Лето 359 года кончалось без каких-либо признаков, что император изменил свое отношение к Юлиану. Констанций придерживался известной тактики кнута и пряника. Он ругал цезаря в письмах за несуществующие промахи, но велел упоминать его имя рядом со своим на возводимых им общественных зданиях. Это было обманчивое затишье перед бурей. Поводом к тому, чтобы эта буря разразилась, стало положение на Востоке, где в то и дело собирающихся тучах и сменяющих друг друга затмениях солнца и луны суеверные люди усматривали зловещие предзнаменования. И, действительно, в начале октября Шапур овладел самой сильной из крепостей Месопотамии, Амидой, потеряв при этом во время трехмесячной осады тридцать тысяч человек. Шесть легионов, доблестно защищавших крепость были беспощадно перебиты персами. Считая, что весной может начаться новое персидское наступление, Констанций поспешил в Константинополь готовить войска для его отражения. В сумятице, вызванной этим страшным ударом, он подумал (Аммиан Марцеллин настаивает на том, что это посоветовал Флоренций), что галльские ветераны могут составить корпус, вполне достойный противостоять персам, не учтя при этом, что в недавно освобожденной стране могут начаться волнения, как показало в последнее время восстание скотов. Решение это, может, и было рискованным, однако, в конце концов, имело под собой определенную почву. Однако сама форма, в которой оно было объявлено, как бы срывала с императора маску и показывала подлинные чувства, которые питал он в отношении Юлиана: игнорируя занимающего более высокое положение цезаря, Констанций отправил своего легата Децентия к двум ниже стоящим лицам – военачальнику Лупицину и начальнику цезаревых конюшен Синтуле с приказом, чтобы первый собрал отряды из герулов, батавов, петулантов и кельтов, присоединив к ним третью часть легионеров, а второй – корпус отборной конницы. Командующим их император назначил Лупицина. Цезарь почувствовал себя оскорбленным, в особенности после стольких одержанных побед. Теперь было ясно, что император оставлял в стороне все условности, чтобы выказать ему свою немилость. Нужно было либо подчиниться, либо отказаться от занимаемого положения. Нраву его предпочтительнее было первое, характеру – второе. Однако в этот решающий час превыше всего оказалось для Юлиана благо родины. Он покорно склонил голову, но отправил императору отчет, в котором объяснял последствия, к которым должны были привести решение Констанция. Тот не удостоил его ответа.

Распространившаяся между тем новость вызвала волнение в армии: легионеры кричали, что не намерены воевать на краю света. Солдаты, набранные в Галлии, заявляли, чтобы если их родные места останутся без защиты, германцы перебьют их семьи и уничтожат их добро. В то время Юлиан остался без советников: Флоренций, предвидя надвигающуюся грозу, удалился в Виенну, где отсиживался, намеренно затягивая время, а Синтула был занят на севере Британии. Юлиан решил дождаться их. Однако Децентий понимал, что, если задержка будет слишком долгой, со дня на день в армии может вспыхнуть бунт, и стал напоминать цезарю о его ответственности. В случае своевременной присылки легионов он возвысился бы в глазах у императора, в случае их задержки – вызвал бы его гнев. Легат был прав. Атмосфера накалялась все более. По казармам передавали составленные письменно анонимные воззвания протеста, содержавшие много угроз. («Нас гонят на край земли, как преступников или осужденных. Как только мы уйдем, все, кто нам дорог, вновь станут добычей алеманнов и попадут в неволю, из которой мы их вырвали».) Отстраненный от решений цезарь решил принять на себя ответственность. Он пообещал обеспечить всех, кто был родом из Галлии, транспортными средствами, чтобы они могли взять с собой свои семьи. Однако солдаты оставались непреклонны. Тем не менее, Юлиан, не колеблясь, отдал приказ выступать.

В ту ночь цезарь лег спать с недобрыми предчувствиями. Среди ночи он вдруг проснулся, увидав странный сон. Почтенного вида женщина со строгим взглядом резко сорвала cо своего лица закрывавший его пеплос. «Я – Гений-хранитель Римской империи, – сказала она. – Годами ожидаю я твоего возвышение. Много раз видела я твои сомнения. Если ты на сей раз упустишь свою единственную возможность, данную мной, я покину тебя навсегда…». Юлиан обливался холодным потом. Не в силах больше уснуть, он погрузился в раздумья.

Децентий считал Лютецию наиболее подходящим местом для сбора армии, поскольку там всегда находилось достаточно сил для подавления любого бунта. Юлиан приказал расположенным поблизости легионам как можно быстрее прибыть в город. Всюду, где проходили солдаты, старики, женщины и дети встречали их с плачем. Жены протягивали мужьям младенцев, которых еще кормили грудью, и просили не покидать их. Старики не выпускали из объятий своих защитников. Радость снова покинула Галлию. Накануне предполагавшегося выступления цезарь собрал солдат на Марсовом поле, где устраивал смотры, желая вдохновить их, сказав несколько теплых слов. Проходя перед строем к трибуне, он пожимал солдатам руки, останавливался, чтобы выслушать то, что они желали сказать ему, обращался с лестными словами к доблестным воинам, имена которых помнил. Речь его была столь проникновенна, что на глазах у многих выступили слезы. Естественно, зная, что к геройским поступкам подталкивали их награды, он не преминул подчеркнуть щедрость императора и крупные денежные вознаграждения, ожидавшие их после победы. Наконец, желая поощрить офицеров, Юлиан пригласил их вечером на пир. И все же в этой сердечной атмосфере многие были печальны, думая, что прощаются со своим справедливым полководцем и любимой родиной. В казармы солдаты возвращались не в духе.

Ночь по началу была спокойной. Казалось, что ситуация развивалась мирно. Погасив светильник, цезарь, ни о чем не подозревая, лег спать. Какое чувство облегчения! Еще один трудный день позади. И вдруг в душах офицеров вновь вскинулось отчаяние, вызванное неизвестностью, ожидавшей их в Персии: они разбудили спавших в палатках легионеров, возбудили их бранными словами против императора, приказали вооружиться и при свете факелов повели во дворец.

Громоздкое сооружение на берегу Секваны было укутано мраком. Одурманенная морозом и перепуганная человеческим морем стража даже не пыталась оказать сопротивление. Когда все выходы были закрыты, чтобы никто не мог бежать, все в один голос, словно некая природная сила, провозгласили Юлиана августом и призвали его выйти. Слыша приветственные крики, цезарь сорвался с постели, словно увидав кошмарный сон. Потрясение и беспокойство были первыми его чувствами, когда ему сообщили о происходящем. Однако снаружи легионеры подняли настоящую бурю, провозглашая его августом, и потому нужно было выйти и объясниться с ними. Поход на Восток был делом жизни или смерти для империи: они обязаны подчиниться приказу своего повелителя.

Близился уже третий час ночи, когда Юлиан вышел на террасу. Его встретили приветственными криками: «Да здравствует август Юлиан! Тысячу лет живи и защищай нас!» В порыве восторга легионеры ударяли мечами о щиты, а офицеры размахивали факелами. Несколько мгновений цезарь стоял, устремив неподвижно взгляд в это человеческое море, обезумевшее от восторга. Затем, вытянув руки, чтобы заставить солдат умолкнуть, он воззвал к их патриотическим чувствам и к спокойствию. Неповиновением они только усугубляли тяжесть своего положения. Того, к чему они стремились, можно достичь без бунта и междоусобных распрей.

«Если земля отчизны так дорога вам, если вас пугают трудности похода, возвращайтесь в казармы. Обещаю, что никто из вас не перейдет через Альпы вопреки собственному желанию. Обязуюсь поговорить об этом с императором. Я верю в его мудрость и благоразумие. Он поймет меня…», – сказал Юлиан. Однако тысячи уст извергали хулу и оскорбления Констанцию. Солдаты были непреклонны: «Да здравствует август Юлиан! Да здравствует август Юлиан!» Помрачнев, Юлиан ушел.

С этой минуты для последнего Флавия начались муки сомнения. Он мог поклясться Зевсом, Аполлоном и царем Гелиосом, что у него никогда и в мыслях не было нарушить клятву императору. Однако, учитывая сложившуюся ситуацию, нужно было выбирать между бунтом и смертью. Конечно же, слушая, как всегда, своих продажных советников, Констанций обвинит его в возникновении этого бунта, который он сам же вызвал своим необдуманным решением. Что делать? Нарушить клятву или пасть искупительной жертвой его гнева? Рядом не было Саллюстия, который дал бы разумный совет, не было уже в живых Евсевии, которая в нужный час укротила бы гнев своего мужа. Он был в полном одиночестве, наедине с угрызениями совести изменника-цезаря и с воспоминаниями, как и его двоюродный брат, об убийстве родственников. О, если бы возлюбленные мертвые могли дать совет! Он даже видел их – этих призраков, эти тени, спешно метавшиеся по стенам, потому как начало уже светать. Это были его отец, его брат, его дядья, его двоюродные братья, умерщвленные кровожадным Констанцием.

Ища в отчаянии человека, который мог бы воодушевить его, Юлиан открыл дверь в спальню своей жены. Елена была больна, и, чтобы не испугать ее, служанки сказали, что легионеры прощались с цезарем, отправляясь на Восток. Теперь же, увидав выражение лица своего мужа, Елена вздрогнула в испуге. Как это ни было странно, в ту решающую минуту, узнав истинное положение вещей из уст мужа, эта глупышка дала ему самый верный совет: «Стань августом, Юлиан! Только это тебе и остается!»

Выйдя из спальни жены, цезарь послал своего верного язычника Эвгемера вместе с Орибасием к элевсинскому иерофанту узнать о воле богов. Из находившегося рядом светового колодца упал луч рассвета. Юлиан воздел руки в небо и стал молить Зевса защитить его…

Между тем легионеры снаружи орали, словно обезумев, требуя, чтобы он принял венец, который в противном случае они отдадут другому. Выхода не было: нужно было соглашаться. Разве не это советовал ему несколько дней назад во сне, говоря о «единственной возможности», Гений-хранитель Римской империи? Не его ли назвал Гимерий «гордым быком-вожаком в стаде юношей своего поколения?» Не ему ли желал Ливаний «стать хозяином положения и спасти империю от упадка, а многобожие – от недуга христианства»? Не ему ли четко и ясно сказал Орибасий: «Ты и есть молодое деревцо, которое станет исполинским деревом»? Разве не то же предсказывал Фемистий, говоря ему в Афинах о его «миссии»? Не того ли требовало от него элевсинское жречество? Не был ли он тайной надеждой языческого мира? Наконец, этого требовали его предки-язычники! Стало быть, он обязан проявить себя достойным их чаяний – спасти империю от варваров, богов – от преследований Констанция, народ – от продажных властителей. Звезда его засияла внезапно, указывая его истинное предназначение! Проявляя колебания, он предавал свое будущее. Властвовать ему было предопределено божественным провидением, которое иначе не спасало бы его столько раз от беды.

Время шло, а посланных за предсказанием к иерофанту все не было. Кто-то из свиты жены явился к нему, запыхавшись, и сообщил, что Децентий с оставшимися верными императору, видя, что ситуация вышла из-под контроля, решил внести раскол в ряды легионеров, стал раздавать им казенные деньги. Юлиан рассвирепел. Такова их тактика – бороться с ним с помощью подкупа! Наконец, Эвгемер и Орибасий явились с предсказанием иерофанта: боги благоволили ему!

Светало. Юлиан появился у входа во дворец с серьезным видом. Его встретили крики: «Да здравствует август Юлиан! Да здравствует август Юлиан!» Его подняли на щитах. Юлиан был растроган. Это было изъявление почтения, впервые оказывавшееся римскому правителю. Его просили надеть венец, чтобы формально окончательно подтвердить свое избрание. Венца не было. Кто-то предложил Юлиану надеть диадему его супруги. Он отказался: женскому украшению не подобало становиться знаком царской власти. Какой-то всадник предложил металлическую цепь, которой украшали головы коней. Однако Юлиан и этот знак счел неподобающим. Тогда знаменосец-петулант сорвал с себя ожерелье, защищавшее его грудь, подобно панцирю, и надел это ожерелье на голову Юлиану. Человеческое море разразилось приветственными криками. Церемония состоялась. Его обнимали и целовали. Младший из Флавиев стал римским августом! Согласно обычаю своих предшественников, он пообещал каждому легионеру пять золотых солидов и либру серебра. Его призвали покарать своих врагов. Юлиан отказался и просил солдат вернуться в казармы, а сам удалился в свои покои.

Некоторое время спустя какой-то десятник в связи с тем, что нового августа не было видно в течение продолжительного времени, решил в сумятице, что приспешники Констанция убили его. Сломя голову, бросился он в казармы петулантов и кельтов, крича, что Юлиан убит своими врагами. Разгневанные тем, что случилось с их освободителем, галлы бросились с обнаженными мечами во дворец. Юлиан встретил их в большом зале облаченный в императорскую порфиру. Он был занят, составляя вместе с советниками отчет о произошедшем, намереваясь послать его Констанцию, чтобы тот узнал правду прежде, чем ее извратят. «Я с вами!» – сказал, улыбаясь, Юлиан. В ответ снова раздались приветственные крики.

Между тем Децентий исчез. Флоренций сразу же бежал из Виенны, оставив жену и детей на милость Юлиана. (Цезарь позаботился об их возвращении вместе с почтовыми курьерами.) Доносчики и соглядатаи исчезли в страхе, как бы легионеры не учинили над ними самосуд. Начальник конюшен Синтула, спешно прибывший с севера Британии со своим корпусом послушно разбил лагерь близ Лютеции. На следующий день Юлиан собрал все свои отряды на Марсовом поле, чтобы выступить перед ними с речью. С видом более серьезным, чем когда-либо, он поднялся на высокую трибуну, украшенную орлами, знаменами и стягами. Его встретили восторженными криками. Словно завороженный взволнованной толпой, верившей в его судьбу, Юлиан заговорил громовым голосом:

«Доблестные воины, сражавшиеся с верой и благородством души за своего полководца и родину! Сейчас не время произносить длинные речи. Благоволением своим вы возвысили меня, дав своему цезарю самое высокое звание. Мне же остается только подтвердить ваше решение разумными действиями. Поскольку божественному провидению было угодно, чтобы я в столь молодом возрасте облачился в порфиру и отдался под ваше покровительство, я старался не уклоняться от своих обязанностей полководца. В самые трудные часы я был рядом с вами. Однако из всех трудностей, пережитых нами, самой трудной была битва под Страсбургом, с которой началось освобождение Галлии. Вы, словно скалы, стояли вокруг меня, а затем, словно водопад, устремились на врага, сметая его ряды. Ваша доблестная победа куплена ценой крови тех наших соратников (относительно немногих в сравнении с потерями врага), которые пали на поле боя. Они достойны хвалебных речей, а не только наших воспоминаний со слезами на глазах. А о вас самих, оказавшихся достойными защитниками своей родины, что сказать мне еще? Как увековечить память о вас среди грядущих поколений? Я установлю порядок, я буду неукоснительно соблюдать равенство между вами, я положу конец интригам. Обещаю вам, что с нынешнего дня как в государственном управлении, так и в армии единственным достоинством для продвижения каждого будут его личные качества, те же, кто прибегнет к другим средствам, утратят доверие…».

Скромные легионеры, которых годами отстраняли ловкачи, разразились приветственными криками, ударяя щитами о поножи. Никогда еще не приходилось им слышать подобного обещания из уст императора. Петуланты и кельты, особо отличавшиеся доблестью в битвах, требовали установить с их помощью чрезвычайное положение. Юлиан отказался. Те не стали противиться: «Юлиан распорядился…».

За пять лет своего пребывания в Галлии некогда мечтательный Юлиан обладал чувством реальности настолько, что ни на минуту не дал увлечь себя изъявлениям восторга со стороны армии. Уже в ранней юности он убедился, что человеческим чувствам присуще непостоянство. А потому, зная, что придется иметь дело с непревзойденным в коварстве противником (а также со своими хорошо организованными врагами), он с самого начала показал сильные стороны своего характера, каковыми были уважение к старшему, подчинение его требованиям и умеренность в своих собственных требованиях – одним словом показал, что умеет соблюдать положение подчиненного, который с достоинством учитывает «совершившиеся факты», давая тем не менее понять, что во всем, что касалось безопасности Галлии, он не пойдет на уступки. Поэтому он составил для Констанция отчет, в котором излагал ход событий с того дня, когда в Лютецию прибыл Децентий с приказом отправить галльские легионы для усиления фронта на Востоке, и до провозглашения его августом вопреки его собственной воле. Это послание, которое Юлиан подписал как «цезарь», показывая тем самым, что не поддается честолюбию, свидетельствует о том, что он был государственным мужем, наделенным политической прозорливостью, а также ученым, философски рассуждающим об истории и человеческих отношениях. В спокойном тоне, в котором тем не менее в виде жалобы выражен некий протест, Юлиан уверяет Констанция, что не только не замешен в случившемся, но и старался не допустить, чтобы действия армии оказались направлены против законности. Юлиан напоминает, что со дня своего прибытия в Галлию единственным стремлением его была верная служба императору. И если желание его достигло своей цели, то этим он обязан прежде всего счастливому случаю и уже в меньшей степени собственным способностям. Юлиан признается, что многие могут подтвердить, что во всех сражениях, в которых была достигнута победа над врагом, он первым устремлялся навстречу трудностям и опасностям и последним отправлялся на отдых. Очень верна психологическая характеристика, данная им легионеру: годами находясь на войне, без отдыха, в суровых погодных условиях, без всяких жизненных удобств, не надеясь получить достойное вознаграждение за испытываемые трудности, он получает вдруг приказ отправиться воевать на Восток, чтобы столкнуться там с еще более страшными злоключениями. Бунт явился формой выражения протеста. Он сам осудил этот бунт, воззвав к патриотическому чувству повиновения императору. («Однако неистовство их не знало переделов».) Своим упорством они подвергали опасностям его жизнь. Однако затем он утратил контроль над ситуацией. Он был вынужден принять звание августа под угрозой, что это звание предложат другому. («Это был единственный способ успокоить их».) Император не должен иметь ни малейшего подозрения, будто он скрывает истину. Не нужно слушать плохих советчиков, пытающихся извлечь из этого выгоду. («Лесть – мать всякого извращения».) Юлиан предлагает компромисс на следующих условиях: он пошлет императору породистых испанских коней для войны на Востоке, а также скутариев и гентилов вместе с добровольцами с другого берега Рейна. На освободившиеся должности в его владениях император может назначить, кого пожелает. Со своей стороны Юлиан просит назначить министром хозяйства честного и способного человека. Однако назначения на должности в администрации и армии он сделает сам. («Было бы бессмысленно, имея возможность избежать возобновления подобной смуты, окружать главнокомандующего армией людьми, не зная об их чувствах по отношению к нему и об их нравственном облике…».) Завершает Юлиан свое послание неожиданным заявлением: ни убеждение, ни сила не заставят галлов (несомненно, и его самого в том числе) отправить войска в земли столь удаленные, ослабив тем самым обороноспособность своей страны, уже в течение многих лет подвергающейся нападениям. («Забирая ее молодежь, мы словно наносим ей тем самым смертельный удар».) Аммиан Марцеллин, сохранивший этот текст, утверждает, что цезарь отправил, кроме отчета, также личное письмо императору, в котором резко порицал убийцу своих родных. Однако, если такое письмо, действительно, существовало для того, чтобы содержание его стало известно нам, кто-то должен был рисковать собственной жизнью…

Юлиан отправил отчет императору с начальником конюшен армянином Эвферием и доверенным лицом Констанция верховным судьей Пентадием. Им было приказано предоставить подробное описание того, что они увидят собственными глазами, и спросить совета у императора. Поездка их оказалась связана с множеством трудностей и опасностей. Префекты областей, через которые они двигались, узнав о цели поездки, создавали всяческие препятствия с целью задержать их. Наконец, они проехали через Италию в Иллирию, а оттуда – на Босфор, в Константинополь. Наконец, им удалось встретиться с императором в Кесарее Каппадокийской. Констанций принял их, пребывая в скверном духе, виной чему были неудачи в войне с персами. Письмо мятежного цезаря привело его в ярость. Посланные боялись за свою жизнь. Император потребовал, чтобы они немедленно покинули приемный зал. Пентадия он даже не пожелал слушать. Сложная дилемма стояла перед Констанцием: снова отправиться на восточный фронт или открыть новый – в Галлии. После долгих колебаний он решил снова выступить против персов. Тогда он отправил мятежнику с квестором Леонатом гневное послание, в котором обвинял его в дерзости за то, что тот принимал на себя инициативу в политических вопросах, советовал (не только в своих собственных интересах, но и в интересах своих единомышленников) излечиться от пагубной жажды славы и довольствоваться тем званием, которое он дал ему сам. А чтобы показать, что продолжает считать Галлию своим владением, назначил квестора Юлиана Небридия главнокомандующим армией вместо Флоренция, на нотариуса Феликса возложил обязанности верховного судьи, а также провел много других перестановок в верхах. Либаний утверждает, что Леанат повез с собой и письма к племенным вождям германцев, побуждая их напасть на Галлию…

Хорошо зная характер своего двоюродного брата, Юлиан нисколько не удивился содержанию полученного письма. Хотя Леонат принадлежал к числу тайных советников императора, Юлиан уважал его за честность и политическое дарование. В доверительной беседе квестор не преминул напомнить, что Констанций опекал его в детстве, помог ему получить образование и дал звание цезаря. Юлиан резко прервал собеседника: «А кто сделал меня сиротой, убив моего отца?». Чтобы дать доверенному лицу императору ответ более выразительный, чем письменный, на следующий день Юлиан принял его в большом приемном зале, где собрались жители Лютеции и сановники. Сидя там на высоком кресле, чтобы все видели, он взял из рук Леоната письмо императора, раскрыл его и принялся громко читать. Когда он дошел до того места, где Констанций порицал бунт, заявляя, что Юлиану достаточно звания цезаря, взрыв негодования и оскорблений прервал чтение. Зал сотрясался от выкриков: «Юлиан – август по желанию всей страны и армии, благодаря доверию народа, который вновь обрел силу и желает иметь впредь надежную защиту от вторжений варваров!» Поднявшись и размахивая руками, присутствующие велели Леонату сообщить Констанцию, что они ожидали продолжения его наглых угроз…

Леонат уехал из Лютеции убежденный в том, что какое-либо согласие между двоюродными братьями невозможно. Он увез с собой письмо Юлиана, в котором тот сообщал, что согласен с назначением Небридия верховным главнокомандующим, однако на должность верховного судьи назначал Анатолия. Что же касается прочих назначений, он сохранял за собой право пересмотреть их, руководствуясь чувством надежности, которое внушал тот или иной кандидат. Во всяком случае, находившегося в Британии Лупицина он не считал достойным доверия из-за его характера. За безрезультатной миссией Леоната в 360 году последовали другие – и с той и с другой стороны – однако опять-таки безрезультатные. Несмотря на свою занятость на восточном фронте, Констанций тем не менее неустанно отправлял посланцев с письмами, в которых давал амнистию галльскому бунтовщику и его сообщникам однако с непременным условием подчинения его власти.

Зная, что, едва справившись с трудностями в Месопотамии, Констанций обратится против него (император уже собрал три тысячи медимнов зерна с соседних с Галлией городов для этого похода), Юлиан не сидел, сложа руки. Он не стремился к столкновению: гражданская война для этого почитателя величия империи была выходом крайне нежелательным. Однако и пассивное ожидание, которое представляло бы его нерешительным в глазах народа и легионеров, грозило подорвать его популярность в Галлии. Поэтому Юлиан решил обезопасить свои владения от непокорных племен, которые могли создать трудности в случае столкновения с Констанцием. Чтобы защитить тыл от Британии, где во главе отборного корпуса герулов и батавов воевал постоянно темнящий Лупицин, Юлиан распорядился, чтобы сведения о положении в Лютеции не доходили за Ламанш. Это мера принесла плоды: когда возвратившись из Шотландии, Лупицин вступил в Лютецию, он к своему изумлению оказался схвачен и брошен в заточение.

Чтобы охранявшие берега Рейна войска находились в постоянной боевой готовности, в последние дни лета Юлиан перешел с ними через реку, неожиданно напал обитавших на территории нынешней Голландии непокорных отариев и заставил их признать полную покорность. Продолжая двигаться с той же быстротой, он осмотрел сдерживавшие германские орды укрепления на территории Гельвеции. Осень на юге Галлии время очень приятное. Юлиан стал лагерем в живописном Безансоне, окруженном водами Дувы. Этот город очаровал его «своими восхитительными храмами и знаменитой крепостью, которая сжилась на выступающей в море, словно мыс, скале, на которой даже птицам не найти приюта», как писал Юлиан в одном из писем теургу Максиму. Там, в компании отозвавшегося на его приглашение Приска он провел незабываемые дни в мечтаниях и раздумьях. Светлыми ночами Юлиан восторженно глядел на звездное небо, наблюдая, как исчезает медленно таинственная Геката, принимая первые лучи от золотого венца царя Гелиоса… Однажды вечером, увидев вдали какого-то человека с посохом и в рясе, Юлиан бросился к нему, думая, что это – его многочтимый учитель Максим, которого он искал, гуляя по галльским берегам. Однако он ошибся: это был другой знакомый ему философ-киник. Воистину, горькое расставание напоминала ему эта сдержанность, которую он должен был то и дело проявлять внутри себя к человеку искусства, чтобы продолжать оставаться цезарем…

Перейдя через долины Сабы и Роны, Юлиан прибыл в Виенну. Этот город занимал еще более важное стратегическое положение, чем Лютеция, поскольку позволял осуществлять контроль за перевалами через Альпы, откуда мог внезапно появиться Констанций.

6 ноября Юлиан отпраздновал пятилетие своего пребывания в Галлии. Зная уже, что правитель должен своим видом поражать воображение толпы, а своей простотой очаровывать ее, на церемонии Юлиан предстал с большой пышностью – в венце из драгоценных камней, со скипетром и в царской порфире. Чтобы привлечь к себе большее число сторонников, он опубликовал свой первый указ, в котором позволял свободное отправление культа любой религии (что сделал в свое время и его дед Константин Великий) в отличии от Констанция, который покровительствовал арианам и запрещал язычникам приносить жертвы своим богам. Политическая целесообразность, подменяющая его искренность, начинает становится моральным кодексом ревнителя единовластного престола. Так, Юлиан проявил самую большую свою непоследовательность: 6 января 361 года, на праздновании Крещения, он присутствовал на службе в соборе. Это стало его вторым моральным падением после лицемерных энкомиев в честь всегда ненавистного ему Констанция: теперь он льстил столь же ненавистным ему христианам. Несомненно, что, возвратившись из церкви, он принес очистительные жертвы богам. В истории было совсем немного людей действия, которые не испытывали бы угрызений совести…

В то же время в Лютеции умерла жена Юлиана, так и не оставив ему потомка. Тело ее Юлиан отправил в Рим для погребения в мавзолее, где уже покоилась ее сестра Констанция. Смерть Елены еще более охладила его отношения с императором. Некий Элпидий, неоднократно подбивавший к бунту легионы в Галлии из-за того, что цезарь то и дело утомлял их военными действиями, хотя Юлиан и простил его, распустил клевету, что жена его была отравлена с согласия Юлиана кем-то из его окружения. Сообщающий об этом Либаний, узнав, что в клевете был замешан также его ученик и друг из Антиохии Поликлет, не принял его после этого в своем доме и осудил в своей речи, доказывая необоснованность такого обвинения.

Однако, хотя новый август и строил свои планы, уверенный в неизбежности столкновения с императором, тем не менее он продолжал терзаться сомнениями. Действительно ли не было больше возможностей (и с той и с другой стороны) вести дальнейшие переговоры? А коль скоро Юлиан желал иметь в своих руках инициативу в этом междоусобном столкновении, следовало ли нанести удар на суше? Скорбная судьба Галла научила его, что не нужно доверять резкой смене настроения Констанция, поскольку его показное дружелюбие скрывало западню. Галл, павший жертвой собственной доверчивости и бездействия, стал примером, который нельзя было повторять. Впрочем, свое недоверие двоюродному брату он уже показал, отвергнув назначенных им в Галлию лиц за исключением Небридия. Внезапно некое сновидение разрешило сомнения этого нервозного, с нарушенной психикой человека, легко подверженного галлюцинациям.

Однажды ночью, когда Юлиан уснул после скромного ужина, ему явился лучезарный призрак, произнесший много раз пророческие стихи некоего ритора о смерти его врага: «Когда царственная планета Юпитер удалится от Водолея, а Сатурн приблизится к Деве, с императором Констанцием произойдет в Азии то, чего он и боится, – он умрет!». Благоприятное пророчество ободрило Юлиана, несмотря на неясные известия, что противник начал подготовку к нападению весной. Император начал собирать силы, заготовлять припасы, послал Гауденция охранять берега Африки и собрать там зерно. Вскоре стали приходить более тревожные вести: Констанций вступил в сношения с вождями германских племен. Известия эти вскоре подтвердились: пройдя внезапно через владения своего покровителя Водомара, алеманны разграбили Восточную Галлию. Юлиан немедленно послал Ливиния с двумя легионами петулантов и кельтов. Однако силы Ливиния попали в западню, устроенную дерзкими ретами, и потерпели поражение, а сам военачальник погиб. При этом судьбе было угодно, чтобы, отступая, арьергард галлов захватил в плен секретаря Водомара. Допрашивавший секретаря офицер нашел при нем письмо вождя к Констанцию, в котором цезаря был назван «бунтовщиком» и «ничтожеством», тогда как к Констанцию вождь обращался «величайший, август, богоравный». Теперь у Юлиана больше не было угрызений совести. Вступив в союз с клятвопреступником Водомаром, чтобы нанести Юлиану удар в спину, Констанций закрыл всякий путь к переговорам. Разве не той же тактики придерживался Констанций, подкупив франков и алеманнов, чтобы те грабили Галлию, когда он воевал со своим братом Константом? Тогда Юлиан решил расправиться с Водомаром, воспользовавшись его же оружием. Он приказал командующему Рейнской армии, с которым Водомар часто общался, пригласить его на ужин якобы для того, чтобы передать письмо от Юлиана. В назначенный час Водомар прибыл, изъявляя дружеские чувства, но, едва войдя в шатер, был тут же схвачен. Юлиан отправил его в заключение в Испанию.

Перейдя в последний раз через Рейн, Юлиан принудил ретов сдаться на милость победителя. Теперь нельзя было терять времени. Чем быстрее нападет он на Констанция, тем менее подготовленным застанет его. Боги всегда были благосклонны к его дерзким решениям. Он покинул Галлию, защищенную мощными укреплениями с сильными гарнизонами. Теперь уже совершенно уверенный в своих силах, Юлиан собрал войска у Виенны, желая убедиться в их готовности делить с ним все превратности гражданской войны. Едва увидев Юлиана на высоком каменном возвышении, легионеры разразились криками восторга и приветствиями. Растроганный такой встречей, Юлиан заговорил с ними голосом, звенящим, словно оружие.

Естественно, что при столь сложном положении вещей солдаты хотели бы услышать от него ответ на свои затаенные вопросы. («Слушать и как можно меньше разговаривать – обязанность солдата».) Однако они хорошо знают, что Юлиан не может предложить им что-либо для них неприемлемое и недостойное их одобрения. При покровительстве божественной силы, распорядившейся, чтобы он оказался вместе с ними совсем молодым, ему удалось, благодаря их доблести, избавить страну от разрушений, освободить ее в пределах старых границ, так что теперь они могут переправляться через Рейн в любое время, когда того пожелают. («Пройдут века прежде, чем забудутся такие свершения».) Получив свой титул с их одобрения и в силу стечения обстоятельств, он считает своим долгом стремиться к достижению более высокой цели, и потому просит их согласия на свои замыслы. («Только при единодушном вашем желании смогу я одолеть предстоящие нам испытания».) Прежде всего нужно воспользоваться тем обстоятельством, что в Иллирии нет значительных гарнизонов, и захватить ее плодородные равнины. Далее успех обеспечен. Он призвал солдат возобновить свою клятву, что они останутся ему верны, как и до сих пор. («Не забывайте, что, обращаясь с побежденными народами человеколюбиво, добьетесь вы большей славы, чем сумев покорить многочисленных врагов силой оружия».)

Последние слова Юлиана утонули в буре восторженных восклицаний солдат, ударявших щитами о поножи. Под конец солдаты и офицеры дали все вместе клятву оставаться верными своему полководцу, приставив лезвия мечей себе к горлу в знак того, что готовы к любым испытаниям и к пролитию крови за своего государя. При этом Небридий остался непреклонным, воскликнув, что не может нарушить клятву, данную им Констанцию. Разъяренные солдаты бросились к нему, желая убить, но Юлиан привлек Небридия к себе и прикрыл его своей порфирой. Когда они вернулись во дворец, префект претория упал перед Юлианом на колени и умолял пожать ему руку, обещая тем самым, что не предаст его пыткам. Юлиан ответил: «Если я дам тебе руку, залог дружбы, что же дам я моим соратникам?» Тем не менее, он пообещал отправить Небридия его со своей стражей в его имение в Этрурии. Так он и сделал.

Накануне выступления в поход у него попросил аудиенции арианский епископ Галлии Эпиктет. Юлиан принял его. Хотя казалось, что епископа прислал Констанций, он заверил, что явился по собственной инициативе. Епископ заклинал Юлиана пойти на компромисс с двоюродным братом, поскольку император всегда выказывал ему симпатию и уважение: если Юлиан отправится повидаться с ним в Антиохию, ему не грозит никакая опасность. Юлиан отказался.

На следующий день он принес жертвы богам, моля их о помощи. Отправленное в Лютецию письмо Фемистия особенно воодушевило его. Известный своим искусством в риторике (а также в умении ладить со всеми власть имущими) Фемистий напоминал об их беседах в Афинах – о его вере в свое Предназначение. Он уверял Юлиана, что подданные империи взирали на него с чувством доверия. (Если бы об этом узнал Констанций, называвший Фемистия в сенате «украшением моего царствования…»).

На следующий день Юлиан выступил во главе своих легионов в Паннонию. Дни были длинными, дороги просохли, солдаты отдохнули. Юлиан испытывал чувство морального превосходства над противником и верил в свою звезду. Да, справедливость на его стороне!

Сомнения снова стали терзать Констанция. Не уступая требованиям Юлиана, несмотря на все понесенные от персов поражения, он снова колебался между возобновлением боевых действий в Месопотамии и выступлением против мятежного цезаря. Неприятные известия получил он во время своей свадьбы с ассирийской красавицей Фаустиной: арабские перебежчики сообщили, что упрямый Шапур уже переправился через Тигр. Оставив тогда все сомнения и новую жену, Констанций спешно направился к границам империи защищать укрепленную Эдессу, где хранились значительные запасы продовольствия. Юлиан был прав, веря в свою счастливую звезду: неожиданно ему представился случай воспользоваться тяжелым положением противника. Он решил действовать согласованно: чтобы ускорить продвижение армии, а также воспрепятствовать войскам, оставшимся верными Констанцию, выступить против него, Юлиан применил тактику Александра Македонского, который прошел по враждебным землям Согдианы, разделив армию на несколько частей, создавая тем самым у врага обманное впечатление более высокой численности своих сил. Из основного корпуса, численность которого достигала двадцати тысяч, Юлиан составил отряд пехотинцев во главе с ветераном Иовианом, который должен был прикрывать его слева при движении на Ретий и на север между Альпами и Дунаем, тогда как во главе легиона конницы, двигавшегося справа, в Северную Италию, поставил отважного Невитту. Во время переходов через ненадежные области Юлиан велел двигаться с песнями и игрой на фанфарах, демонстрируя тем самым чувство уверенности в превосходство своих сил. Имея таким образом прикрытие на флангах, Юлиан прошел с авангардом из трех тысяч отборных воинов по густому Черному Лесу и вышел на правый берег Дуная. Двигался он стремительно, словно стрела. Прибыв к месту, где река была судоходна, и случайно обнаружив там суда, он стал спускаться по течению реки, сохраняя таким образом свое продвижение в тайне, чтобы не обнаружить отсутствия части своей армии. Солдаты его, будучи привычны к умеренности и непритязательны, довольствовались самыми необходимыми продуктами питания, не заходя в прибрежные города и селения для пополнения припасов. Этот стратегический прием был достоин Александра Македонского. Тем не менее, немедленно распространившиеся среди племен Иллирии слухи, что Юлиан движется во главе трех армий против императора, вызывали всюду страх. Префект Италии Тавр в панике оставил свое место, словно уже подвергся нападению неприятеля, увлекая за собой в бегство своего коллегу – префекта Иллирии Флоренция, сменившего Анатолия после его смерти.

Петляющие переходы по суше по лесам и горам оказались бессильны сдержать натиск Юлиана: он двигался вперед, выжигая все на пути. Жители местностей, через которые двигался Юлиан, были поражены видом молодого полководца, который без передышки шел в тяжелом вооружении: по телу его струился пот, волосы и борода были белыми из-за густой дорожной пыли, но глаза метали огни, «словно ослепительный блеск светил», как пишет в «Похоронной речи» Либаний с характерной для него напыщенностью. Наконец, Юлиан добрался до места, где его ждал небольшой флот из речных судов. Легионеры передохнули. Ветер дул попутный. Весла разрезали пенящиеся волны реки. Празднично развевались стяги на судах. Стоя на носу небольшого флагманского судна, Юлиан приветствовал стоявших на правом берегу римлян, которые встречали его приветственными криками, приглашая остановиться у них, чтобы оказать ему праздничный прием, тогда как на левом берегу стояли на коленях напуганные варвары. Небольшой флот стремительно мчался вперед. Либаний и Назианзин, основываясь (как и Аммиан Марцеллин) на свидетельствах очевидцев, сравнивают его с «факелом», с «горящим телом в пожаре», с «неистовым водопадом».

10 октября суда остановились. Была ночь. Луна стояла в ущербе. Они вышли на берега Иллирии, оказавшись на полпути между Дриной и Савой, в девятнадцати километрах от Сирмия – ключа к Востоку. Командовавший войсками в этой области комит Луцилиан, едва узнав о вторжении Юлиана, спешно собрал свои рассеянные силы, чтобы сдержать порыв врага. Очень темной ночью Юлиан послал своего верного начальника конницы Дагалайфа с приказом доставить Луцилиана живым или мертвым. Сопровождавшие его ветераны окружили палатку Луцилиана и захватили его в плен во время сна, что этот надменный военачальник, понял только проснувшись. Дрожа от страха при имени Юлиана, Луцилиан был вынужден последовать за его воинами вместе со своей стражей. Только поцеловав край порфиры нового августа, Луцилиан осознал все свое унижение. «Эта страна принадлежит тебе. Но великая дерзость совершать задуманное тобой дело, располагая столь незначительными силами», – сказал он Юлиану. Тот презрительно посмотрел на пленника и ответил: «Попридержи лучше свои советы для Констанция. Я не собираюсь спрашивать твоего мнения, но из жалости возьму тебя под свою защиту».

Избавившись от Лицилиана, Юлиан отправился на захват Сирмия. Однако неподалеку от города его жители вышли навстречу Юлиану со знаменами и цветами и проводили его во дворец. Гарнизон сдался, не оказав сопротивления, и Юлиан отправил его на усиление сил в Галлии. Будучи однако новобранцами, эти воины, боясь германцев, закрепились в оказавшейся по пути крепости Акиллине. Юлиан немедленно послал Иовиана с пехотинцами и лучниками овладеть этим городом, который занимал выгодное стратегическое положение, являясь вратами Италии.

Тронутый приемом, который оказали ему жители Сирмия, объявив его своим благодетелем, Юлиан решил устроить для города развлечение. Однако в отличии от привычного кровопролития – гладиаторских боев или травли заключенных дикими зверями – Юлиан организовал в высшей степени соответствовавшие эллинскому духу ристания колесниц. В Сирмии у Юлиана состоялась очень приятная встреча с историком Орелием. Юлиан очень беспокоился из-за отсутствия новостей от своих духовных братьев из Малой Азии. Может быть, приспешники Констанция замучили их? Соединившись с конницей Невитты, Юлиан не стал дожидаться возвращения Иовиана из Акиллина, но стремительно двинулся к ущелью Суккия, через которое шла дорога на Константинополь. Захватив ущелье, Юлиан поручил его охрану Невитте.

Приближалась зима. Близ города Ниссы, родины его деда Констанция Хлора, который сдался без сопротивления, Юлиан увидел горы Фракии с их труднопроходимыми ущельями. Несомненно, за ними должно произойти столкновение с Констанцием, – столкновение, которое либо возведет его на трон империи, либо завершится его гибелью. На несколько мгновений Юлиан погрузился в раздумья…

Несмотря на триумфальный переход от Альп на Балканы, вызвавший восторг как у его сторонников, так и у его противников, Юлиан чувствовал необходимость оправдаться, словно был не победителем, а виновником предстоящего пролития римской крови. Духовно он был развит значительно более, чем обычный человек действия, и в душе его раздавался голос, требовавший оправдания собственных поступков. Находясь на судне или в палатке, он не спал по ночам, диктуя письма или воззвания-апологии. Вдохновение, вызванное его душевной тревогой, было так велико, что секретари не поспевали записывать его слова. Прежде всего он написал своему великому учителю в Эфесе Максиму. С восторгом сообщал Юлиан, что и сам он и его солдаты открыто приносят жертвы богам. Он призывал Максима в свой лагерь и давал двух слуг, чтобы те сопровождали его в пути. Затем последовали письма к почтенному прорицателю и верховному жрецу Феодору и бывшему префекту Египта Гермогену, у которых Юлиан просил советов, выражая им свою любовь. В воззваниях к городам со славным историческим прошлым в Италии, Иллирии, Греции и Македонии он объяснял глубокие причины, вынудившие его пойти на столкновение с Констанцием. Юлиан не желал этого столкновения, более того – сделал все возможное, чтобы избежать его. Позиция сенаторов в Риме, когда Тертуллиан прочел им такое воззвание, была отрицательной. Несмотря на то, что, будучи язычниками и консерваторами, сенаторы имели все основания поддерживать бунтовщика против придерживавшегося новой религии Констанция, который преследовал многобожие и упразднил традиционные обычаи, желая выйти живыми и невредимыми из этого сомнительного еще столкновения, они вежливо осудили поведение Юлиана по отношению к императору. Лишенные широты мышления (как и Луцилиан), они считали абсурдным решение Юлиана выступить против пятидесятитысячной армии Констанция со своими силами в пятнадцать тысяч солдат. А потому сенаторы советовали Юлиану помириться с законным правителем.

«Воззвание к Совету и народу Афинскому», отправленное с Приском, стало самым решительным протестом против возможного обвинения в том, что он является узурпатором. В нем Юлиан дал пространный и неприкрытый рассказ о своей жизни под властью Констанция, который является для нас ценнейшим источником сведений из первых рук. Афины стали для философа Юлиана воплощением некоей «матери-идеи». Для него это была некая личность…. Члены Афинского Ареопага справедливо судили матереубийцу Ореста, преследуемого Эриниями. Афины были «Иерусалимом» золотого века. Афины создали классический идеал «доброго и прекрасного». Стало быть, Афины должны выслушать его объективно – забыв о его высоком происхождении и военных успехах. Рассказывая о своей жизни под нависшим над его головой мечом Констанция, Юлиан надеялся убедить афинян, что поход на Сирмий было действием оборонительным – роковым следствием враждебности к нему со стороны императора с тех пор, как он добился популярности в Галлии благодаря своим победам и справедливому правлению. Оправдательную речь (и притом перед лицом афинских судей) Юлиан составил, естественно, не в тоне правителя, обращающегося к своим поданным, а в тоне сторонника демократии, защищающего правду. В этом произведении, написанном без самолюбования, высоких идей, слащавых выражений, сентиментальных мечтаний, Юлиан открывают свою душу (то с горечью, то с гневом вспоминая о мучительном прошлом), словно добродетельный человек на исповеди. И оно трогает. Но сумело ли оно тронуть скептических афинян IV века н.э.? Хотя большинству афинян, как язычникам, было выгодно его вступление на престол, однако вполне возможно, что потомки победителей при Марафоне видели в нем трагический образ, тщетно пытавшийся повернуть ход истории вспять…

Независимо от позиции, которую заняли афинянами того времени, ознакомившись с «Воззванием», вопросом о том, был ли искренним Юлиан, рассказывая о событиях в Лютеции, когда его заставили принять венец, или же лицемерил, сам же подготовив их (как утверждали и в его и в наше время), задаются все, кто писал его биографию. При этом с самого момента постановки такого вопроса уже возникает сомнение. В качестве ответа на этот вопрос приведем некоторые рассуждения. Как врач, устанавливающий диагноз больного, начинает с изучения его характера и воспоминаний, исследователь истории Юлиана черпает сведения, освещающие его деяния и его личность, из его собственных сочинений и из сочинений третьих лиц. Здесь сразу же бросается в глаза ярко выраженная оригинальность личности Юлиана, обусловленная его душевным складом, наследственными особенностями и влияниями окружающей среды. Согласно сведениям, предоставленным как друзьями, так и врагами Юлиана, и главным образом его собственными сочинениями, это был типичный образец неврастеника – с резкими переменами, впадающего в крайности, склонного к самовнушениям, чувствительного, подверженного страхам и суеверного, нелюдимого, фаталиста, склонного к мономании, пуританизму, странным идеям, самоограничению, истерическим взрывам, субъективизму, предрасположенного к галлюцинациям, мистицизму, культу прошлого, консервативности, таинственности. И все это – чрез меру. Так, когда Юлиан подробно описывает окружающую его действительность (а также свой внутренний мир), он неосознанно искажает ее, как и близорукому картина окружающего мира предстает в несколько ином свете. Поэтому весьма вероятно, что, представляя события в их причинно-следственных связях, Юлиан слишком подчеркивает фактор опасности, исходящей либо от его врагов, либо от решения Констанция отозвать армию из Галлии и вступить в сношения с вождями племен, либо от его же отказа принять венец от взбунтовавшихся солдат в Лютеции и даже от благоприятного (для него) истолкования «пророческих» снов и видений. В отношении сказанного выше, пожалуй, следует считать, что болезненная натура Юлиана проявлялась в его убеждающей неискренности. Можно ли, однако, сомневаться (поскольку с этим согласен Аммиан Марцеллин, хладнокровно излагающий события тридцатилетней давности, часто подчеркивая при этом, что он основывается на свидетельствах очевидцев, поскольку сам историк сражался в то время на Востоке), что одна только зависть к победам и популярности Юлиана со стороны его двоюродного брата явилась причиной вражды столь сильной, что под предлогом усиления восточного фронта император отозвал опытных солдат из Галлии ради того, чтобы лишить Юлиана войска и уничтожить его? Переменчивая тактика Констанция, при которой благорасположение резко сменялось немилостью, когда Юлиан находился в Малой Азии, и унижения, которым он подвергал Юлиана в Галлии, вершиной которых стал приказ об отзыве армии на Восток, направленный подчиненным Юлиана, разве не свидетельствуют о навязчивой идее Констанция считать Юлиана своим врагом, как и всех остальных членов его семьи? Разве можно сомневаться, что Юлиан не дожил бы до тридцати лет, если бы в жизни его не было ангела-хранителя Евсевии? А если принять во внимание врожденное отвращение, которые испытывал к политике этот честолюбец, созданный для спокойного духовного творчества в библиотеке и мечтаний на лоне природы (как утверждает Юлиан в одном из своих писем Фемистию сразу после вступления на престол); если принять во внимание, что ощущение роли «мессии», которую пытались навязать ему единоверцы, в конце концов ослабевало в нем из-за недостатка сил; что звание цезаря и приказ отправиться в Галлию он принял с нежеланием и страхом; что после своего триумфа под Страсбургом он ругал соратников за то, что те провозгласили его августом, и часто ощущал потребность отказаться от званий и почестей, испытывая отвращение к окружающим его интригам, мы окажемся весьма близки к истине, состоящей в том, что Юлиан отправился в Галлию не с целью организовать мятеж. Тем не менее некоторые (в его время и в наше) утверждают, будто Юлиан лицемерил перед прибывшим от Констанция Децентием, когда растроганно прощался с легионерами на Марсовом поле (неужели этот затворник был столь искусным лицемером, что сумел передать легионерам волнение, которого сам он не испытывал?); будто Юлиан играл, взывая к бунтовщикам подчиниться власти императора и после долгих колебаний принимая предложенный ему венец (даже если бы он добился этого притворно, притворные колебания не оправдали ли бы его в глазах Констанция, которому нужен был только повод для доказательства его вина); будто Юлиан намеренно вызвал в Галлию элевсинского иерофанта, который в нужный момент должен был сообщить о благосклонности к нему богов (бунтовщик, уже решившийся действовать, при желании истолковал бы волю богов так, как ему выгодно для достижения цели, к тому же в случае Юлиана в Галлии было множество жрецов вполне пригодных для того, чтобы послужить этой цели); будто в письме к Орибасию, где сказано, сколь бесчестно покинуть свое место, когда речь идет о защите прав легионеров, Юлиан даже заявляет о своем желании прибегнуть с насилию (Юлиан говорит здесь об определенной нравственной позиции вообще, и потому такое толкование представляется неприемлемым). Наконец, признание Орибасия в его (сгоревших) «Воспоминаниях», которое приводит в своей «Хронике» Евнапий, что он помогал Юлиану в подготовке восстания, можно считать просто похвальбой: ему дескать обязан Юлиан своим венцом. Почему в конце концов не принять наиболее естественного для природы человеческой объяснения, а именно, что к восстанию Юлиан испытывал противоречивые чувства – удовлетворение в связи с возмущением необдуманным решением императора и в то же время беспокойство из-за того, что положение вещей уже противоречило законности? Ведь последний из Флавиев был в конце концов удачливым цезарем, на пятнадцать лет младше своего двоюродного брата (к тому же больного). Время работало на него. Благоразумнее было попросту подождать, и власть сама бы упала ему в руки, словно спелый плод. К чему было рисковать жизнью и посмертной доброй славой, которые были так ценны? Однако с минуты его драматического пробуждения в окруженном дворце у Секваны Юлиан осознал, сколь страшная опасность грозила ему лично в случае подавления восстания, и стал другим человеком. Внутреннее потрясение резко изменило его чувства к Констанцию и отношение к восставшим, поскольку Юлиан оказался перед выбором: август или смертная казнь. Его незлобивость преобразовалась в ненависть, а терпение – агрессивность. Он был словно овца, которая в минуту опасности становится львом. Однако даже в состоянии душевного взрыва Юлиан проявляет непоследовательность неврастеника и переживает внутренний раскол: первоначально в нем возобладал законопослушный человек, придерживающийся тона «подчиненного» и тактики «примирения», который однако уступил вскоре место агрессивному защитнику Галлии. Невозможно идти против собственной натуры безнаказанно

* * * * *

Зима 361 года миновала, а Юлиан все не мог покинуть Ниссу. Мятежники в Акиллине, оказывавшие упорное сопротивление в укрепленном городе, задерживали силы Иовиана, необходимые для решительного столкновения во Фракии. Чтобы успокоиться, Юлиан занялся перепиской и сочинениями и в еще большей степени напряженной деятельностью по привлечению к себе сторонников. Находясь у областей, жители которых испытывали к нему сомнительные чувства, Юлиан, желая показать, что умеет держать слово, занялся административной и хозяйственной деятельностью столь энергично, что врач Орибасий стал даже опасаться за его здоровье. Все было сделано в течение нескольких недель. Иллирия была освобождена от дополнительных налогов. Далматинцы получили возмещение за реквизированных лошадей. Были проведены восстановительные работы в Никополе, Элевсине, Афинах. Там же были построены водопроводы. Была проведена реорганизация администрации, наиболее важные должности в которой получили лица, известные своей честностью: консулом Италии стал ритор Момертий, а на следующий год его сменил Невитта. Префектом Рима стал сенатор Максим. Орелия Юлиан вызвал из Сирмия и, почтив его медной статуей, назначил наместником Нижней Паннонии.

Внезапно пришло сообщение, что Констанций, считая, что основная угроза для него исходит теперь с Запада, задобрил Шапура дарами, чтобы снять силы с Востока. Давний враг Юлиана Марцелл, собрав к тому времени значительную армию, готовился напасть на него во Фракии. Впервые Юлиан увидел, что тучи сгущаются, готовясь разразиться грозой. Он чувствовал себя словно в ловушке: тылы его были неприкрыты, поскольку мятежники в Акиллине препятствовали прибытию подкреплений из Галлии, а впереди находился Марцелл, который мог нанести роковой удар изо дня на день. Верный сторонник Констанция Гауденций, которого тот послал охранять берега Африки, препятствовал доставке зерна. В один прекрасный день пришло известие, что Марцелл подошел к ущелью Суккия. Если Констанций подойдет со своими силами с Востока, все будет кончено. Во избежание самой грозной беды – поражения во Фракии, Юлиан в отчаянии решился подвергнуться меньшей опасности, отозвав отряды Иовиана от Акиллина, хотя тамошние мятежники могли внезапно ударить с тыла. Он немедленно собрал разбросанных по Иллирии верных легионеров, закаленных в сражениях с грозным врагом, принес жертвы Гелиосу и отправился на войну, не имея особых надежд на победу. Неожиданно солнце низринуло на него с небес все свое сияние: за горами Фракии неприятеля не было!

Хотя ход событий делал столкновение с Юлианом неизбежным, до середины мая Констанций все еще соблюдал формальности: государственные законы обнародовались от имени императора и цезаря. Пошел ли император на такую меру ради наиболее умеренных своих советников, которые все еще надеялись на примирение даже в последний час? Однако вскоре фанатичные враги Юлиана (Евсевий и его приспешники Павел Алиссида и Палладий), считавшие, что победа цезаря опаснее для них, чем поражение от персов, убедили Констанция задобрить дарами персидского царя и прекратить военные действия на Востоке. Несомненно, что после постоянных неудач император не мог собраться с мыслями и задуматься о том, что, если с помощью даров он отдалял на время победу Шапура на поле битвы, то окончательно покрывал своя имя позором на поле чести… В лагере и при дворе получили распространение дурные предчувствия, что должно произойти что-то недоброе. Приходя в себя после тяжелого состояния, вызванного бессонницей и кошмарами, Констанций жаловался своим доверенным лицам, что Бог отнял свою хранящую длань, простертую над его главой. Как-то ночью он вскочил с постели, напуганный странным сновидением: отец его держал на руках прекрасное дитя. Констанций протянул руки, взял ребенка и посадил себе на колени. А тот, увидав у себя над головой шар, схватил его и бросил подальше… Какой-то бунт вызревает в армии, недовольной частыми поражениями, – такое толкование сразу же возникло в его подозрительном уме, несмотря на множество обнадеживающих объяснений, которые предлагали придворные, желая поднять ему дух.

Из последних сил стараясь вернуть себе свой бойцовский пыл, Констанций собрал легионы, зажег их пламенной речью, направленной против клятвопреступника-цезаря, и стремительно повел из Антиохии в Малую Азию, используя все возможные средства передвижения по суше, чтобы как можно скорее прибыть во Фракию. Однажды близ селения Гиппокефал он увидел обезглавленный труп. Зрелище было отвратительное: тело было повернуто к западу, а рядом лежала голова с неподвижно застывшими глазами. Тем не менее Констанций продолжал двигаться вперед, навстречу судьбе. В Тарсе он почувствовал недомогание и слабый жар. Однако, полагаясь на свое крепкое от природы здоровье, Констанций не придал этому особого значения. Переходы через ущелья Тавра сильно утомили его. Теперь император изо дня в день все больше терял силы из-за тревог и печалей. На границах Киликии жар усилился, все тело его пылало. Ничто не помогало. Двигаться дальше стало невозможно.

Почувствовав приближение смерти, император пожелал принять крещение, как поступил в свое время его отец. Повозку остановили, из ближайшего селения привели священника. Это был православный – старик, но крепкий. Окруженный перепуганными штабными офицерами и придворными, император благоговейно принял окропление. Священник велел, чтобы их оставили одних. Опустив руку на пылающий лоб умирающего, он призвал императора исповедоваться в грехах, чтобы получить прощение. Однако тот, находясь еще в полном сознании, стал рассказывать о своих добрых делах и пытался оправдать совершенные преступления данными ему недобрыми советами. Священник отпустил императору грехи, но велел ему тоже простить своих врагов, чтобы покинуть этот мир умиротворенным. Констанций недоуменно посмотрел на него и спросил, задыхаясь: «И Юлиана, отче?». «Всех, август!», – ответил священник.

С трудом произнося хриплым голосом последние слова, Констанций якобы назначил Юлиана своим наследником. Предсмертная агония продлилась несколько часов. 3 ноября 361 года Констанций скончался в возрасте сорока пяти лет после восемнадцатилетнего правления, оставив миру свою молодую вдову, носившую в утробе девочку, а наследнику – империю, открытую на границах нападениям врагов и страдающую внутри от дезорганизации, коррупции и вражды. Это был второй кровавый император в преддверии византийской эпохи. Как и у его отца, руки Констанция были покрыты кровью убийств, однако отцовского величия духа он был лишен совершенно…

Когда Юлиан приносил жертвы богам, вопрошая гадателей о конце своего столкновения с Констанцием, в Ниссу пришло сообщение о смерти императора. Поначалу Юлиан и его окружение заподозрили некую уловку, однако затем сведения, поступавшие в Ниссу, подтверждая произошедшее, а также бездействие на фронте вызвали потрясение. Стало быть, верным было толкование галльского ритора Абрукула, увидевшего, что птичья печень покрыта двойной пленкой: начатая война должна завершиться без кровопролития, хотя Юлиан решил, что тот попросту старается сделать ему приятное! Он вынул из сундука и еще раз прочел пророчества риторов, предвидевших эту смерть. Аммиан Марцеллин сообщает, что в час смерти Констанция окруженный штабными офицерами Юлиан готовился проехаться на коне, однако солдат, помогавший ему сесть в седло, вдруг упал наземь. Юлиан воскликнул: «Тот, кто помог мне возвыситься, пал!». Поэтому он и решил отказаться временно от отчаянного вторжения во Фракию. Известие о неожиданной кончине Констанция потрясло Юлиана. Он разрыдался. Среди этого взрыва чувств, Юлиан спросил, где находится тело покойного, и распорядился устроить очень пышные похороны и общенародный траур. И сам он почтительно соблюдал траур. Этому можно верить. Сколь неизгладимы ни были в его памяти ненавистные деяния Констанция, Юлиан все же был благодарен ему, что тот покинул этот мир в час, когда присутствие Констанция в этом мире могло стать для него самого гибельным. Незлопамятный по натуре, Юлиан увидел, как Констанций, жертва своих же придворных, очистился от совершенных преступлений. Да будет легка земля, которая покроет прах его…

Иовиан возглавлял процессию, сопровождавшую набальзамированные останки императора в Константинополь к месту погребения рядом с его родителями. За ним следовал почетный отряд легионеров, вооруженных и построенных в таком порядке, будто Констанций вел их в бой. На всем протяжении долгого шествия толпы христиан со знаменами в руках пели днем и ночью псалмы за упокой души христианского августа. Стоя на колеснице, везшей гроб, Иовиан, бывший некогда начальником личной гвардии покойного, смотрел, как народ из окрестных селений спешит показать образцы продуктов для армии и животных для государственных нужд, как было принято, когда по стране проезжал правитель. Устав от нескончаемого пути, убаюкиваемый движением колесницы, он время от времени испытывал чувство, будто эти почести оказывают ему самому. Разве мог он представить себя, что и ему судьба уготовила будущее в истории? Григорий Назианзин сообщает, что, когда процессия проходила через ущелья Тавра, в воздухе стояли песнопения невидимого хора ангелов…

Едва император сомкнул навеки глаза, триумвират Евсевия, Павла Алиссиды и Палладия вместе со своей кликой поспешил выдвинуть своего претендента на престол. Однако это им не удалось. Верхушка армии и администрации решительно заявила о своем повиновении законному наследнику династии. Поэтому в Ниссу отправилось посольство во главе с комитами Феолабием и Ализиндом, которые официально сообщили Юлиану о смерти императора и заверили его в преданности подданных. Юлиан принял их с глубокой скорбью и пожелал узнать о последних минутах жизни своего двоюродного брата. Их утверждение, что перед смертью Констанций назначил его наследником, глубоко потрясло Юлиана. Изо дня в день испытывал он неведомое ранее чувство: прожив всю жизнь в страхе перед Констанцием-палачом, теперь он держал в руках никем не оспариваемый более скипетр империи, вольный сделать свою мечту действительностью: справедливость, честное правление, возвышение многобожия во всем его былом блеске! С ним была милость богов! Время, когда он был вынужден скрывать свою веру в них, прошло. Юлиан немедленно отправил в Элевсин роскошные дары вместе с иерофантом, который пребывал рядом с ним, словно бог-покровитель, прося его проявить заботу о храмах Греции.

Однако вскоре в душе Юлиана возникло противоположное чувство – чувство поражения: сознание, что он взошел на престол не только с помощью галльских легионов, но с согласия всего народа, снова разбудило в нем комплекс собственной ущербности, который мучил его при исполнении обязанностей, когда он, рожденный для духовной деятельности, становился человеком действия. Теперь он стал звеном в цепи славных имен династии, украсившей империю! Мог ли он оказаться недостойным их, если природа, наделив его большей духовностью и меньшими способностями, присущими творцам событий, низвела его до уровня тех государственных мужей с безымянными деяниями, имен которых нет на главных страницах книги истории? При этом духовном падении своем Юлиан ощутил необходимость присутствия своих духовных братьев. Тогда он написал своему давнему покровителю, знаменитому софисту Фемистию, отвечая на письмо, которое тот послал в Лютецию (естественно – о, льстец! – в тайне от Констанция), желая воодушевить Юлиана), и пытался своими рассуждениями убедить его, что тот взялся за непосильное для человека дело: «Я полагаю, что исполнение царской власти выше сил человеческих. Поскольку природа царя должна быть более божественна, как говорил Платон». И далее следует противопоставление правителю философа, который творит некий благозаконный город, создавая своим учением добрых граждан: «Сын Софрониска (Сократ) совершил деяния, превосходящие деяния Александра, – полагают, что ему обязаны своей мудростью Платон, полководческим дарованием Ксенофонт, отвагой Антисфен, философами Эретрия и Мегары – Кебетом, Симмием, Федоном и тысячами других мужей, не говоря уже о школах, произошедших от их учений – о Ликее, Стое и Академиях. Кто обязан своим спасением победам Александра? Разве какой-нибудь город имел лучшее правление? Какой гражданин (нравственно) улучшил свое положение?». И, подводя итог, уверяет: «Не для того, чтобы избегать трудов, не для того, чтобы предаваться наслаждениям, не потому, что мне нравятся бездействие и леность, не желаю я заниматься политикой, но потому, что, как я уже писал тебе, осознаю, что не обладаю ни надлежащим образованием, ни природными к тому дарованиями. К тому же, несмотря на всю мою любовь к философии, я еще не достиг ее…» К снедающему чувству пораженчества добавляется тревога, что его могут считать виновным в смерти Констанция. Однажды, после одного из таких кризисов, проснувшись в четыре часа утра, он написал своему дяде Юлиану, брату матери, словно все эти подозрения оказались сосредоточены в его лице: «Свидетель Гелиос: я никогда не желал смерти Констанция… Если я стал его врагом, то сделал это, чтобы напугать его и установить более справедливый порядок вещей. Если же все между нами должна была решать битва, то, оставив все на милость судьбы и богов, я ожидал бы решения, которое сочло бы правильным их милосердие…». Однако вскоре в нем возобладал победитель Галлии: Константинополь и вся империя ожидали своего императора. Как и Александр Македонский, благодаря спешке, он успел познать в жизни много бед….