Хотя западная половина империи, уже семьдесят лет не подвергавшаяся вторжениям варваров, создавала видимость благосостояния, во время своего молниеносного продвижения из Галлии во Фракию Юлиан успел заметить за этой обманчивой картиной слабость во всех проявлениях ее жизни. Однако состояние восточной половины империи было воистину плачевным. Халкедонский трибунал открыл картину разложения армии. Чиновники писали в своих отчетах о дезорганизации во всех сферах. Вскоре у Юлиана стало складываться впечатление, что империя напоминает некое парализованное тело. Его двоюродный брат, увязший в войнах с внешними врагами или междоусобицах, со всей характерной для него самонадеянностью поручил управление государством группе своих фаворитов, оказавшихся недостойными доверия. На всех уровнях административного механизма установившимся способом его действия стал подкуп со стороны отдельных граждан. Таким образом, лишенные всякой инициативы местные органы превратились в орудия центра, откуда и получали деньги. Картина была удручающа. Общественная казна без денег. Общественные здания в запустении. Залы для заседаний обветшали. Храмы разрушены. Мастерские приходили в негодность из-за отсутствия работы. Зрелища, даваемые на ипподромах, служили удовлетворению отвратительных вкусов народа, лишенного идеалов. На больших дорогах возвышались груды мусора, акведуки были неисправны, из открытых сточных канав поднималось такое зловоние, что лошади передвигались по дорогам с трудом. Новый социальный класс, зажиточные крестьяне, обогатившиеся за счет спекуляций, избегал принимать участие в общественной жизни, поскольку занятие общественных должностей было связано с непропорциональными расходами, а потому этот класс вымещал свою злобу за угнетение на деспотичных (ныне обедневших) патрициях, которые неохотно выполняли свои обязанности. И, действительно, городские советы, бывшие некогда, по выражению Либания, «душой города», теряя всякую тягу к творчеству, поскольку центр лишил их инициативы, превратились в обычных сборщиков налогов, зачастую коррумпированных. Стоявшие во главе их децемвиры (обремененные множеством обязанностей без вознаграждения, в результате чего их должность считалась наказанием) были обязаны предоставлять государству в качестве гарантии хорошего управления свои владения. Они собирали установленные налоги, экстраординарные подати, золото для императора. Они содержали и снабжали государственные закрома продуктами питания, необходимыми для армии и служащих. Они рекрутировали новобранцев и обеспечивали постоями проходившие воинские части. Словно всего этого было недостаточно, они же исполняли полицейские функции, объявляя розыск, арестовывая и содержа в тюрьмах преступников. Они же заботились о сохранности дорог и регулярном функционировании коммуникаций. Одним словом, на них лежали все хлопоты, а потому государственные должности справедливо сравнивали с принудительными работами. В итоге во время заседаний многие городские советники вместо того, чтобы предлагать планы по развитию городов, думали о том, как избавиться от этой неволи, вступив в армию или в какое-нибудь государственное учреждение, покинуть родной город, продав свое имущество, поступить на службу к какому-нибудь сильному правителю или вражескому государству. «Исправить такое положение было все равно, что заставить повернуть вспять течение времени», – образно высказался Биде. И тем не менее, веря в благосклонность богов, Юлиан пытался сделать это: он обладал верой, способной двигать горы. Время от времени ревностному поклоннику эпохи Антонинов и первых Флавиев мечта его казалась такой же достижимой, как путешественнику в пустыне кажутся реальными видения оазисов. А потому он принялся вместе со своими сподвижниками за огромную законодательную работу, уверенный, что сможет «повернуть вспять течение времени»…

Охваченный ностальгией по прошлому, Юлиан не забывал, что в классическую эпоху греческий «город» создал почву для неповторимого духовного и культурного расцвета, благодаря своему демократическому государственному устройству. Поэтому Юлиан обратил свое внимание на то, чтобы города получили административное самоуправление в юридических рамках империи, надеясь тем самым подготовить новое духовное возрождение. Издав ряд указов, Юлиан вернул инициативу народным собраниям. Епископов, монахов, священников, освобожденных Констанцием от «хлопот», Юлиан заставил восполнить недостающее. Он «влил новую кровь» в сословие патрициев, принимавшее участие в городском управлении, внеся в их списки (не взирая на происхождение) всех, кто мог нести на себе экономические тяготы. Таким образом, Юлиан сделал патрициями новых богачей и прихлебателей, которых изгнал из дворца. Всем тем, кто прибегал к защите могущественных лиц, желая избегнуть участия в общественных делах, а также тем, кто способствовал таковым ухищрениям, Юлиан пригрозил суровыми карами. Естественно, что, ограничивая привилегии, он должен был вызвать недовольство у тех, кто лишался их, и удовлетворить злорадство тех, у кого их не было, но как бы то ни было, эта демократическая мера – установление равных прав и обязанностей – позволила всем ощутить исполнение общественных должностей менее обременительным. В прошлом лица, переезжавшие из одного города в другой, были вынуждены исполнять общественные обязанности в обоих городах. Юлиан решил, что это несправедливо. Основным местонахождением гражданина считалось теперь место его проживания. От обязанности платить налоги Юлиан освободил ранее избиравшихся лиц, имевших обычное жилье или исполнявших свою должность в течение пяти лет; граждан, служивших солдатами или офицерами, или находившихся на какой-нибудь сенатской службе; астиномов по окончании их службы. Кроме того, он освободил от обязанности нести общественную службу граждан, имевших тринадцать детей, а главных лекарей – от обязанности городских лекарей. Для обеспечения успешного функционирования служб Юлиан установил тяжелые наказания для лиц, принимавших подарки и денежные взятки, тогда как для проработавших честно пять лет устанавливались почетные награды. Вообще все, кто имел доступ к государственным средствам, находились под постоянным наблюдением, будучи обязаны осуществлять непрерывно учет и составлять подробные отчеты, не имея при этом никаких поблажек налогообложения. В результате государственная казна наполнилась. Хотя Юлиан старался не вводить экстраординарных налогов, он всегда располагал достаточным количеством золота для монетного двора, о чем свидетельствует огромное число монет, выпущенных в столь краткий период его правления. Со злоупотреблениями в монетном деле он боролся столь упорно, что даже учредил особых контролеров для определения веса монет. Он чеканил новые монеты с изображение Зевса на одной стороне и орла на другой, как и советовал ему Максим. Насколько Юлиан стремился избежать растрат государственных средств, настолько же он старался тратить свои собственные деньги на различного рода филантропические мероприятия. Аммиан Марцеллин сообщает, что когда Юлиана спрашивали, где он прячет свои сокровища, тому нравилось отвечать словами Александра Македонского: «У друзей». В христианских городах было в обычае, что те, кто пользовался общественными угодьями, не платили арендной платы. Юлиан упразднил это правило, считая, что доходы, получаемые из этих источников, должны покрывать расходы на жертвоприношения, обряды и разного рода праздники. Тем не менее, он считал, что эта мера не должна распространяться на епископов, использовавших полученные таким образом средства на филантропические цели. Наконец, в связи с необходимостью получения средств для украшения городов Юлиан распорядился вернуть все незаконно занятые государственные земельные владения и сдавать их впредь в аренду после установления их подлинной стоимости. Правда, и другие императоры тоже старались усилить городские общины, о чем свидетельствуют, например, соответствующие статьи кодекса Феодосия. Однако другие императоры (как верно отмечает Биде) поступали так с целью сделать своих представителей орудиями удовлетворения своих личных потребностей, тогда как Юлиан поступал так с целью культурного развития городов. Он прилагал все усилия, чтобы напомнить городам со славным историческим прошлом об их былом блеске и тем самым побудить их воскресить это прошлое. Среди его корреспонденции находится множество похожих по содержанию писем, адресованных Афинам, Коринфу, Спарте, Александрии, Антиохии и другим городам. Хронисты эпохи Флавиев зачастую прославляли стремление Константина Великого и его сыновей основывать новые города, давая им стереотипные имена «Констанция» или «Константина», тогда как в действительности они только изменяли названия уже существовавших городов. Юлиан слишком чтил прошлое, чтобы увековечить свое имя столь неблагочестивым образом. Как известно, единственным основанным им городом был Басилинополь в Вифинии, увековечивший память его матери. А потому, выражая в свою очередь признательность за уважение Юлианом их самостоятельности, города высекали на общественных зданиях и памятниках слова благодарности, дошедшие до нас через века…

Как и во всех областях общественной жизни, так и в сфере коммуникаций немногие ради собственного удобства эксплуатировали тяжкий труд многих, превращаясь тем самым в их мучителей. Еще со времен Диоклетиана привилегированный класс – члены императорской семьи, высшие чиновники со своим штатом, гонцы со своими сопровождающими под предлогом, что они обязаны передвигаться по территории государства как можно быстрее, страшно злоупотребляли средствами государственных коммуникаций. В особенности гонцы, бывшие «глазами и ушами императора», желавшие выведать, что говорили путешественники на станциях и постоялых дворах, превращались в настоящих мучителей. Ситуация стала невыносимой, когда в разряд привилегированных путешественников были включены (в годы правления Констанция) клирики под предлогом, что они не должны были опаздывать на синоды. В результате население, проживавшее близ больших дорог, подвергались страшной эксплуатации, обязанное содержать дороги в порядке и снабжать станции транспортными животными и кормом для них. Дело дошло до того, что часто у крестьянина отнимали рабочую скотину для государственных повозок… Правда, Констанций попытался исправить это ужасное положение, однако всемогущая бюрократия всегда находила возможность замедлить приведение соответствующих указов в действие. Юлиан разрубил этот Гордиев узел. Он сразу ограничил число гонцов до семнадцати, которые должны были доставлять его указы, а не заниматься слежкой за гражданами. Гонцы были лишены сопровождающих, составлявших их охрану. Клирикам Юлиан запретил путешествовать на государственных повозках. За исключением префекта претория, все прочие государственные служащие должны были пользоваться обычными средствами передвижения. (Несколько позднее Юлиан позволил совершать двенадцать поездок в год приходским священникам, а также по две-три администраторам, чтобы те могли посылать в центр спешные донесения.) Естественно, наряду с другими, права на бесплатные поездки лишился и министр полиции. Нарушителям Юлиан пригрозил принятием суровых мер. Юлиан запретил перевозить на повозках крупные количества мрамора для украшения домов, определил расстояния между станциями, возложил на префектов контроль за начальниками станций и ревизорами, обязанными поставлять коммуникационные средства. Наконец, подробными распоряжениями Юлиан урегулировал содержание дорог и станций. Ограничительные меры вынудили чиновников, привыкших путешествовать с удобствами, покупать или нанимать повозки. Как всегда восторженный Либаний подчеркивает значимость этих достижений. У крестьян было теперь время пасти скот. Раньше для того, чтобы упрячь в повозку лошадей, нужно было двадцать человек, поскольку лошади падали с ног от усталости. Теперь же от безделья лошади стали норовистыми. Если даже принять во внимание, что Либаний мог слишком хвалить своего ученика, нельзя сомневаться в объективности Григория Назианзина, признававшего за своим противником право гордиться реорганизацией системы коммуникаций…

Чувство справедливости было в высшей степени свойственно Юлиану, еще в ранней юности испытавшему горечь несправедливости. В своем стремлении к справедливости, отождествляя себя с идеальным судьей, он зачастую рассматривал важные дела в Галлии. Подобно многим римским императорам, той же тактики придерживался Юлиан и взойдя на престол. В скромно украшенном дворце зачастую слышали взрывы гнева Юлиана, когда тот сталкивался с явной несправедливостью и обманом. Потому Григорий Назианзин и обвинял Юлиана, что ему недостает хладнокровия судьи, «поскольку сам он, казалось, страдал от несправедливости, за которую судил». Тем не менее, Аммиан Марцеллин особенно хвалит Юлиана за то, что «со всем жаром души своей проявлял он свое исключительное природное дарование, чтобы каждому воздать по справедливости, воспрепятствовать обману, покарать за злоупотребления». Может быть, порой Юлиан слишком углублялся в частную жизнь подсудимого, когда получал ошибочные сведения о его религиозных убеждениях, однако решения его всегда были объективны и справедливы. Зная о присущей ему слабости, заключавшейся в потере хладнокровия (ставшая особо чувствительной из-за пережитых несправедливостей душа побуждала его отождествлять себя с пострадавшим), Юлиан просил префектов и судейских коллег напоминать ему об этом и часто благодарил их по этому случаю. Аммиан Марцеллин рассказывает, что, когда адвокаты слишком громко аплодировали ему за то, что он вынес решение, руководствуясь законами логики, Юлиан живо ответил им: «Похвала ваша была бы мне приятна и даже лестна, если бы вы столь же ревностно призывали меня к порядку в случае, если бы я сделал нечто достойное осуждения…». Юлиан стремился активизировать суды и пересмотреть законодательство. «Закон – дитя справедливости», – говорит он в трактате «О царской власти». Поэтому он привлекал к ответственности спорщиков, если те проволочками затягивали разбирательство, и налагал тяжелый штраф на тех, кто соглашался на отсрочку продолжительностью более тридцати дней. Чтобы избавить префектов от чрезмерной занятости судебными делами, Юлиан позволил им поручать менее важные дела частным судьям. Законодательство было чудовищным по причине существования различных противоречащих друг другу положений, и потому некоторые законы были упразднены за ненадобностью, а другие заменены новыми (в особенности в области гражданского права), временно упорядочивавшими отдельные вопросы. Юлиан возвращал силу старым законам и обычаям и проводил кодификацию законов, которыми должны были руководствоваться суды.

* * * * *

Однажды Юлиана сильно развлекло появление в суде одного из тех гонцов, которых он удалил из дворца. Гонец явился в парадном облачении – с серебряным поясом, расшитыми наплечниками, в пурпурных сапожках. Судившаяся с ним женщина стала возмущаться, говоря, что своим внушительным видом бывший гонец пытается повлиять на судей, чтобы те вынесли решение в его пользу. Юлиан успокоил ее: «Не бойся, женщина. Этот человек подвязал свое платье поясом, чтобы легче пройти через грязь…». И, улыбнувшись, Юлиан вышел из зала.

Погожий день в конце весны делал его настроение еще более радостным. В трапезной его ожидали приглашенные на скромный обед Максим, Приск, Фемистий, Меморий и только что прибывший из Афин Гимерий. Когда Юлиан рассказал им о деле гонца, те, сочтя своим долгом разделить веселое настроение императора, рассмеялись. «И каково же решение суда?» – спросил Гимерий. «Гонец обязан вернуть женщине участок земли, который захватил только на том основании, что тот прилегает к его участку, большей площади, а также уплатить штраф в двадцать солидов за злоупотребление своим положением во дворце…» – ответил Юлиан. Максим, имевший слабость к афоризмам, сказал, поглаживая свою белоснежную бороду, что несправедливость любит переоблачаться… Продолжить однако он не смог, потому что кусочек оригана, добавленного для запаха в чечевицу, застрял у него в горле. Прочистив горло продолжительным кашлем, он повторил фразу, на этот раз уже закончив ее: «Несправедливость любит переоблачаться, потому что стыдиться предстать в своем естественном виде…». Все согласились. Юлиан весело глянул на Мемория: «Поэт Арат из Сол на Кипре, куда ты отправляешься наместником, рассказывает в своей поэме «Явления», что Справедливость удалилась на небо из-за оскорблений, которым подвергали ее бесчестные люди… Я пытаюсь, дорогие друзья, возвратить справедливость в мое царство. Благодарю вас за то, что своими советами вы помогаете моему делу…». Он поднял кубок с небольшим количеством мезийского вина и выпил за их здоровье. Любивший афоризмы Приск ответил словами мудреца Фалеса: «Трудно познать самого себя, легко советовать другому, сладостно достигнуть успеха. От всего сердца желаю тебе последнего, август…». Юлиан снова обратился к правителю Киликии: «И я желаю тебе того же, Меморий, поскольку ты едешь управлять трудной областью… Максим правильно сказал о несправедливости, друзья. А что вы скажете о жадности? Разве она не столь же коварна и лжива, коль порождения ее – несправедливость и коварство?». Известный своими администраторскими способностями Меморий решился показать своим прославленным мудростью сотрапезникам, что не уступает им в учености. «Длинные одежды становятся помехой телу, большое состояние – душе», – ответил он на намек императора изречением Сократа. В восторге от признания, выраженного эллинским изречением, Юлиан положил руку на плечо Меморию: «Пусть это станет девизом твоего правления, Меморий…». Сенатор Фемистий, прекрасно владевший искусством получать за свои энкомии императорам высокие звания и статуи, слушая с улыбкой собеседников, стал искать в глубинах своей беспредельной памяти какую-нибудь похвалу августу иного рода… Найдя наконец что-то подходящее, он освободил язык от необычайно вкусной луковицы и сказал, глядя на Юлиана орлиным взглядом: «Добрые правители – образы божьи, Юлиан… От имени всех присутствующих благодарю бога за твое присутствие в нашей жизни…». Все подкрепили эту похвалу оживленными жестами. При этом совесть друга и христиан и язычников была чиста, поскольку сказав «бога», а не «богов», он конечно же имел в виду бога галилеян, а не великого Зевса язычников…

Поскольку обед был, как всегда, скуден, ученые пытались приправить его деликатесами эллинской культуры. В какой-то момент Юлиан почувствовал, что в букете близких его друзей, который благоуханием своим делал приятнее скромно украшенный дворец, не хватает добродетельного Саллюстия и его любимого друга лекаря Орибасия. Вот уже несколько дней он ожидал их прибытия во дворец. Юлиан вспомнил об их отсутствии, и все сразу же нашли теплые слова, чтобы похвалить их, доставив ему тем самым удовольствие. Гимерий, всегда бывший в душе поэтом, заметил своим ласковым голосом, что отсутствующие друзья становятся еще более желанными, а отсутствующие враги – более опасными… Тогда софист Максим, который помогал своей мысли обращением к антитезам, сразу же вспомнил одного из своих врагов – Афанасия, епископа Александрийского. Своими проповедями с амвона этот нечестивец создавал большую опасность для всех, пребывавших во дворце… Услыхав имя Афанасия, все сразу же исполнились гнева за исключением Гимерия, который симпатизировал этому христианину, и Фемистия, который терпел его. Меморий сказал, что узнал от своих знакомых, прибывших недавно в Египет, что галилеяне оказали изгнанному прием достойный императора… Юлиан раздраженно прищурил глаза. И префекты в своих донесениях, – сказал он, – представляют епископа как великим возмутителем спокойствия. Он ожидал, что Афанасий возвратится исполненный гнева против изгнавших его ариан, однако тот стал придерживаться примирительной позиции по отношению к ним, чтобы снова сделать их своей паствой, проклиная всех в армии и администрации, кто верил в «ложных богов». Как видно, изгнание Констанцием и Константом, вовсе не вразумили его. «Маленький человечек» нуждался в более длительном изгнании…

Все, кроме Гимерия, рукоплескали угрозам августа. Фемистий, правилом которого было «никому не завидовать», был сенатором, представлявшим граждан империи независимо от религиозных убеждений… Впрочем, он придерживался сократовского «О тех, кого не люблю, предпочитаю молчать». Однако Меморий сделал резкое движение рукой и воскликнул: «Выгони христиан из администрации, август! Не могу видеть, как они окружают тебя, находясь в рядах императорской гвардии…». Максим, в котором уже проснулся софистический дух, спокойным жестом призвал правителя Киликии успокоиться. Все замолчали. Тогда Максим, поглаживая свою белоснежную бороду, обратился к Юлиану. «Скажи мне, август, – сказал он своим низким голосом, – может ли галилеянин пользоваться оружием, если это запрещает его вера? Несомненно, когда-нибудь он изменит и империи и тебе так же, как изменяет своей вере». Этот аргумент показался некоторым сокрушающим христиан. Раздались одобрения. Юлиан собрался уж было ответить, но его опередил Приск, желавший высказаться еще жестче, чем Максим: «В каждом христианине, август, таится заговорщик…». В его прекрасных голубых глазах была неприкрытая тревога. Юлиан улыбнулся. Ему понравился этот внезапный взрыв ненависти к христианам, которая, как он считал, была такой же, как и его ненависть. Тем не менее, он сказал: «Из ваших слов, друзья, я понял, что вы желаете упрекнуть меня в потворстве христианам». Он с особой значительностью покачал головой: «Ошибаетесь. Стражам все известно…». Обед, начавшийся с изречений греческих мыслителей, продолжался с нападками на христиан. Однако после стольких лет пренебрежения и гонений своими речами присутствующие радели прежде всего о себе самих – хотя и не признавались в том – и в меньшей степени об императоре…

Удалившись в свои покои, Юлиан вызвал своего слугу-африканца Эвгемера, помогавшего ему тайно исполнять в Галлии языческие обряды. Ему император и доверил свой план: он уже давно мечтал посетить дом галилеян, оставаясь однако при этом неузнанным. Африканец изумленно глянул на августа: разве император может остаться незамеченным? Конечно же, может. Нужно только переодеться. «За обедом Максим сказал, что несправедливость любит переоблачаться, потому что стыдится предстать в своем естественном виде. Думаю, что и Правосудие, которое эллины изображают слепым, имеет право переоблачиться, чтобы узнать правду прежде, чем судить…». Этот замысел, сказал Юлиан, возник у него уже давно. Не водит ли он дружбы с какой-нибудь христианской семьей здесь, в столице? После некоторого колебания Эвгемер признался, что у него есть здесь родственники со стороны отца – некая вдова-ткачиха по имени Харитина. Сын ее учился в духовной школе. Время от времени он заходил к ним… Юлиан обрадовался: такая семья ему и нужен. Эти простые люди не заподозрят, кого они приютят на ночь… Африканец запротестовал: «Целую ночь в чужом доме, август?!». Юлиан посмотрел на него с улыбкой. Но им предстоит пройти по многолюдным улицам, заметил слуга. Семья эта жила в квартале бедноты за ипподромом. Они дождутся темноты, ответил Юлиан. Нужно было еще раздобыть вещи необходимые для переодевания: глазную повязку, какую носят те, кто лишился глаза по приговору суда, старый плащ, котомку и поношенные сандалии. Эвгемер представит его родственникам как своего друга-христианина, покаранного язычниками за то, что он разбил статую какого-то их божества… Он якобы нес письма от епископства Палестины в епископство Кесарии и решил не останавливаться на постоялом дворе, чтобы никто о том не проведал…

Африканец не отводил от Юлиана обеспокоенного взгляда. «Это слишком опасное дело, август…», – тихо сказал он. «Если не возражаешь, можем дать вдове десять серебряных солидов за ночлег…», – ответил Юлиан. Эвгемер решительно отверг предложение: если вдова согласится приютить его, то денег за это не возьмет, – он хорошо знал Хариту. К тому же Эвгемеру она кое-чем обязана: он дал ей в долг небольшую сумму для покупки ткацкого станка…

Когда стемнело, Эвгемер явился к Юлиану со всеми предметами, необходимыми для переодевания, и тот немедленно изменил свою внешность, словно был привыкшим к изменению своей внешности мимом. Африканец оценил это превращение: повязка на правом глазу, несколько мазков по лицу жженным лавровым листом, благодаря чему оно стало выглядеть измученным, потертый плащ, котомка и старые сандалии: Юлиан ничем не отличался от фанатичных галилеян, доставлявших тайком письма из отделенных епископств, готовых претерпеть мучения, чтобы не рассказать ничего об их содержании… Из дворца они вышли, не привлекая к себе любопытных взглядов, поскольку люди с жалкой внешностью, которую имел теперь Юлиан, встречались во дворцовых переходах с тех пор, как там обосновался император демократических убеждений….

Люди уже разошлись по домам. На перекрестках зажгли фонари. Некоторое время они любовались белоснежной колоннадой с привезенным несколько недель назад из Александрии обелиском над водами нового порта. С крытой улицы сапожников до слуха доносились еще ритмические удары по колодкам. Эвгемер зажег факел, потому что стало уже совсем темно. Вода журчала в фонтанах. Внезапно послышалось пение псалмов. Юлиан раздраженно ускорил шаг: хоронили какого-то галилеянина. С тех пор, как он запретил их похоронные процессии в дневное время (плач и рыдания вызывали у него отвращение), похороны христиан происходили перед полуночью. Показалась огромная бронзовая Платейская колонна из трех переплетающихся змей над ипподромом. Позади ипподрома, за огромным открытым пространством, где мимы и фокусники показывали свое искусство, виднелись редкие деревянные домишки. При переходе через это пустынное пространство факел африканца мог привлечь к ним внимание злодеев. «Я взял с собой меч, август…», – сказал Эвгемер. «И я тоже», – ответил Юлиан. Они посмеялись над своей предусмотрительностью.

Эвгемер остановился у домика, окруженного двориком, и постучался в дверь. Ответа не последовало. Он постучал сильнее. Затем еще раз. Наконец, женский голос спросил, кто это. Африканец назвал свое имя. На пороге появилась высокая женщина со светильником в форме креста. Это была вдова Харитина. При свете светильника просматривалось худое лицо с живыми глазами, пытавшимися разглядеть их во тьме. Они поздоровались. Женщина радушно провела их внутрь. Ритмичные удары ткацкого станка внезапно прервались. Юлиан оказался в просторной комнате с тростниковым потолком и скудной убогой мебелью. Над низким ложем висело распятие. Эвгемер представил вдове своего друга и рассказал о цели прихода. Женщина пригласила их сесть. «Христос направляет стопы путника во тьме…», – сказала она ласково. Место для ночлега найдется. Юлиан почувствовал, словно в груди у него потеплело: вежливость и радушие вдовы поразили его. Харитина позвала по имени дочерей и представила им гостя. Юлиан восхищался девочками: они были послушными и помогали матери, работая за станками. Сын Харитины работал на ипподроме максиларием*, чтобы иметь возможность ходить вечером в церковную школу: ему очень хотелось стать священником… Вскоре старшая дочь стала накрывать на стол. Эвгемер сослался на то, что у него дела во дворце, и поднялся, чтобы уйти, желая оставить Юлиана одного. Завязавшийся с вдовой разговор о вымышленном путешествии из Палестины привел этого убежденного язычника в замешательство: неужели август мог притворяться так умело? Догадавшись о его мыслях, Юлиан весело глянул на африканца, словно призывая его не беспокоиться: мораль митраиста освящала любые средства, годные для достижения цели… Младшая дочь поставила перед гостем таз с теплой водой, чтобы помыть ему усталые ноги… Вдова то и дело спрашивала о жизни христиан в Палестине, где у нее было много родственников. Посчастливилось ли им оказаться под властью хорошего префекта или же, как другие ее родственники в Александрии, они подвергались преследованиям? Юлиан отвечал обнадеживающе.

Едва они собрались сесть за стол, раздался условный стук в дверь – три удара. Младшая дочь поспешила к двери. Вошедший юноша с первым пушком на лице выглядел точь-в-точь, как мать. Вдова поцеловала сына и представила его гостю. Юноша почтительно поздоровался. В руках у него был ворох небольших свитков: он вернулся из церковной школы. Все уселись за стол. Старшая дочь принесла миску с овсяным супом и соленую рыбу. Некоторое время все сидели неподвижно, устремив взгляд на распятие. Юноша стал читать «Отче наш», Юлиан последовал за ним. Перекрестились. Вдова Харитина обратилась к гостю: «Добро пожаловать в наш дом, брат во Христе. Ешь и пей. Все, что у нас есть, – от милости Божьей…». Через открытое окно со двора доносился запах душистых трав. Вдова Харита рассказывала о жизни в столице, которая изо дня на день становилась все трудней… В последнее время август запретил им хоронить покойников днем. Постепенно он лишает христиан высоких должностей, облагает приходы высокими пошлинами… Констанций покровительствовал арианам. Все ожидали, что Юлиан, который, как говорят, настрадался из-за двоюродного брата, обратится к православным. Она и ее дети были среди тех, кто вышел на стены приветствовать прибытие Юлиана… Кто бы мог подумать, что внутри него скрывается столь фанатичный язычник?… Он разрешил снова открывать древние храмы. Наказывает христиан, взявших старые мраморы. Позволил жертвоприношения… Подумать только: ведь его мать и все родственники были христианами! О, их ожидают еще более страшные дни – как во времена Диоклетиана… Харитина перекрестилась: да просветит его Бог и образумит… Говорят, в юности Юлиан был благочестивым христианином, но учителя сделали его язычником… Семья ее премного настрадалась: муж служил легионером и погиб на Востоке. В двадцать лет она осталась вдовой с тремя детьми. Семья ее деда оставила свой святой прах в римских катакомбах. Сестра ее бабушки, Харитина, приняла мученическую смерть за веру во времена Диоклетиана: дикие звери разорвали ее на части… В память о мученице она получила свое имя и всю жизнь старается нести это имя высоко. Великим днем ее жизни будет тот день, когда она увидит сына служителем Господа: пусть тогда Бог сомкнет ей навеки глаза – она покинет этот суетный мир с легкой душой.

Пока Харитина говорила, Юлиан то и дело испытывал чувство изумления. Впервые он видел такую женщину. Она была достойна восхищения. В какой-то миг он в восторге пристально вгляделся в нее: если бы среди христиан было много таких женщин, дело его оказалось бы значительно труднее. Когда Ксенофонт, взявший уже в почтенном возрасте очень молодую жену, писал «О воспитании детей», образцовой воспитательницы детей он, несомненно, представлял некую женщину, похожую на Харитину… Он снова посмотрел на терпеливую вдову. «Император, – несколько смущенно сказал он, – восхищается древними, и потому увлекся их верой… Разве могли древние, обладавшие такой мудростью, верить в бездушных идолов? Конечно же, дело обстоит так, как ей и говорили: язычником сделали его учителя…». Вдова встрепенулась. «Да просветит его Бог! Да вернет его на путь истинный!» – взмолилась она. Эвгемер хвалит его: он справедлив, мужествен, мудр… Конечно же, сатана совратил императора, сделав его отступником… Слушавший вдову, опустив взгляд долу, Юлиан снова посмотрел на нее. Поседевшие волосы, уложенные кругом на голове, придавали ей выражение строгое и вместе с тем привлекательное. «О, какие женщины у этих христиан!» – чуть было не сорвалось с его уст. Вдова сострадательно посмотрела на его ослепшую глазницу: должно быть, он очень страдал, когда к ней приложили раскаленное железо… – тихо сказала она. Как жестоко люди поступают с людьми, а Господь учил их любви. Когда же в мире воцарится Слово Божье, и мир установится на земле. Когда же все люди поймут, что они – дети одного отца… Вдова перекрестилась.

Юлиан оживился. О, он тоже верит в это!… Когда-нибудь Справедливость воцарится в мире… Он спросил юношу, каким наукам учат в церковной школе, какие из них нравятся ему больше. Юноша ответил, что они учат «Нагорную проповедь» из Нового Завета и послания апостола Павла, а из Ветхого Завета – «Песнь песней» и «Притчи». Кроме того, они учат «Параллельные жизнеописания» Плутарха. Ему очень нравится псалтырь, но и Плутарх высказывает справедливые суждения о людях, приводя примеры добродетельной жизни… «Но Плутарх был жрецом в Дельфах и смотрителем Оракула…», – с улыбкой заметил Юлиан. Юноша живо тряхнул головой: «Он был одним из заблудших». «Почему же учителя ваши изучают с вами древних писателей, если те были язычниками?» – снова спросил Юлиан. Юноша на мгновение задумался, а затем ответил: «Многие из них догадывались о Слове Христа, не зная о том… Они кажутся предшественниками христиан… Благодаря книгам древних писателей мы закаляем дух наш, подобно тому, как цирюльники оттачивают бритву на точильном камне…». Он пристально глянул на Юлиана: «А разве сатана не силен, гость?». Юлиан погладил его по голове и сказал ласково: «Ты будешь добрым христианином».

Когда они поднялись из-за стола, Харитина спросила, не желает ли гость отдохнуть после трудного пути. Она и дочери обычно слушают после еды рассказы сына о мучениках за веру во Христа… Сегодня он будет рассказывать о мученичестве Феклы в годы правления Деция. Юлиан был настолько взволнован знакомством с этой благочестивой семьей, что испытывал потребность побыть наедине со своими мыслями. Вдова отвела его в небольшую чистую комнатку, где на полу лежала широкая постель, и приготовила покрывала. Юлиан лег в расстроенных чувствах. Несмотря на то, что галилеяне оказали ему столь радушный прием, он чувствовал вокруг себя врагов… Через приоткрытую дверь он слышал, как сын вдовы рассказывает о мученичестве Святой Феклы, слышал вздохи девочек, слушавших о пытках, которым подвергали святую римляне, их всхлипывания… Сон не брал его. Он думал о своей борьбе с христианами. К чему вела она? Где же истина? Неужели новый бог был столь силен, что мог сделать бедняков добродетельными и выносливыми? Неужели он был столь силен, что мог низвергнуть с Олимпа Двенадцать богов, веками вдохновлявших самые возвышенные души? Неужели он был более светел, чем великий отец Гелиос? Неужели он столь могуч? В какое-то мгновение усталые глаза его закрылись, но сам он все еще бредил…

Утром, когда Юлиан подходил ко дворцу, его обогнала запыленная повозка. Несмотря на повязку на правом глазу, Юлиан сумел разглядеть в повозке Саллюстия Секунда. Он вызвал в столицу правителя Востока, не объяснив ему зачем. Юлиан ощущал потребность иметь рядом Саллюстия, дававшего ему столь ценные советы в Галлии, поскольку от решений, которые предстояло принять, зависело все его правление. Эвгемер ожидал его у ворот. Лицо африканца было необычайно бледно. Он признался, что всю ночь глаз не мог сомкнуть, переживая за августа, который остался в доме у вдовы. На лице у Юлиана появилась горькая усмешка. Он преуспел в актерстве, однако потерпел неудачу в предвидении, – ответил Юлиан…

Верховный смотритель императорских покоев, казалось, ничего не понял. Юлиан устремил на него пронзительный взгляд. Морщины бороздили его чело. «Если таких галилеянок, как Харитина, много, наша борьба с христианами будет очень трудна, Эвгемер…», – сказал Юлиан. Голос его был печален. Они прошли через ворота. Стражники, привыкшие к тому, что фаворит императора часто приводит во дворец бедных людей, не обратили на них особого внимания…

Горькая улыбка все еще была на губах Юлиана, когда он принимал правителя Востока. В какое-то мгновение он не смог сдержаться. «О, какие женщины у этих христиан, Саллюстий!», – воскликнул Юлиан опустив голову на грудь своему другу, словно ища у него защиты. «Минувшим вечером я познакомился с одной галилеянкой. Представь себе: в двадцать лет она предпочла остаться вдовой, чтобы дать хорошее воспитание трем своим детям…». Юлиан усадил Саллюстия на ложе и подробно рассказал о ночи, проведенной в доме Харитины. Слушая его, Саллюстий то и дело испытывал удивление. Неужели август мог поступить столь опрометчиво, что решился подвергнуть опасности даже собственную жизнь, если бы пришлось иметь дело с людьми другого толка? Саллюстий с отцовской строгостью посмотрел на Юлиана, как обычно это бывало в Галлии, когда тот рассказывал о своих отчаянных поступках. Если бы он был рядом, то ни за что не допустил бы этого! В конце концов, к чему терзать самого себя сомнениями, когда его преобразования уже начали приносить плоды? Это постоянно подчеркивают в своих восторженных донесениях префекты на его территории. Его самого во время поездок поражает резкое улучшение, наступившее в общественных делах. Городской Совет Антиохии насчитывает уже двести членов. Городская казна полна. Сборщики налогов стали сознательными и трудолюбивыми. Местные сенаты заседают регулярно. В обращении нет больше монет с недостающим весом. Христианские приходы безропотно платят налоги. Основные дорожные артерии приведены в порядок. Государственные повозки на них больше не перевозят привилегированных лиц. На станциях путешественников ждут теперь свежие лошади. Судьи исправно исполняют свои обязанности. Оживился торговый обмен. Даже обострения, вызванные в первые месяцы указом о храмовом имуществе, стали сглаживаться. У граждан появилось ощущение, будто некий чародей прикоснулся волшебной палочкой к умирающему телу империи и вернул его к жизни… Правитель Востока нежно посмотрел на императора, словно выражая взглядом восторг. Лицо Юлиана сияло удовлетворением от вестей Саллюстия, поскольку он знал, сколь осторожным был в хвалебных речах его друг. «Волшебная палочка – это твой дух, Юлиан, – продолжал Саллюстий, – а потому не теряй веры в самого себя. В одном из своих писем из Галлии ты очень правильно писал: «Разуму не нужны уши, чтобы понимать, а богу не нужен голос, чтобы учить нас: без всяких ощущений разум наш общается с высшим существом…». Стало быть, ты – «сосуд избранный» бога, который чрез тебя осуществляет волю свою…».

Юлиан прижал руку друга к своей груди. Из-за волнения голос его звучал тише. Он сказал, что имеет сильную потребность в том, чтобы Саллюстий находился рядом, давая свои превосходные советы, как некогда в Галлии. Новые меры, которые он намеревался предпринять для утверждения язычества, должны оказать решающее воздействие на его преобразования. Юлиан назначил Саллюстия префектом претория, чтобы тот находился рядом с ним, в столице… Правителем Востока император назначал на смену Саллюстию своего дядю Юлиана, потому что ради него тот снова примкнул к язычеству. Саллюстий поблагодарил Юлиана за доверие, которое он продолжал оказывать ему. С некоторым беспокойством он спросил, что это за «новые меры» решил принять Юлиан для утверждения язычества. Тогда, придя в себя уже окончательно, Юлиан с особым красноречием принялся излагать новому префекту претория свои аргументы. Пришла пора действовать «вглубь» – на сознание граждан. Нужно стереть последний след христианского государства его дяди и двоюродного брата – знак креста, начертанный на знаменах и щитах, который он уже упразднил на монетах…

Кроме того, Юлиан обдумывал меры, которые следует принять в области образования. Неужели совместимо со здравым рассудком, что галилеяне с одной стороны учатся у древних греческих писателей, а с другой злоумышляют против их религии? Поэтому нужно устранить это противоречие, запретив христианским учителям комментировать шедевры эллинской словесности. Они недостойны питаться за счет эллинского духа, если презирают в то же время его верования. Все христианские учителя эллинской словесности – хитрецы, воры, шарлатаны… Отныне и впредь каждый, кто желает обучать эллинской мудрости, должен исповедовать ее веру. Разве Гомер, Гесиод, Демосфен, Фукидид, Исократ, Лисий не утверждают, что боги – наставники во всяком учении? Стало быть, абсурдно, что произведения этих писателей преподают и комментируют люди, презирающие их богов… Пусть они отправляются в церкви и комментируют там писания Матфея и Луки… Август раздраженно пожал плечами. Взор его пылал. Он не требует, – продолжил Юлиан, – от тех, кто обучает молодежь, изменить свои убеждения, он предоставлял им право выбора: либо они прекратят обучать тому, во что не верят, либо, если желают продолжать быть учителями, пусть заявят, что верят в то, чему они учат, – в древних богов…

Саллюстий слушал, как август с таким жаром развивает свою мысль, и улыбка появилась на его благородном лице. В какой-то миг он положил руку на плечо Юлиану. Он замыслил меру честную и разумную, сказал Саллюстий. Однако эта безопасная на первый взгляд мера таила в себе смертельный удар по христианской церкви… Юлиан с радостью согласился: полумеры до сих пор ни к чему не привели – пора открыто объявить войну коварным галилеянам. Поскольку боги даровали им свободу выбора и каждый мог придерживаться той религии, в которую верил, будет честно, если все проявят последовательность и на деле… Префект претория с нежностью посмотрел на бородку императора, словно перед ним был его сын, и добавил: «Ты обратил внимание, что я сказал, Юлиан? Ты наносишь смертельный удар христианской церкви. Удалив христианских учителей, ты оставляешь христианских учеников, чтобы они оказались готовы к перемене веры. Воистину, мера твоя хитроумна…».

Засмеявшись гомерическим смехом, Юлиан с такой же нежностью обнял друга. Он так рад, сказал Юлиан, что Саллюстий снова с ним, что он может получать его мудрые советы. Он так глубоко вникал в его замыслы. Они были словно родственные души. Разве не преступно закрывать лучший путь для юношей, которые еще не знают, к чему нужно стремиться? Иными словами, он заставляет их следовать традициям предков без свободы выбора. Конечно, он мог бы возразить (поскольку Саллюстий понимал смысл его меры), что столь же справедливо лечить юношей (словно умалишенных) вопреки их воле. Во всяком случае, по его мнению, глупцов лучше учить, чем наказывать… Прежде, чем расстаться, они заключили друг друга в объятия, решив продолжить разговор за обедом…

С того дня начальник канцелярии Нимфедиан, брат теурга Максима, стал приносить августу донесения от наместников с вдохновляющими комментариями относительно внедрения его мер в провинции. Кельс из Киликии, Претекстий из Ахайи, Белей из Аравии, друзья императора Евхерий, Мамертий, Анатолий, Аэций из своих областей, а затем и новоназначенный правителем Востока его дядя Юлий Юлиан безоговорочно выражали восторг по поводу преобразований. Юлиан видел, что его мечта об империи с прекрасными законами становится действительностью. Это не было ни обманом чувств, ни лестью: ему удалось совершить чудо. Паралитик, доставшийся ему в наследие от Констанция, стоял теперь на ногах и сам творил свое будущее! Период благоденствия после стольких бедствий возвел Юлиана на пьедестал более высокий, чем пьедестал для обычного человека. Казалось, что судьба хранит для него только удачи. Весь римский мир повиновался ему. Особенно красноречиво на значимость Юлиана указывает факт, что с того дня, когда он стал императором, ни одного восстания не произошло внутри государства, никто из варваров не дерзнул нарушить границы. «Исчез дух клеветы и продажности, столь характерный для предыдущего правления, и это вызывало у народа еще более восторга новой властью», – утверждает столь скупой на похвалы Аммиан Марцеллин. Однако позор поражения при Амиде, оставленный Констанцием в наследство вместе с императорской властью, мучил Юлиана, слова незаживающая рана. И потому он старался, как можно скорее, завершить преобразования внутри государства, чтобы сразиться на границах с персидским царем.

В один из тех дней вернулся из Греции Орибасий. Несомненно, его впечатления от нового путешествия были другими, поскольку этому уже предшествовал восторг, выраженный императору проконсулом Ахайи. Какой оракул привез он августу из Дельф, точно неизвестно. Легендарное трехстишье, сохраненное хронистом XI века Георгием Кедрином, исследователи нового времени считают измышлением христиан более позднего времени. Невозможно, считают эти исследователи, чтобы само же прорицалище признало свою несостоятельность*. Если они правы, то галилеяне по злопамятности к человеку, представлявшему собой страшную угрозу их вере, создали шедевр, достойный, как говорит К.Папарригопулос, «быть начертанным на могиле последней пифии»:

XIX век с его язвительным рационализмом лишил человечество многих очаровательных сказок.

Однако ничто не могло заставить Юлиана отказаться от борьбы за утверждение в империи язычества и ослабление противоборствующей ему религии. 17 июня 362 года он издал закон об образовании, сделав тем самым первый решительный шаг к роковому столкновению с врагом еще более опасным, чем персы, – с христианством, потому целью этой борьбы была не защита территориальных границ, но победа над новой верой, не признававшей границ… До того времени не существовало христианских школ как таковых, в которых дети христиан, могли бы систематически изучать христианскую словесность: были только очаги просвещения – такие, как Константинополь, Александрия, Антиохия, в которых преподавали лица, пользовавшиеся исключительным авторитетом. Образование клириков совсем не было систематизировано. Родители часто указывали на недостаток, который, как они считали, представлял смертельную опасность, – обучение христиан в языческих школах. Сколько бы ни старались христианские учителя, толковавшие классические тексты в языческих школах, представить древних богов измышлениями богатой фантазии эллинов, они не скрывали обеспокоенности, что детям нелегко отличить действительность от литературной сказки. Смятение, вызываемое в мыслях юного христианина рассказами о чудесах Зевса или Афины, конечно же, было велико. А когда преподавание велось учителями-язычниками, это грозило стать скрытым посвящением в религию многобожия. При поверхностном рассмотрении дела Юлиан желал якобы положить конец взаимному признанию языческого и христианского обучения, определив для каждого из них особое направление, однако в действительности он старался лишить христианских учителей, обучавших эллинской словесности, замечательного орудия, которым те пользовались для упражнения мысли, чтобы глубже понимать смысл их священных писаний. Но сколь бы сильное отвращение не испытывал к христианам Юлиан, он не забывал, что правил и язычниками и христианами, а потому был вынужден соблюдать определенные формальности. Поэтому Юлиан распорядился, что каждое предложение о назначении учителя или преподавателя обязательно должно было сопровождаться решением местного городского совета, подтверждавшим благонадежность кандидата. Это решение должны были единогласно утвердить наиболее значительные сенаторов области. В конечном счете, назначение утверждал император. Из этого правила исключение получил только Рим. Достоинство «нравственности» каждого кандидата, которое должно получить согласие со стороны столь значительного числа лиц, было ловушкой, устроенной Юлианом для христиан. Вместо того, чтобы запретить детям христиан изучать шедевры эллинской словесности (действие антидемократическое, которое в конечном итоге наносило бы ущерб делу язычества, лишая его возможности привлечения к своей религии всех, кто восхищался классической культурой), выдвинув в качестве необходимого условия для обучения «нравственность», Юлиан ставил христианских учителей перед очень серьезной дилеммой: «либо прекратить обучать тому, во что они не верят, либо, если те желают продолжать заниматься своим делом, заявить, что верят в то, чему учат» (т.е. в древних богов), как указывала сопровождавшая закон разъяснительная энциклика. Это мера, распространявшаяся на всех христианских учителей и преподавателей – риторов, грамматиков и даже учителей медицины, не распространялась в порядке исключения только на одного учителя Юлиана в Афинах – Проэресия. Однако гордый армянин не пожелал принять императорского благоволения и предпочел прекратить свои занятия.

Естественно, что закон об образовании вызвал бурю протестов. Христианская церковь единодушно осудила его. Осудили его за чрезмерную суровость даже представители языческой интеллигенции. Аммиан Марцеллин характеризует Юлиана как «жесткого». Многие христианские педагоги, оставаясь верными своим религиозным убеждениям, прекратили преподавательскую деятельность. Другие пытались обойти закон, подражая в антологиях христианских текстов, представленных в форме классической литературы, «Илиаде» и «Одиссее» с содержанием из Святого Писания или диалогам Платона, которые вели христианские персонажи. Это было решение, принятое из отчаяния и не давшее положительных результатов. Тогда, возмущенный этой противоречащей свободе мерой, Григорий Назианзин выразил, наконец, столько лет хранимое в душе враждебное отношение к своему соученику по Афинам, выпустив в него первую стрелу: «… Мы словно воруем древнюю мудрость, а он удаляет нас от нее. Возможно ли, однако, чтобы мы не были причастны к древней образованности? Древняя образованность принадлежит и нам, поскольку мы обладаем всякой образованностью, она есть общее благо, которого никто не может лишить нас». Этот почитатель эллинской словесности язвительно спрашивает императора: «Неужели только ты имеешь право называться эллином?». Однако протест великого каппадокийца оказался «гласом вопиющего в пустыне». Фанатичный солнцепоклонник остался непоколебим. Своим законом он показал, что столь же чужд свободе в духовной жизни, как изверг Диоклетиан своими кровавыми гонениями. Диоклетиан создавал мучеников, Юлиан постоянно увеличивал число своих врагов. С тех пор он встречал врагов на каждом шагу – среди гражданского населения, в армии, во дворце, среди ближайшего окружения: прикрываясь улыбающейся личиной, они шептали ему проклятия…