он сознавал, что дурное здесь уживается с хорошим, что здесь зачастую придают слишком большое значение функции в ущерб форме. Америка целенаправленно смотрела в будущее, сконцентрировавшись на одной цели, словно некая акула. Дизель признавал, что в этом кроется рецепт успеха. Вместе с тем американцам приходилось отказывать себе во многих невинных радостях и мелких повседневных роскошествах, которые так ценились в Европе. Рудольф отлично понимал этот компромисс.
Американское городское планирование образца 1904 г. Дизель счел слишком непродуманным, а жителей центров — сущими питомцами зоопарка, но к экономике страны он отнесся иначе. Путешественник выделил те элементы, которые следовало бы перенять Европе, и те, которых ей следует избегать.
Он с одобрением указывал: «Высокое жалование широких масс — главное объяснение экономического успеха Соединенных Штатов». Он полагал, что Европа только выиграет, если позаимствует эту тенденцию к предоставлению более высоких зарплат. Впрочем, тут же (казалось бы, противореча сам себе) заявлял, что главный источник неэффективности американской экономики — профсоюзы.
Рудольфу хотелось, чтобы компании хорошо платили своим работникам: это было и благородно, и благоразумно. Однако он желал, чтобы источником повышения зарплат служил здравый смысл работодателя, а не профсоюз, который иначе оказался бы в положении, позволяющем проталкивать целый ряд дополнительных — и бестолковых — условий. В сознании Дизеля вообще уживались противоположные воззрения. Не совсем понятно, как назвать их обладателя. Разве что «утопическим капиталистом».
Став свидетелем американского процветания, Дизель сокрушенно замечал, что «европейский рабочий получает лишь прожиточный минимум, он редко может скопить хоть что-то. Американский же рабочий получает гораздо больше минимума, он может немало откладывать, большинство так и поступают».
Дизель сочувствовал американским коллегам, которых по рукам и ногам связывали неразумные требования профсоюзов. Он обращал особое внимание на тяготы, с которыми столкнулся его друг Адольф Буш: «Все рабочие сент-луисских пивоварен — члены профсоюза. Буш не может, к примеру, лично выбирать, кого нанимать: он вынужден брать тех, кого ему направляет профсоюз. Каждое увольнение расследует организация. Если сочтут, что работника уволили неоправданно, Буш обязан взять его обратно, иначе никого не получит на это место».
Хуже того (изобретателю это пришлось особенно не по душе) — «более совершенные и новые машины бойкотируются профсоюзами. Некоторые станки, которые сэкономили бы время при производстве обуви, рабочие отказываются устанавливать. Бушу не позволяют устроить так, чтобы на его заводах бутылки делали с помощью сжатого воздуха: он вынужден{59} придерживаться старого процесса, осуществляемого вручную. В вашингтонской национальной типографии есть великолепные станки для печатания бумажных денег, однако и там приходится печатать их вручную, а станки простаивают».
Такому человеку, как Дизель, который на каждом шагу стремился к повышению эффективности, эта неспособность принять новую технологию казалась просто кощунственной.
Но его стремление к эффективности не было абсолютным. Столь же упорно он стремился к качеству. Как полагал Дизель, механизированное производство должно приходить на смену ручному лишь в тех случаях, когда получается продукт такого же или более высокого качества. На фоне буйного роста американской экономики он не без юмора приводил три примера неудачного перехода к машинам. Дизель писал, что в Америке есть «чудесные пекарни со своими мельницами, но хлеб там совершенно несъедобный; чудесные компании, делающие пироги, но пироги у них получаются отвратительные; чудесные мебельные фабрики, но они выпускают чудовищную мебель».
Он посмеивался и над простодушными маркетинговыми схемами, кричащими со всех рекламных щитов, которые красуются у входа почти во всякий магазин розничной торговли.
«Практически во всех магазинах, даже в очень хороших, указаны две цены, например:
Стоимость: $5.
Цена продажи: $3.
И публика попадается на такое мошенничество».
Но главное внимание Дизель обратил на могучий, первобытный, совершенно нерастраченный потенциал Америки. Со временем он полюбил эти безбрежные возможности для прокладки шоссе и железных дорог, призванных связать воедино изобилие ресурсов и полное энергии население, которое словно бы не желало обуздать себя никакими заранее установленными рамками. Такая страна отлично подходила Дизелю, с давних пор страстно желавшему искоренять неэффективность, обращать минусы в плюсы и (как ему виделось в грезах о будущем) изменять социальную ткань, чтобы она отвечала его «прекрасной мечте». Америка будет занимать его мысли до конца жизни.