Лютеция, избранная Юлианом местом для зимовки его легионов, была галло-римским городком с небольшим числом двухэтажных домов и множеством сколоченных из досок лачуг. Располагаясь на одноименном островке посреди Секваны, Лютеция имела сообщение с обоими берегами посредством двух деревянных мостов. Город был защищен стеной из толстых бревен, а также самой рекой, которая создавала при этом пронзавшую до костей сырость. Из-за густых туманов зачастую было трудно разглядеть что-либо. Однако несмотря на тяжелый климат, в Лютеции (Lutetia Parisiorum, от галльского племени парисиев) решил устроить в 53 г. до н.э. свою ставку Юлий Цезарь, очарованный живописностью здешних мест, о чем он сообщает в своих «Записках». Вскоре в Лютеции появились типичные римские сооружения – форум, акведук, амфитеатр, термы. На восточном берегу островка (позади нынешнего собора Парижской Богоматери) Тиберий основал храм Юпитера. Возникший на островке городок быстро разрастался, поскольку находился на перекрестке дорог. Страбон сообщает, что уже во времена Августа тяжело груженные корабли с Востока, поднимавшиеся по течению Роны и Саво, перетаскивали затем по суше в Секвану, по которой они доходили до океана, а затем до Британии. И, наоборот, олово, стада коз и овец, охотничьи собаки и рабы с побережья океана, достигнув Лютеции, отправлялись затем на Восток и на Юг. В 280 году возникший к тому времени на левом берегу небольшой город (Cite) городок был разрушен варварами. Затем он был отстроен с использованием камней из памятников на противоположном берегу. Вскоре Лютеции принадлежала уже ведущая роль в транзитной торговле. В то же время в Галлии начало (хотя и медленно) распространяться христианство. Однако, несмотря на все преимущества Лютеции, предшественники Юлиана предпочитали для своей резиденции Дворец Терм по причине тамошнего мягкого климата. Там много раз останавливались Константин Великий и его сыновья Константин Второй и Констант. Там был похоронен в 305 году Констанций Хлор. Когда императоры желали находиться ближе к Югу, они отправлялись в императорские виллы в Лионе, Виенне, Арле. После некоторых колебаний между Лютецией и Реймсом (оба города обладали особыми преимуществами как коммуникационные узлы), Юлиан, несмотря на сопротивление бюрократии, остановил свой выбор на островке посреди Секваны, поскольку благодаря его выгодному местоположению мог лучше контролировать дела и в Галлии и в Британии. Однако, кроме этих преимуществ, романтичного цезаря привлекал великолепный вид, открывавшийся с правого берега: миновав болота, взгляд его останавливался на сочно-зеленых виноградниках и лугах, а с холма Лютеции он любовался садами, памятниками и виллами (естественно, когда располагал временем для отдыха)… Несомненно, Юлиан очень полюбил этот весьма незначительный прежде городок, поскольку называет его в письмах «возлюбленной Лютецией», прославляя здешнюю буйную природу. Таким образом, накануне зимы он спешно принялся за строительство общественных зданий и дворца (на месте, где восемь веков спустя был возведен собор Парижской Богоматери), не обращая особого внимания на затруднения своих коллег. Эта спешка чуть было не стоила ему жизни. Ночь, когда он впервые обосновался в новом дворце, была невероятно холодной. По Секване плыли льды. Жаровня, разогретая с целью просушить сырые стены спальни со скудной мебелью, грозила ему смертью от удушья: Юлиана вынесли наружу без сознания. Когда тело его было лишено элементарных удобств, неприкаянный аскет испытывал такое чувство, будто дух его освобождается от уз…

С прозорливостью врожденного правителя Юлиан очень скоро понял, что для того, чтобы воспользоваться плодами своих побед, в Галлии нужно ввести административно-хозяйственную систему, приемлемую для подданных и способную неуязвимо устоять перед нападками противников при императорском дворе. Потому Юлиан отдался работе с той страстью, которая охватывала его всякий раз, когда он старался добиться цели. Ночь была разделена у него на три части: первая часть – для сна, две другие, как и весь день, – для государственных дел и для Муз. Поднимался Юлиан в полночь, причем не с роскошного ложа, которое приличествовало бы цезарю, а с грубой рогожи, покрытой звериными шкурами. После обычной молитвы Гермесу, вдохновителю мысли, он принимался за работу при свете светильника, думая только о том, как избавить от бедствий империю. Первой мерой его стало ограничение расходов приближенных и запрет им осуществлять принятые ими решения без его утверждения. Для утверждения дисциплины и законности Юлиан нуждался в послушных сановниках и честных управителях. Поэтому он увольнял каждого, кто был заподозрен в злоупотреблениях или не располагал «хорошими свидетельствами», т.е. все тех, кто «умел брать, а не принимать», как язвительно замечает Аммиан Марцеллин. Зная по собственному опыту, как вредны доносы, Юлиан старался разбирать каждое обвинение, прежде чем составить окончательно мнение. Следуя практике старинных правителей, обогатившей римское право, зачастую он лично председательствовал при рассмотрении важных дел в суде, предавал гласности обсуждения и принимал решения, основанные на неопровержимых доказательствах, не заботясь при этом о собственной популярности. Равным образом сурово вел он себя и в отношении дезертировавших трибунов, приговорив их (как он признается в письме к Орибасию) к казни без права погребения. Естественно, что такая тактика привела Юлиана к столкновению с его окружением. Так, когда префект претория Флоренций заключил в тюрьму бывшего правителя Нарбонна Нумерия, пользовавшегося в народе славой честного человека, поскольку Флоренций не смог привести доказательств его вины, Юлиан оправдал Нумерия. Когда доносчик Дельфидий воскликнул в гневе: «Кто же будет осужден, если обвиняемому достаточному отрицать свою вину?», Юлиан спокойно изрек: «Если бы все обвинения находили поддержку, невиновных не было бы вовсе. Предпочтительно поступать справедливо даже в течение краткого срока, чем несправедливо в течение многих лет…».

Первой его заботой была защита объединения докеров – старейшего «профсоюзного» объединения в Европе. Видя, что для государства выгоднее получать налоги с Бельгии непосредственно, Юлиан упразднил наживавшихся противозаконно откупщиков налогов. Благодаря этому Юлиану удалось увеличить сумму налогов вдвое. Следуя тактике бюрократии, которая требовала, чтобы бедняки исправно платили налоги, но предоставляла отсрочки богачам (а иной раз и вовсе освобождала их от уплаты), Флоренций предложил зимой 358 года увеличить размеры налогов. Юлиан ответил отказом. Более того, в гневе он отшвырнул прочь письменные обоснования префекта. Баланс Галлии вполне мог покрывать ее нужды, поскольку после покорения алеманнов не было больше военных расходов. Повышение же налогов было бы невыносимо для галлов. Отношения с префектом стали весьма напряженными, когда Юлиан заметил, что тот забыл указать значительную военную контрибуцию, выплаченную неприятелем. Флоренций возразил, что контрибуция принадлежит императору. Однако, несмотря на опасность вызвать неудовольствие Констанция, Юлиан не согласился с этим утверждением. На соответствующий запрос, сделанный Флоренцием, Констанций, стремясь к собственной выгоде, согласился со своим подчиненным. Юлиан еще раз ощутил, что авторитет его поколеблен. Польщенный поддержкой императора, Флоренций прибегнул к методу доноса, стремясь достичь того, что не удалось Марцеллу – замены Юлиана и даже его гибели. Флоренций обвинил цезаря в том, что, пользуясь своей популярностью среди галлов, достигнутой благодаря попыткам снизить налоги, он готовит восстание. Доверенным лицом в планах Юлиана якобы был Саллюстий. Естественно, что в сговоре принял участие и убийца Галла Пентадий.

Не спрашивая мнения Юлиана, Констанций заменил Саллюстия неким Луцилианом. Расставание с воспитанным на греческой культуре благородным галлом явилось тяжким ударом для Юлиана. Он лишился честного советника – своей правой руки. Огорчение его невозможно было передать словами. Теперь уже ничто не могло разуверить Юлиана в мысли, что, покрывая злоумышленников и обвиняя невиновных, Флоренций и сам скрывал какую-то провинность. Их дальнейшее сотрудничество стало невозможным. Осуществляя честно свое правление, Юлиан полюбился галлам, сравнивавшими его с «погожим небом после гнетущего мрака», как говорит Аммиан Марцеллин, однако вызывал ненависть у своих приближенных. Людей, пользовавшихся его доверием, было совсем немного. Его африканский слуга Эвгемер и элевсинский иерофант, вызванные Юлианом в последнее время из Греции, помогали ему тайно совершать жертвоприношения в честь богов.

Лишившись Саллюстия, мудрые советы которого несколько скрашивали окружающую жизнь, Юлиан искал выхода в действии. Возможность такового нередко предоставляли ему восстания нарушавших верность вождей. Так Юлиан составил военный план, целью которого было, с одной стороны, покорить Нидерланды, а с другой – установить контроль над устьями Рейна и Мозеля, необходимый для развития торговли с Британией и снабжения продовольствием армии на севере, доставлявшегося до того времени на повозках из Южной Галлии. Рассчитывая застать врага неподготовленным в случае нападения еще до наступления тепла, Юлиан запасся продовольствием и захватил неприятеля врасплох за два месяца до того, когда тот ожидал начала военных действий. При этом для успешного осуществления своего плана Юлиан не преминул воспользоваться помощью известного разбойника Кариетия, что имело ряд комичных эпизодов, о которых сообщает Зосим, но умалчивают сам Юлиан и Аммиан Марцеллин, возможно, чтобы не омрачить славу цезаря… (Впоследствии Кариетий служил в римских легионах.)

Неподготовленные к войне франки признали свою покорность. Однако не успевшие как следует отдохнуть после сражения при Страсбурге легионеры после молниеносных действий под предводительством Юлиана и Севера не скрывали своего неудовольствия из-за того, что вынуждены были воевать даже зимой. Корыстолюбивые, как и все наемные солдаты, охваченные негодованием, они стали едко обзывать цезаря «азиатом», «женственным эллином», «льстецом», «мудрым дураком». Импровизированные ораторы, подстрекаемые неким Элпидием, протестовали посреди лагеря: «Он всех нас заморозит… Имея врага уже в своих руках, теперь мы обречены помереть самой позорной смертью – от голода… Пусть небо пошлет нам хлеб, а думать про деньги и золото мы уж давно позабыли…». Однако волевой цезарь, не теряя зря времени, построил «британский флот» – шестьсот кораблей, которые стали доставлять из Британии зерно (прежде всего), мясо и олово. Пленные галлы, которых алеманны держали в рабстве, чтобы те возделывали их поля, стали другой большой заботой для Юлиана. Он снова готовился напасть на Германию, чтобы освободить их, однако преемник Хнодомара Суомар просил не начинать войны. Юлиан согласился при условии, что, пока не будут возвращены пленные, легионы будут питаться продовольствием из его страны. Все вожди согласились, однако один из них, Ортерий, ответил отказом. Разгневанный цезарь вторгся в его владения, разорял их и жег деревни, пока не вынудил Ортерия вернуть пленных галлов. Подозревая однако, что племенные вожди могут держать в рабстве еще многих галлов, Юлиан привел из Галлии бывших пленных и велел им составить именные списки своих соотечественников, вместе с которыми они были в рабстве. Таким образом, Юлиан установил, что алеманны держат в рабстве еще несколько тысяч галлов. Разгневанный этим вероломством, Юлиан пригрозил продолжать войну. Однако коварные вожди дали клятву, что у них нет больше пленников. Тогда Юлиан стал перечислять пленников по именам, упоминая владения, в которых они трудились. Варвары пришли в замешательство: такая осведомленность оказалась выше их понимания. Своим примитивным разумом они решили, что некий бог выдал их тайны цезарю. А потому они немедленно собрали отовсюду оставшихся пленников. Желая преподать клятвопреступникам хороший урок, Юлиан обязал их восстановить летом все, что те разрушили во время своих набегов. Варвары согласились. Так Галлия стала огромной строительной площадкой, по которой враги перевозили на телегах камни и дерево, что отстроить дома своих бывших рабов, всячески стараясь задобрить тех, кого раньше били плетьми. Цезарь снова вернул Галлию к жизни, а галлы провозгласили его «Спасителем». Восхищавшиеся теперь своим военачальником легионеры, когда тот велел им в третий раз переправиться через Рейн, чтобы покарать непокорного вождя Водомара, охотно повиновались приказу. Фортификационные сооружения, воздвигнутые Юлианом от Северного моря до Гельветии, сдерживали варваров в течение целого столетия. В течение трех лет хозяйственная жизнь Галлии достигла подъема, развалины были восстановлены. Некогда редко населенная страна кипела теперь жизнью, давая тем самым империи новые силы.

Зная, что жать им придется то, что сами же посеют, галлы считали Юлиана чуть ли не своим богом. Цезарь совершил подлинное чудо. Однако вести о его успехах, доходя до двора Констанция, давали придворным только пищу для шуток. Метод их лести был уже известен – сводить на ничто значение побед Юлиана, оставляя тем самым за императором неоспоримую привилегию праздновать триумф… Поэтому в дворцовых переходах можно было часто слышать: «Довольно болтать об этой козе и ее победах» (намек на характерную бородку Юлиана). Юлиана наделяли отвратительными прозвищами: «болтливый крот», «порфироносная обезьяна», «неудачливый эллин». Чем выше восходила звезда цезаря, тем больше впадали в ярость его враги: строгие нравы Юлиана были угрозой для их распущенности…

Между тем, двор цезаря, несмотря на то, что Юлиан ограничил его расходы, находил все же средства устраивать приемы, праздники, поездки на лодках по Секване во главе с его женой, пытавшейся поразить свой узкий круг роскошными одеждами, необычайными прическами и восточными ароматами. Некрасивая, но хорошо сложенная, эта сестра Констанция, прибывшая несколько лет назад из Рима, куда она сопровождала свою золовку Евсевию во время триумфа императора, стала подражать нравам своего двора, поскольку не должна была заботиться о воспитании детей. При виде мужа, который возвращался после трудов с бородкой, торчавшей клином, словно у козла (у цезаря не было времени даже на стрижку), она устраивала сцены за то, что тот пренебрегал своей внешностью, а также за то, что мимы и флейтисты ежедневно не развлекали его от забот и печалей. Елена заклинала его уверовать во Христа, чтобы избавиться от вечного проклятия. Юлиан слушал полуграмотную дурочку с улыбкой. Они так не подходили друг другу. Разве могла эта пустоголовая иметь какое-то понятие о его внутреннем мире и его духовных запросах? Тем не менее, Юлиан отвечал жене той же нежностью, которую выказывала ему Елена. В глубине души он даже был благодарен судьбе за то, что у Елены не было ни одного из тех опасных недостатков, которыми обладала ее неистовая сестра Констанция. В конце концов она любила его…

Присущим его натуре одиночеством Юлиан наслаждался как божественным даром. Однако после разлуки с «отцом» Саллюстием одиночество в окружении, неспособном понять его, становилось для Юлиана уже невыносимо. Этот бескорыстный язычник, обладавший лучшими качествами добродетельного христианина, столь сильно веривший в святость дружбы, чувствовал, что задыхается среди жадных христиан, жизненным принципом которых была взаимная ненависть. Он все более замыкался в самом себе, находя выход в занятиях, переписке с друзьями и литературном творчестве. Духовной отдушиной было для него проводить без сна холодные ночи во дворце на Секване или в палатке во время военных походов то открывая сердце свое друзьям в письмах, то изучая историю, философию и поэзию, то создавая военные или филологические трактаты (и даже стихи), то вспоминая о счастливых днях, проведенных в Малой Азии и Греции. Копии многих своих сочинений он посылал своему учителю Либанию. Антиохиец благодарил, выражая признательность за то, что тот «воевал, словно (как он писал ему), не имел других занятий, и жил среди книг, словно вдали от полей сражений». Само сознание своего успеха, заставлявшее сопротивляться окружающей среде еще упорнее, собирало внутри него по каплям яд, которым среда эта поила его. Панцирь его становился особенно уязвимым, когда в его достоинство его метили вражеские стрелы, каковыми были время от времени действия ревнивого Констанция.

В один из таких часов, когда душу Юлиана переполняло возмущение унижениями, которым подвергал его император, он написал трактат «О царской власти» с целью изложить (наряду с мнениями выдающихся политологов древности) свои взгляды по поводу этого многократно обсуждавшегося института. Не исключено, впрочем, что Юлиан желал обновить свой энкомий императору, поскольку довольно много туч омрачали уже их отношения по причине его честного правления. Однако читателю, привыкшему уже к двусмысленным высказываниям, совершенно ясно, что, развивая свои мысли относительно идеального пользования царской властью, Юлиан тактично дает своему двоюродному брату понять, уступал ли он (и насколько) своему идеальному образцу (поскольку довольно часто отождествляет с таковым свое государственное устройство), а постороннему читателю – предполагать, что Юлиан считал самого себя вполне способным воплотить таковой. Ведь что еще могло означать это подсознательное стремление обратиться к той же теме вторично? Желая скрыть свое настроение, цезарь прибегает к возмутительной лести (например, утверждая, что деяния Констанция достойны только полубогов, или настаивая, что в одаренности, доблести и телесной силе его двоюродный брат не имеет себе равных в истории и мифологии). Честный Юлиан снова падает в наших глазах (как и в энкомии императору), когда еще раз напоминает, сколь бескорыстным проявил себя Констанций по отношению к своим братьям, уступив большую часть империи Константину Второму, тогда как братья обошлись с ним коварно (хотя впоследствии, в «Воззвании к Совету и Народу афинскому» признается, что из властолюбия Констанций перебил родственников, чтобы обладать единовластием). Юлиан утверждает, что Констанций презирает и показуху и богатство (хотя всем была известна его тщеславная страсть производить впечатление величия при своем появлении и его стремление к деньгам, что, в частности, тот доказал, согласившись с мнением Флоренция, что ему принадлежит вражеская контрибуция); что Констанций превзошел Александра Македонского великодушием к побежденным врагам (хотя в действительности тот предоставил множество примеров бесчеловечной мстительности за исключением тех случаев, когда достижение той или иной цели требовало противоположного).

И энкомии в честь императорской четы и трактат «О царской власти» представляют Юлиана талантливым летописцем времени Констанция. Воистину превосходны его описания битв при Мурсе и Нисибе, а также состязания в диалектике спора в лагере в Паннонии между императором и самопровозглашенным цезарем Бетранионом, когда Констанцию благодаря убедительности речи (а также театральности), обращенной к сановникам и легионерам, удалось склонить своего могучего и безграмотного союзника Магненция к тому, чтобы тот отдал ему порфиру, умоляя при том о милости. Его замечаниям, в частности, что «последней из одежд, которую сбрасывает с себя душа, – честолюбии», мог бы позавидовать и современный психолог, независимо от того, что Юлиан опять-таки представляет Констанция непричастным этой страсти и «в совершенстве владеющим собой, несмотря на злословия». Наконец, его ссылки на мнения олимпийских богов о человеческих поступках и восклицания «клянусь, Зевсом!» указывают, что Юлиан был язычником и моралистом, который после службы претендует на независимые суждения, как, например, следующее: «… (Истинного) царя не делает ни наследие предков, ни собранные им самим несметные богатства, ни порфира, ни тиара, ни скипетр, ни диадема, ни унаследованный трон, ни даже множество воинов и тысячи всадников, ни даже то обстоятельство, если царем провозгласят его все народы земли, поскольку все то, что дает это, является не доблестью, но силой, которая приносит меньше пользу тому, кто обладает ею, чем тому, кто дает ее». Вообще, трактат «О царской власти», хотя и содержит сведения, позволяющие еще раз оценить знания Юлиана в области древней литературы, мифологии и истории (откуда он черпает примеры для сравнений и размышлений), тем не менее, зачастую утомляет дальними экскурсами, создавая тем самым впечатление, что автор забывает об основной теме. Наконец, стиль его сухой, нередко вычурный, а иногда и малопонятен – это стиль ученого.

В отличии от составленных в силу необходимости сочинений, посвященных императору, какая теплота чувствуется в «речи», написанной самому себе в утешение от разлуки с Саллюстием! Хотя поначалу у Юлиана было намерение адресовать самому себе некое «назидание», личность благородного галла оказала на него столь обворожительное воздействие, что в конце концов он придал своему сочинению вид прощального послания «любимому соратнику», чтобы спасительное действие его проявилось полнее. Юлиан вспоминает об их «духовных пиршествах» – беседах на философские и политические темы, административных планах, цитировании стихотворных и прозаических текстов, советах и даже порицаниях Саллюстия его собственных необдуманных действий. Ища утешения в своей глубокой печали, Юлиан вспоминает о великих расставаниях, имевших место в истории, – о расставании Лелия со Сципионом Африканским, Перикла с философом Анаксагором, Катона со своей семьей, Платона и Демокрита с родиной. Воистину великолепен отрывок из речи Перикла. Великий афинянин оказался лишен столь ценного своего советчика, а передающий его слова Юлиан словно сам говорит о своем друге: «Я сетовал на ночь, лишавшую меня его присутствия, и благодарил день и солнце, позволявших мне видеть то, что любил я больше всего…». И добавляет, словно романтик XIX века: «Пресыщение вызывает отвращение, тогда как отсутствие питает любовь». Наконец, он объявляет счастливыми соотечественников Саллюстия фракийцев, которые будут наслаждаться его обществом, заканчивая таким пожеланием: «Да хранит тебя в пути по земле покровитель гостей и дружбы, а если понадобится тебе плыть по морю, да успокоит он волны…».

Столь же взволнованной искренности полны и письма Юлиана того времени – квинтэссенция его чувств. В этих письмах художник дополняет ученого, а человек – цезаря, создавая тем самым текст, исполненный изящества, нежности, простоты, страсти к свободе и духовной жизни – автопортрет, созданный без самовосхвалений: как и подобает истинному философу, самокритичность Юлиана превосходила своей строгостью критичное отношение к нему его противников). Часто он оставляет просветы, позволяющие увидеть глубину души прирожденного пустынника, находящегося вдали от духа своего века, которого мучат повседневная рутина, духовное одиночество, необходимость защищаться от унизительных нападок, горечь из-за отсутствия рядом друзей, жажда жизни, посвященной божеству, человеколюбию и искусствам. В этих письмах рельефно просматривается образ Юлиана – незлобивого, свободолюбивого, почитателя природы, благочестивого, полного суеверной веры в пророческое значение снов; болезненно переживающего превратности судьбы; аскета, радующегося тем не менее своему крепкому здоровью; язычника, который из неприязни к христианам покровительствует евреям; почитателя эллинской культуры, сетующего на то, что в его чуждом Музам окружении господствует латинский язык. Наконец, это почитатель Платона, Аристотеля, Александра Македонского, Юлия Цезаря, Плутарха, Марка Аврелия («императора-философа», стилю которого он особенно стремился подражать). Это письма, которые он писал или диктовал секретарям в ночные часы («при свете светильника») в промежутках между распоряжениями своим приближенным и отчетами императору, словно желая развеять тоску, в которую часто погружали его обязанности цезаря. Некоторые из этих писем написана во время болезни Юлиана. Иногда эти письма завершает написанное собственноручно (с целью избежать любопытства секретарей) дополнение, когда Юлиан желал сообщить какую-то тайну или выразиться с особой теплотой. Характерны его задушевные выражения: «Приди к своему другу, который, не ведая о твоих высоких душевных качествах, окружал тебя своей привязанностью… Да будешь ты здоров и счастлив, желанный и любимый брат мой», – пишет он своему давнему покровителю Алипию. «Несомненно, предпочтительнее творить добро в течение краткого времени, чем зло в течение долгого», – пишет Юлиан своему личному врачу и библиотекарю Орибасию, когда представился случай рассказать об одном из своих снов, охарактеризовав самого себя «почитателем платоновских и аристотелевских положений». Письма Юлиана к софисту Приску, с которым он познакомился в Афинах, полны нежных фраз: иногда Юлиан обращается к нему «желанный и любимый брат мой», иногда «мой дорогой», иногда «дражайший друг, когда я увижу и обниму тебя, потому что теперь, подобно несчастным любовникам, я обожаю имя твое». Юлиан зовет его в Галлию и просит прислать произведение «Халдейские слова» мага Юлиана.

В отличии от серьезных писем к своим соученикам Эвмению и Фариану, которым Юлиан дает совет не запускать слишком занятий, письмо к другу ритору Эвагрию, где Юлиан заявляет, что дарит ему свое родовое имение у Пропонтиды, чтобы тот отдыхал там душой, написано в лирических тонах. Вспоминая о проведенных у побережья летних месяцах своего детства и с изяществом описывая жизнь виноградарей, садовников и рыбаков, Юлиан использует самые яркие краски своей палитры, чтобы живописать морской пейзаж. Наконец, признаваясь, что сам он никогда не был поклонником вина, Юлиан составляет сатирическую эпиграмму о кажущихся достоинствах пива, которое изготовляют галлы по причине отсутствия винограда. Исследователь жизни Юлиана обладает, к счастью, возможностью воссоздать его внутренний портрет на основании этих писем. Составленные трезво в часы раздумий или же порывисто в минуты взрыва чувств они вряд ли искажают истинный портрет личности Юлиана, что зачастую присуще как восхвалениям его друзей, так и порицаниям его врагов – фанатично настроенным представителям противоборствующих лагерей…

Сколь бы не стремился Юлиан к своим далеким друзьям и к духовной жизни, пытаясь уйти от окружающей действительности, имея уже довольно богатый опыт в том, что связано с интригами, он постоянно держался начеку. Впрочем, всегда находились и глубокого преданные ему люди, сообщавшие все подробности о дворе императора и о его собственном. Так, с особым удовольствием узнал Юлиан, что его друзья в Малой Азии восторгаются его успехами в Галлии. При этом вожди язычников, неизменно во главе с Либанием, теперь еще больше надеялись, что эллинство с его многобожием обретет в лице спасителя галлов и своего собственного спасителя… Неожиданно в результате скандала, разразившегося при дворе императора, жертвами которого пали клеветник военачальник Барбатион и его жена, открылось, что Констанций серьезно болен. Об этом скандале следует рассказать как в связи с его комичными причинами, так и в связи с его трагичными последствиями.

Однажды в дом комита Барбатиона залетел пчелиный рой. Будучи суеверным, полководец бросился за советом к гадателям. Те ответили, что вскоре в карьере Барбатиона произойдет весьма значительное событие, поскольку тот прогнал пчел с места, где они хранили мед, то ли дымом, то ли шумом кимвал. Неизвестно, какие честолюбивые планы доверил жене начальник пехоты, хотя и знал о ее болтливости и непредусмотрительности. И вот, когда несколько дней спустя Барбатион отправился по делам, глупая ассирийка, опасаясь, как бы муж, сменив на престоле Констанция (полагали, что император вскоре умрет), не женился на его вдове Евсевии, пожертвовав ее несравненной красотой, послала ему залитое слезами письмо, в котором заклинала не покидать ее! Письмо это было продиктовано образованной рабыне, которую оставил Барбатиону его предшественник в должности командующего пехотой Сильван. Возвращаясь из лагеря своего господина, куда она с большими предосторожностями доставила письмо, рабыня попыталась бежать. Не свою беду она была схвачена придворным Арбетионом. Тогда, пытаясь спастись, рабыня передала ему копию злополучного письма. О лучшем случае проявить свой талант Арбетион не мог и мечтать. С доказательством измены Барбатиона в руках он явился к императору. Главнокомандующий пехотой не мог отрекаться, что письмо отправлено его женой. За казню этой супружеской пары, последовали казни множества соучастников, а также невиновных жертв…

Юлиан выслушал все это, храня философское спокойствие. Не исключено, что он думал, до какой степени пройдохи могут войти в доверие к тщеславному властелину и, не колеблясь, воспользоваться его несчастьем, если тот не способен внушить более глубоких чувств своей добродетелью. Однако известие, что двоюродный брат тяжело болен, глубоко обеспокоило Юлиана. Хотя тот и был «палачом» его родных, в жилах Констанция текла его кровь, что особенно отягощало его сознание. В конце концов, Юлиан был благодарен императору за то, что, получив звание цезаря, он смог избавить от бедствий прекрасную Галлию. Что случится, если Констанций умрет? Естественно, что Юлиан задавался этим вопросом, будучи его прямым наследником. Мог ли взвалить на свои плечи власть, отягощенную грехами предшественников, он, столь болезненно чувствовавший, как душа его подвергается развращению даже от того, что пытается защищаться от интриг и лести? Множество сомнений мучило Юлиана. Стало быть, пророческим был сон, о котором он рассказывал в своем письме лекарю Орибасию? Этот сон он помнил все еще так живо.

Стоящее посреди широкого поля высокое дерево стало очень сильно клониться к земле, готовое в падении своем вырвать из земли и растущее рядом молоденькое деревцо. В тревоге Юлиан побежал туда. Большое дерево уже накренилось, а маленькое держалось еще прямо. «Как жаль! О, если бы спаслось хотя бы молодое деревцо!» – скорбно прошептал Юлиан. И вдруг он услышал совсем рядом ответ: «Вглядись пристальнее и не отчаивайся: пока корень остается в земле, с деревцом ничего не случится – наоборот, расти ему будет легче…».

Вскоре после этого в Лютецию прибыла страшная весть: умерла императрица Евсевия. Юлиан вдруг почувствовал, что мир опустел. Он лишился своей покровительницы, своего идеала. Она была овечкой в волчьей стае. Несомненно, императрицу символизировало во сне упавшее высокое дерево, а растущее рядом деревцо – его самого…

По мере того, как проходили дни, печаль, вызванная этой смертью, становилась все глубже. Вдали от Саллюстия и уже без Евсевии он особенно раздраженно реагировал на малейшие неприятности и днем и ночью. Часто он ощущал тщетность любой своей деятельности. Возникало желание отказаться от своего высокого положения и посвятить себя исключительно духовной жизни. А затем, как и подобает истинному философу, он в течение всего дня ревностно исполнял свои обязанности, а ночью рыдал в одиночестве в своем дворце. Иногда он содрогался, мучимый кошмарами, иногда видел во сне императрицу, которая утешала его: «Не бойся! Высокое дерево упадет, но деревцо удержится…». Орибасий сказал ему: «Ты – деревцо, которое разрастется до исполинских размеров, чтобы занять место высокого дерева (Констанция), которое упадет…».

Вскоре Юлиан узнал к своему удивлению, что при дворе императора стали превозносить его заслуги по восстановлению порядка в Галлии и хвалить его образ жизни: летом – воевать, а зимой – писать, возводить крепости и председательствовать в суде. Однако Юлиан с врожденной ему предосторожностью и отвращением к лести понял, что окаянный «андрогин» (первый министр Евсевий), зная, что император испытывая из-за болезни настроение пораженчества (несмотря на успешное изгнание сарматов за Дунай), пытался разжечь зависть Констанция к победам цезаря в Галлии, усиливая одновременно его обеспокоенность в связи с ростом популярности Юлиана. Только так мог он объяснить эти укоризненные письма, которые столь часто посылал ему из Сирмия зимовавший там Констанций. Впрочем, сколь бы серьезная опасность не грозила императору из-за союза царя Персии Шапура с царями хионитов и албанов, которые уже вторглись в Месопотамию, имея горький опыт внутренних волнений, организованных в армии и поддерживаемых при дворе (за казнью Барбатиона последовала измена некоего авантюриста Антонина, который в страхе пред наказанием за злоупотребления бежал со своей семьей к царю Персии и выдал ему военные тайны), Констанций с не меньшим интересом следил за тем, что происходит внутри государства. Может быть, своими восхвалениями придворные подстрекали Юлиана к новому мятежу вместе с галлами, чтобы решительнее расправиться с ним? Таким образом они окончательно устранили бы последнего Флавия, поставив во главе новой династии своего человека. Барбатион не мог мечтать о захвате трона без сторонников и соучастников переворота…

Нерешительность Юлиана в то время достигла такой степени, что он послал Лупицина во главе герулов и батавов усмирять восставших скотов на севере Британии (под предлогом, что его присутствие необходимо в Лютеции), чего он не сделал бы при других обстоятельствах. Несомненно, что стоявшие перед Юлианом беспощадные вопросы парализовали его волю к действию…