Пока Юлиан учился в Афинах, Констанций переживал в Италии тяжелые дни. Он утопил в крови новое восстание армии в Паннонии, убил в Галлии вождя восстания Сильвана, провозгласившего себя в Колонии императором и остававшегося таковым в течение двадцати восьми дней. Германцы алеманны овладели в ставшей беззащитной области сорока пятью крепостями, захватив в плен тысячи галлов и римлян. На северо-востоке сарматы угрожали перейти через Дунай, а огромные силы персидского царя Шапура, захватив Месопотамию, двигались неудержимо на Армению. Словно внешних угроз было недостаточно, внутри империи не прекращались распри между язычниками и христианами, между православными и арианами. Констанций чувствовал себя неуверенно и покинуто. В отчаянии он отказывался от всех решений, которые предлагали придворные. Казалось, час кары этого упрямого арианина, уничтожившего родственников, чтобы завладеть единоличной властью, приближался. Если Юлиан опасался только казни по приказу Констанция, этот последний правил в постоянном страхе быть свергнутым кем-нибудь из военачальников. Если Юлиана, может быть, и мучили кошмары во сне, император боялся даже собственной тени, но тем не менее был готов оказать почести своей жертве, если только та окажется невиновной. Наконец, Евсевия снова одержала верх над своими противниками в вопросе, следовало ли императору разделить власть с родственником или довериться кому-нибудь из полководцев. Как ни странно, с ее мнением согласился на этот раз даже сумрачный Евсевий, хотя и исходя из совершенно других соображений: августа надеялась, что Юлиан возвысится, если сумеет проявить свои качества, евнух – храня коварный замысел, что последнего Флавия ждет участь его брата, поскольку, как он полагал, Юлиан уступал способностями Галлу. Таким образом, император вызвал своего двоюродного брата в Италию.

Прибывшего в Медиолан совсем перепуганным Юлиана поселили в пригороде с целью изоляции от двора. Тщетно его друзья (а также сочувствовавшие ему придворные, словно предчувствуя, что скоро для Юлиана настанут лучшие времена) советовали ему обратить больше внимания на свою внешность. «Философ», как прозвали его при дворе, оставался непреклонен в своем желании не иметь тесных связей с двором. Чего хорошего мог ожидать он от Констанция, на руках у которого все еще дымилась кровь казненного Галла? За каждой щедростью этого вероломного тирана всегда скрывался какой-нибудь расчет. Евсевия не переставала придавать Юлиану смелости – посылала книги, сообщала через доверенного евнуха, что его двоюродный брат расположен к нему благосклонно. Однако Юлиан, хорошо помнивший о счастливых днях, проведенных в Малой Азии и в Греции, просил Евсевию убедить императора позволить ему вернуться в места, близкие ему по духу. Охваченный тоской он даже написал императору письмо, оканчивавшееся следующими словами: «Да родятся у вас наследники. Да осыплет вас Бог благодеяниями, но сделайте так, чтобы меня отправили домой, как можно скорее!». Однако вскоре он понял, что письмо, посланное императрице без ведома ее мужа, было делом рискованным. В ту ночь он долго думал о том, как вести себя в будущем. Наконец, для стоявших перед ним вопросов он нашел следующее решение: поскольку боги, которые все видят и все знают, внушили Констанцию мысль изменить его судьбу, следует уважить их волю, подобно тому как лошадь, овца или был не имеют права ослушаться своего хозяина. Боги множество раз выказывали ему свое благоволение. Стало быть, нужно довериться им, не забывая только о своем долге, как учил Сократ. На следующий день он попросил аудиенции у императора.

Церемония подготовки к аудиенции стала трудным испытанием для чувства собственного достоинства Юлиана. Казалось, будто его выставляют на посмешище, когда ему подстригали бородку, обували в роскошные сандалии и облачали в шерстяной плащ. Преобразованный таким образом в придворного, однако со взглядом, опущенным долу от стыда, а не горделивым, как у настоящих царедворцев, Юлиан предстал перед императором. Сановники, картинно стоявшие вокруг августа в позе статуй в залитом светом зале, должно быть, сдерживали улыбку, видя, как Юлиан робко приближается к подножью трона, неумело кланяется и целует край порфиры. Чем больше «философ» выдавал испуганными гримасами свою растерянность, тем более комичным он казался. Однако Констанций, видимо, ощутил в ту минуту какой-то прилив нежности к этому мечтателю без семьи, бывшего его родственником по крови. Права Евсевия: он был совершенно безопасен. Среди воцарившегося напряженного молчания, император сделал Юлиану приветливый жест, велев ему подняться, ободряюще улыбнулся и в напыщенных тонах объявил о своем решении провозгласить его «цезарем». Пора уже любезному братцу попробовать свои силы в действии. Император нуждался в его помощи. Если он окажется столь же способным в деле правления, каким был, как говорили, в деле духовного своего совершенствования, то сможет оказать большие услуги империи. Аудиенция завершилась объятиями…

Констанций не ограничился показной аудиенцией. Желая провозглашением нового цезаря оказать честь военному руководству (а в действительности, главным образом, чтобы польстить последнему) он решил отпраздновать это провозглашение совершением особой церемонии.

Видя вокруг себя ряды легионеров и ощущая на себе их устремленные к нему взгляды, Юлиан в тот день словно участвовал в какой-то комедии. Находившийся тогда среди щитоносных бойцов Аммиан Марцеллин сообщает следующее. Держа за руку Юлиана, император поднялся вместе с ним на трибуну, крушенную орлами и стягами. Затем, повернувшись к громко приветствовавшим его легионам, он воздал хвалу их доблести в защите отечества от варварских нашествий и в подавлении бунтов, затеваемых полководцами-изменниками. О, он прекрасно знал, сколько пролито римской крови. Однако, несмотря на все тяжкие раны, империя неизменно находила в себе силы для их исцеления. Уничтожение и позор ожидают всякого нарушителя границ теперь, когда между императором и его армией существует полное взаимопонимание. А в знак утверждения этого взаимопонимания Констанций решил провозгласить «цезарем» Юлиана – сына брата своего отца. Среди неясного гула, который все усиливался, превращаясь в рокот, раздавались крики, что решение императора принято по божественному промыслу. Довольный этим приемом, Констанций провозгласил энкомий в честь добродетелей и достоинств Юлиана, призывая на него благословение божье. Затем он облачил Юлиана в императорскую порфиру и провозгласил его «цезарем», тогда как легионеры в восторге ударяли мечами в щиты. Воистину, этот скромный юноша в порфире с задумчивым выражением лица и пронзительным взглядом, сверкавшим от волнения, очаровал их. Несомненно, он рожден под счастливой звездой. Наконец, подойдя к неподвижно стоявшему Юлиану, Констанций разыграл мелодраматическую сцену, в которой выспренние фразы: «Возлюбленный брат!», «Раздели со мной власть и опасности», «возьми в свои руки управление Галлией», «буду считать себя великом после этого поступка, возвысившего столь близкого моего родственника» достигли высшей точки в следующих словах: «Вперед! Отправляйся в Галлию, и молитвы мои будут с тобой! Стань неусыпным стражем на крепостной стене, вверенной тебе по божественному промыслу!». Затем Констанций взял Юлиана к себе на колесницу и, проехав вдоль рядов выкрикивающих приветствия легионеров, возвратился во дворец. Удивительное предчувствие: едва войдя во дворец, Юлиан тихо произнес стих Гомера из «Илиады»: «Смерть взяла его за красный плащ и непреклонная мойра…». Это было 6 ноября 355 года.

С того дня жизнь Юлиана во дворце стала жизнью свободного осажденного. Все двери были заперты. Все стражники молчали. Всюду улыбались доносчики. Часто при его приближении придворные резко прерывали беседу, чтобы продолжать ее намеками и жестами. Даже слуг его обыскивали, чтобы те не принесли какой-либо вести от друзей. С большим трудом Юлиану удалось добиться, чтобы в покоях его поместили четырех преданных ему слуг – двух взрослых и двух детей, из которых только африканец Эвгемер, тоже бывший язычником, знал о его настоящей вере и помогал исполнять ему религиозные обязанности. Юлиан был вынужден доверять свои книги и рукописи лекарю Орибасию. Друзьям, желавшим посетить и поздравить его, несмотря на свое искреннее желания повидаться с ними, Юлиан рекомендовал повременить во избежание сложностей при дворе. Разве мог он при столь унизительном обращении с ним спокойно осуществлять свою власть? Юлиан явился к императору и пожаловался ему. Однако Констанций, обещая все уладить и давая неопределенные обещания, захватил его врасплох новым выражением «доверия»: он решил отдать Юлиану в жены свою сестру Елену! Скрывая свое потрясение, вызванное этим дополнительным наказанием после возведения в достоинство цезаря, Юлиан поблагодарил императора за новое проявление братских чувств: для него великая честь породниться с императором еще теснее. Тогда Констанций посоветовал ему просить аудиенции у августы. Юлиан возвратился в свои покои в сильном волнении. Теперь он с еще большей ясностью видел, что следует по пути брата…

Стремившийся к свободе ради возможности дальнейшего духовного совершенствования, во внезапных переменах, решение о которых принимал, не считаясь с его мнением, император, Юлиан заподозрил ловушку. Никто не мог разубедить его в мысли, что Констанций, с целью контроля за своим семейным окружением отдавал ему в жены свою младшую сестру, как поступил в свое время с Галлом и Констанцией. К счастью Елена, в отличие от своей сатанинской сестры, казалась весьма незначительной и потому способной счастливо жить в его тени. Юлиан встречался с ней всего несколько раз. Елена была на четыре года старше его, но довольно изящная. Их свадьба, проходившая с подобающей государям пышностью, стала для двора удобным поводом устраивать многодневные приемы.

Однако великим днем в жизни Юлиана стал день, когда он получил аудиенцию у императрицы. Сам он (в составленном несколько позже «энкомии») описывает свои чувства: «Едва я оказался перед ней, мне показалось, что она выросла в моих глазах, словно статуя Добродетели в некоем храме. Чувство почтения исполнило душу мою, а взгляд мой в течение длительного времени был потуплен в землю, пока она не ободрила меня поднять его, сказав: «Большей частью всего ты обязан нам, – все остальное придет с Божьей помощью, если только ты останешься верен нам и честен». Приблизительно эти слова сказала она, не прибавив больше ничего, хотя в красноречии своем не уступала лучшему ритору. После этой аудиенции я остался очарован и полон восторга. Казалось, сама добродетель говорила со мной – настолько голос ее, нежный и спокойный, очаровал слух мой…». Ни торжественное провозглашение цезарем перед охваченными восторгом легионами, ни напыщенно провозглашенное решение императора о его судьбе, ни надежды язычников на своего мессию не смогли дать Юлиану ощутить все размеры его ответственности так, как лаконичная фраза Евсевии: «Большей частью всего ты обязан нам…». Конечно же, немногословная августа (за церемониальным множественным числом «нам», обрамлявшим щедрость императорской четы) хотела особо подчеркнуть свою собственную заслугу, требуя, чтобы он не сомневался в этом. Впрочем, советуя Юлиану попросить у нее аудиенции, Констанций словно признавался, что ради августы и возвысил его. Перед Юлианом возникла неразрешимая дилемма: сможет ли он, умевший обращаться до сих пор только с книгами, овладевая духовными богатствами, сможет ли он покорять силой оружия варварские страны, чтобы оказаться достойным благосклонности императрицы?

В ту ночь мучительные раздумья не давали Юлиану уснуть. Он все время слышал слова Евсевии, звучавшие будоражащим очарованием: «… если только ты останешься верен нам и честен». В какое-то мгновение он в волнении вскочил с постели. Он почувствовал, как пальцы августы запутались в его волосах…

Торжества в Медиолане пришлось прекратить, поскольку варвары, возвратившие между тем свои утраченные позиции, находились уже близ Колонии. Следуя своей старой тактике – нагромождать на цезаря должности, но не давать ему власти, – Констанций возложил на Юлиана те же обязанности, что и на Галла. Формально новый цезарь был правителем Испании и Британии вместе с Галлией, однако в действительности под предлогом, что он еще не обладал опытом, к нему были приставлены опекуны из числа его приближенных. Это опекунство отодвигало Юлиана на задний план, если вообще не выставляло в смешном свете. Стратег Марцелл (авантюрист из Фракии) принял на себя командование армией, Флоренций – легионами Галлии. Саллюстий был назначен государственным казначеем при неизменном наблюдении за экономическим состоянием государства со стороны Урсула. Пентадий (выдавший некогда Галла) стал главным царедворцем, начальником службы безопасности – Гауденций. Все они были преданы императору и имели приказ следить за малейшим движением Юлиана, отчитываясь только перед Констанцием. Исключение составлял лишь обладавший замечательным характером Саллюстий. И еще одна деталь: они всячески скрывали, сколь критическим было положение дел на Западе. Но самым унизительным было то, что с целью помешать возрастанию популярности Юлиана в армии, чему могла способствовать его щедрость, император свел его личные расходы до минимума. В своей мелочности Констанций дошел до того, что проверке подлежали даже расходы на питание Юлиана! В какой-то момент Урсул, почувствовав чрезмерность таких ограничений, решил было пренебречь ими, однако встретил сопротивление со стороны остальных. Юлиан чувствовал себя марионеткой в руках приближенных. Возмущенный их оскорбительным поведением, он бросился на колени перед двоюродным братом и просил, чтобы тот наделил его действительными полномочиями. Однако Констанций, назначивший на Запад не правителя, обладающего собственной инициативой, а представителя своей обожествленной персоны, сделал вид, будто внимательно выслушал Юлиана и обещал пересмотреть свои решения, если тот проявит должные способности в будущем… Наконец, через три недели после своего провозглашения цезарем Юлиан отправился в Галлию. Его сопровождала охрана из трехсот шестидесяти солдат, которые все были христианами, а во главе их стоял соглядатай Пентадий. Желая оказать Юлиану особую честь, император сопровождал его до Павии. Несомненно, во время прощальных объятий Констанций думал, что прощается навсегда с последним из Флавиев, а Юлиан – что его умышленно посылают на смерть. Тем не менее, оба они казались столь искренними во время прощальных объятий… Однако подлинной свитой Юлиана, которую он мог не подозревать в слежке за ним, поскольку свиту эту дала ему Евсевия, была его библиотека, состоявшая из драгоценных книг. Среди этих книг была также книга «К самому себе» Марка Аврелия, ставшего для него великим примером для подражания. Книгу эту Юлиан хранил в изголовье…

* * * * *

Может быть, пренебрегаемый цезарь и сохранил в себе так много света из Малой Азии и Греции, что это помогало ему забывать на время о густых туманах Запада, однако первое же неприятное известие, что Колония захвачена и разграблена германцами совершенно ошеломило его. Неумолимая дилемма стояла перед ним в Турине: отступить, так и не начав осуществлять свою призрачную власть, или же идти вперед, уповая, что боги пошлют ему благую смерть? Его покровительница Афина в образе Евсевии посоветовала принять более благородное решение.

Несколько дней спустя, видя солнце над вершинами Альп, Юлиан испытал такое ощущение, будто богиня улыбается ему… Было ли попыткой вырваться из тупика, в который завели его духовные искания, это внезапно охватившее его желание действовать? Случай, который он считал благим предзнаменованием, снова вернул Юлиану веру в свою звезду. В Галлии, изогнутая ветвь лавра упала с арки, которую воздвигли в его честь жители Бриансона, увенчав таким образом его главу. Толпа восторженно приветствовала Юлиана. Какая-то слепая старуха спросила, кого принимают с такой радостью. Ей ответили, что это цезарь Юлиан. «Он восстановит храмы богов!» – воскликнула старуха. Таково было заветное жителей Галлии. Всюду, где только проезжал Юлиан, люди всех возрастов и сословий спешили из окрестных городов и деревень приветствовать его, веря, что этот законный наследник императорской власти избавит их от всех бед.

Часть Галлии, граничившую с Италией, римляне покорили без особого труда. Однако, чтобы завоевать всю страну (кроме областей, защищенных болотами) и превратить ее в провинцию, связанную с империей неразрывными узами, Юлию Цезарю потребовалось целое десятилетие упорных боев с сомнительным исходом.

Некогда очаровательная Галлия, «в сельской местности которой в начале империи было столько же живописных загородных домов и вилл, сколько и источников с кристально чистой водой», как пишет исследователь той эпохи Жулльан, внезапно утратила свой приветливый облик. Перепуганные жители в отчаянии зарывали в землю все, что только было у них ценного, – украшения, дорогую посуду, деньги, в ожидании лучших времен. После первого неожиданного вторжения германцев города сменились наспех возведенными из их развали укреплениями. Потеряв значительную часть мирных жителей, некогда многолюдные города превратились в селения. Лютеция сжалась до островка на Секване. Бордо перенес свой порт в залив реки Девез, где было легче обороняться за грубо сооруженными укреплениями. Поскольку города защищали высокие стены при отсутствии террас, ворот, памятников, жизнь внутри их становилась монотонной и удручающей. Сенаторы и знать, предпочитавшие для большей безопасности зимовать в загородных домах, свозили туда золото, серебро, драгоценную утварь и произведения искусства, укрепляя их зубчатыми стенами и глубокими рвами и превращая таким образом в неприступные крепости. Зачастую крестьяне, искавшие у хозяев таких импровизированных крепостей защиты от общего врага, уступали им свои, теперь уже запустевшие поля за кусок хлеба. А те все увеличивали свои владения, способствуя тем самым возрастанию расстояния между крупной и мелкой частной собственностью, составлявшими две кровоточащие раны империи. Вот как дополняет картину этого жалкого состояния Либаний: «Германцы отнимали у них деньги, жен и детей, и пленники следовали за ними, неся на плечах свое имущество. Тех же, кто не устраивал их в качестве раба или не мог вынести зрелища, как его жену или дочь насилуют у него на глазах, душили во время их рыданий…».

Юлиану понадобилось приложить сверхчеловеческие усилия, закаляя ежедневно тело и дух, чтобы приобрести знания в области военного искусства и приспособиться к тяжелым климатическим условиям Галлии. Он не считал унизительным подвергать себя самым изнурительным трудам. Чтобы придать себе сил, он шепотом произносил имя Платона. Несмотря на все усилия людей Констанция увлекать его к развлечениям, не было дня, чтобы Юлиан не достиг новых пределов в трудолюбии и сдержанности. Император дал ему в качестве советника замечательного галла Саллюстия Секунда. Действительно, если скиф Мардоний сформировал его характер под влиянием идеалов древности, этот «добродетельный» аристократ, с чувством собственного достоинства исполняя при нем свою должность, пытался вдохнуть в Юлиана «дух империи», неизменно готовый порицать любое действие, которое считал нецелесообразным. Поэтому его сравнивали с Фениксом, наставником Ахилла. Во дворце на Родане Юлиан распределил свое время строго по часам. До зари он поднимался со своего аскетического ложа (спал он на земле, прикрывшись шкурой), чтобы провести в трудах два часа, остававшиеся до рассвета: прежде всего обращался с молитвой к Гермесу, богу-изобретателю и поощрителю мысли, затем занимался государственными делами, заботился об управлении провинцией и осведомлялся о военных приготовлениях. За кратким полуденным приемом пищи следовали военные упражнения и обсуждения с приближенными за картами готовящихся на лето предприятий. Завершив повседневные практические дела, Юлиан предавался любимому своему делу – философии. Не забывал он и о чтении поэзии (особенно Вакхилида), об изучении истории и о совершенствовании своих знаний латинского языка. Таким образом, в течение шести месяцев прежде изнеженный юноша добился достойных восхищения результатов, о которых вспоминаем с заслуженным восторгом Аммиан Марцеллин, написавший тридцать лет спустя после смерти Юлиана его историю. В знании стратегического искусства он соперничал со своими военачальниками, а в телесной выдержке – с самыми закаленными из легионеров. Благодаря своей скромности он добился вскоре огромной популярности в армии, а благодаря мудрой политике – доверия и любви среди галлов. Восторг галлов, вызванный его либеральной политикой после целого века рабства, был столь велик, что они стали устраивать пляски и пиры по воскресеньям. Говоря по правде, у императора внезапное изменение поведения двоюродного брата неудовольствия не вызывало, поскольку он весьма нуждался в способном правителе для победы над алеманнами и восстановления спокойствия в Галлии. Кроме того, желая добиться его доверия, Юлиан строго исполнял все распоряжения императора, даже самые неприятные, каковыми были смертные казни язычников, приносивших жертвы своим богам (сам он делал это тайно), или изгнание лионского архиепископа Иллария за то, что тот отказался признавать арианство. Однако, если ученый и придерживался самообмана, полагая, что в один прекрасный день сможет восстановить многобожие, то цезарь, видя, сколь значительные победы одержали германцы, нисколько не обманывался относительно противника, с которым предстояло померяться силами…

Летом 356 года наступил великий час. В Виенне, где он завершал свое самообразование под подозрительными взглядами придворных, Юлиан узнал, что германцы осаждают Отен. Ничто не могло сдержать их натиска, когда они двигались через Эльзас. Гарнизон, защищавший старую столицу Галлии, захваченный врасплох стремительностью германцев, сдал бы город, если бы на помощь не явились ветераны из соседних мест. Юлиан получил от императора, находившегося вместе с армией на гельветском озере Констанции (названым по его имени), приказ, как можно скорее прийти на выручку осажденным и неожиданным маневром нанести противнику фланговый удар. Отен был защищен мощной крепостной стеной, впрочем уже довольно обветшавшей от времени. Не теряя времени, цезарь, проделав быстрый переход, вышел в долину Рейна, прошел через нее у Страсбурга до Колонии и 24 июня отбросил осаждавших. Однако проходившие по лесу дороги до Реймса таили множество ловушек, а позиции противника были более выгодны. На совете, куда Юлиан пригласил коменданта Отена вместе с высшими офицерами, он спросил о кратчайшем пути, по которому можно было пройти к Реймсу для соединения с северной армией. Мнения разделились. Каждый предлагал другой путь, не приводя однако убедительных доказательств в пользу его краткости. Тогда некий ветеран армии Сильвана по имени Трибун вспомнил, как однажды восемь тысяч солдат прошли по узкой лесной тропе. Большинство участников совета отвергла это предложение, поскольку там их, конечно же, ждала засада. Однако Юлиан, не уступавший в отваге мятежному Сильвану, решил повторить этот рискованный переход. Он взял два легиона и баллистические машины и, ведомый Трибуном, пошел по пути Сильвана через леса Морванских гор, захватывая время от времени в плен банды германцев, пытавшихся помешать его продвижению. Глубокой ночью прибыли они к стенам Труа, столицы Шампани. Вот уже целое столетие германцы сеяли в этой области своими безжалостными грабительскими набегами такой страх, что местные жители, не доверяя дружественным словам Юлиана, отказались открыть ворота, столь невероятной казалось им появление своего избавителя. В полночь измученный цезарь обратился с исполненным драматизма воззванием: «Неужели в крепости нет ни одного храброго мужа, который спустился бы по веревке и убедился бы, кто я?». Наконец, кто-то, поняв заблуждение сограждан, робко приоткрыл ворота.

После краткого ночного отдыха, едва передохнув, Юлиан выступил на заре, чтобы соединиться через два дня (подвергаясь непрерывно опасности) с северной армией в Реймсе. Молниеносное прибытие цезаря произвело должное впечатление. Там Юлиан узнал, что вся область от Колонии до истоков Рейна (Эльзас и Лотарингия) захвачена алеманнами. Противник, умело использовавший местные климатические условия, а также преимущества географического положения Реймса, однажды во время густого тумана напал на город. Однако Реймская крепость, усиленная уже войском цезаря, оказала храброе сопротивление. В Реймсе Юлиану сообщили об общем плане действий: часть армии во главе с самим императором должна переправиться через Рейн близ озера Констанции, чтобы ударить на врага со стороны Черного Леса, а с севера Марцелл и Урсицин при поддержке Юлиана, предприняв одновременно действия, препятствовавшие германцам отступить через Рейн в Галлию, должны были освободить Колонию.

Вдохновленный первыми успехами, Юлиан спешно принялся за осуществление плана, однако неожиданное нападение германцев на его арьергард в густом тумане, которое было отражено резервными силами, заставили Юлиана задуматься, что следует проявлять большую заботу о войске, чтобы не лишиться его доверия. Тогда же он получил сообщение, что Страсбург, Брумат, Цаберн, Зельц, Шпейер, Вормс и Майнц захвачены германцами. Однако, опасаясь располагаться внутри городов, варвары контролировали их, находясь снаружи. В Брумате Юлиан впервые принял участие в настоящем сражении. Марцелл построил свои войска полумесяцем, и воины, доблестно сражавшиеся в центре, дали возможность флангам зажать противника в клещи. Лишь немногим германцам удалось избежать плена, обратившись в бегство. Охваченный страхом противник, избегая вступать в сражения на равнинах и в укрепленных городах, тщетно пытался сдержать легионеров действиями отдельных отрядов: при малейшей опасности окружения эти последние разбегались и просили мира. Путь на Колонию был свободен. Освобождая город за городом без особых потерь, цезарь наконец торжественно вступил в столицу Рейнской области. Из Колонии он вышел (предварительно усилив город мощными стенами) только для того, чтобы заставить франкских князьков, находившихся под сильным впечатлением его молниеносного вторжения, признать, что из боязни перед врагом они преступили клятвы, и обещать ему нерушимый мир. Затем Юлиан отправился на зимние квартиры в Санс, а император устроил в Риме триумф, уступавший пышностью только триумфу Августа. Констанций не бывал прежде в «повелителе городов», поскольку не любил его за идолопоклонничество. Однако внезапно он почувствовал необходимость отпраздновать разгром мятежников внутри государства и победы над врагами на Востоке и Западе. Он проехал на золотой колеснице, запряженной восьмеркой белых коней, неподвижно стоя, словно полубог, даже не взглянув на восторженно приветствовавшую его толпу. Впереди шли легионеры, несущие знамена, затем – пехотинцы с сияющими щитами и закованные в броню всадники: этим вооружением они устрашали врагов на берегах Рейна и Евфрата. За ними, босые и закованные в цепи, шли вожди франков и алеманнов, как бы символизируя дальние земли, покоренные Констанцием. При въезде в Рим сенаторы выразили ему свое почтение. Бросив высокомерный взгляд на этих почтенных представителей старой аристократии, «он словно видел вокруг не сборище царей, – язвит Аммиан Марцеллин, – как представитель Пирра Киней, но совет ойкумены». Толпа время от времени выкрикивала его имя, раздававшееся эхом по холмам и берегам реки, а неподвижно застывший Констанций, несмотря на свой малый рост, наклонялся всякий раз, проезжая под высокими арками, не оглядываясь по сторонам. Проезд его по городу продолжался более двух часов.

Аммиан Марцеллин сообщает о событии воистину преступном, произошедшем среди этой праздничной атмосферы. Императрица Евсевия, сопровождавшая мужа в Рим, взяла с собой его сестру Елену, жену Юлиана, бывшую тогда беременной. При дворе Елене дали напиток, от которого у нее произошел выкидыш. (Аммиан Марцеллин обвиняет в этом императрицу, которая, будучи бесплодной, не желала, чтобы у ее золовки были дети, – предположение слишком смелое, когда речь идет о добродетельной Евсевии). За год до того, в Галлии Елена тоже ждала ребенка, однако придворные, в своей ненависти к Юлиану, который уже начал беспокоить их своими успехами, позаботились, прибегнув к услугам повитухи, чтобы ребенок родился мертвым, и династия Флавия не имела продолжения в лице наследника цезаря…

Замалчивание Констанцием его вклада в успехи на Западе стало для Юлиана своего рода платой за свою слишком большую инициативу в военных действиях. Однако полученный им выигрыш вовсе не оказался незначительным. А нежданное событие увеличило его еще больше. В Сансе, где войско стояло на зимних квартирах, цезарь не провел ни дня без заботы. Напротив, ему казалось, что он несет на плечах своих тяготы какой-то всеобщей войны. С одной стороны, Юлиан чинил разрушившиеся укрепления и копил припасы на случай, если понадобиться оказывать помощь; с другой стороны, он пытался помешать объединению варварских племен, готовя боеспособную армию для противодействия. Поскольку Санс представлял собой мощную крепость на приграничном узле, город часто становился объектом нападения германцев, пользовавшихся суровыми условиями зимы для постоянных нападений. Зная, что цезарь защищал город меньшими силами, они все теснее сжимали кольцо осады. Однако несмотря на все их яростные атаки, осажденные оказывали мужественное сопротивление. Тщетно Юлиан просил подкреплений у начальника конницы Марцелла. Наместник, полагавший, что император поставил его следить за Юлианом, а не помогать ему, желал, чтобы ненавистный цезарь получил от алеманнов хороший урок, и потому проявлял полное безразличие.

Питаясь, как и его солдаты, скудным пайком, Юлиан старался воодушевить их. Но те, не в силах сомкнуть ночью глаза из-за диких песен алеманнов, а днем видя, как те ходят в шкурах и с длинными оленьими рогами на голове, чувствовали только ужас. В конце концов, их упорное сопротивление лишило надежды врагов, которые через месяц сняли осаду и ушли с позором. Юлиан тотчас же лишил Марцелла должности начальника конницы. Тот помчался в Медиолан донести императору, что Юлиан злоумышляет против него, и потому дескать Марцелл отказался помогать Юлиану. Однако Юлиан, научившийся к тому времени бесстрашно противостоять козням придворных, сразу же послал к Констанцию своего хитроумного дворцового распорядителя Эвферия, чтобы тот постоял за него. Кроме того, он написал своему покровителю софисту Фемистию, фавориту императора (уже помогавшему Юлиану, когда он находился в Медиолане), чтобы тот заступился за него перед Констанцием. Действия армянского евнуха (оказавшегося при дворе после полной приключений жизни) и Фемистия должны были усилить два энкомия – в честь Констанция и Евсевии.

Вполне естественно, что цезарь решил сделать недвусмысленное признание в верности императору, потому что придворный обвинял его перед человеком, о котором он уже знал по собственному опыту, как легко действовала на него клевета. В этом энкомии Констанцию низкая лесть прерывается восторженными восклицаниями, совершенно чуждыми характеру Юлиана. Цезарь восхвалял достоинства своего двоюродного брата и превозносил его заслуги, в которых он вскоре откажет Констанцию в «Воззвании к Совету и Народу афинскому». Одним словом, Юлиан совершил неискренний поступок. Однако, если задуматься о том, что обращался он к властелину крайне мстительному и самолюбивому, что заставить поверить в его невиновность могли только напыщенные выражения восторга, что обвинение произошло в тот период карьеры Юлиана, когда он вдруг обнаружил в себе способности, о которые ранее и не подозревал и которые, возможно, зародили в нем надежду (в случае еще одного спасения из западни, устроенной придворными) достичь в один прекрасный день полной свободы. Поэтому Юлиан, не колеблясь, напомнил Констанцию (убившему дядьев, родных и двоюродных братьев, чтобы единовластно обладать престолом), что тот проявил исключительное чувство меры при разделе империи с другими наследниками. А также, что он превзошел полководческим талантом Александра, а силой красноречия – Демосфена. Своим пенегириком Юлиан сознательно пошел на нравственный компромисс. Некоторым оправданием здесь служит, конечно, то обстоятельство, что он действовал, находясь в возбужденном состоянии: поскольку таковое является смягчающим обстоятельством при определении вины, почему же это обстоятельство не могло быть смягчающим при моральной характеристике поступка, совершенного из чувства самосохранения? Будучи сам жертвой лести, благодаря неопытности начинающего он превзошел в раболепии профессиональных льстецов. Тем не менее, «энкомий», через который проходит восхваление «трудов и дней» Констанция, приобретает значимость своего рода хроники его правления, благодаря ценным сведениям о военных событиях, видах вооружения, нравах народов. Когда же Юлиан составлял энкомий императрице, перед ним не стояло никакой нравственной дилеммы: он только предавался воспоминаниям об ее светлом образе в туманной Галлии. Этот энкомий Юлиан составил с большим душевным подъемом, дав клятву не сказать «ничего лживого и воображаемого» о той, которой он был обязан жизнью, образованием, высоким положением. В отличии от энкомия Констанцию, восхваляя Евсевию – ее логику, ее справедливость, ее мягкость, ее нежность к мужу, ее обращение с друзьями и родственниками, – ее, обладавшую «мудростью Афины и добродетелью Пенелопы», Юлиан не упускает случая напомнить о самом себе – о ее творении. Так Юлиан объясняет, почему его называли «философом» и упоминает о вмешательстве Евсевии всякий раз, когда клевета возбуждала против него подозрительность императора, а также о подробностях своей жизни в Греции и об обстоятельствах его провозглашения цезарем. Читая эти два энкомия, можно восторгаться глубокими познаниями Юлиана в области мифологии, литературы, истории, философии. Однако зачастую также ощущение некоей изощренности, когда Юлиан развивает свои мысли, сопоставляя нынешних властителей с выдающимися личностями из области истории или мифологии. В этих искусных текстах есть нечто утратившее свежесть и, конечно же, пустословие.

Представляется, что лукавый армянин весьма успешно выступил в качестве защитника цезаря, в чем ему, несомненно, помогли Евсевия и энкомии. Констанций, признав своего двоюродного брата невиновным и на сей раз, отправил свое некогда доверенное лицо в изгнание на его родину – во Фракию. Один из наиболее опасных врагов Юлиана был нейтрализован. Начальником конницы император назначил Севера – дисциплинированного офицера, презиравшего клики, а на место Урсицина, который вместе со своим штабом был отправлен на Восток, поставил комита Барбатиона. Император совершил и еще нечто совершенно непредвиденное – назначил Юлиана главнокомандующим всеми войсками в Галлии, действующим безо всяких ограничений и вмешательства других военачальников. Щедрость Констанция удивила цезаря. Возможно, Юлиан заподозрил двоюродного брата в какой-то западне. Тем не менее, он чувствовал себя так, будто у него сняли гири с ног, а на руки надели крылья…

Рост его авторитета привел к появлению нового врага – еще более опасного, чем Марцелл. Продолжая вести двойную игру, делая подарки и отнимая их, Констанций с одной стороны предоставил цезарю инициативу, а с другой – ограничил ее, назначив помощником Юлиана его заклятого врага – Барбатиона. Комит Барбатион, сыгравший в качестве офицера императорской гвардии темную роль в казни Галла, занял место Урсицина, став во главе северной армии. Юлиан заподозрил опасность, которая могла исходить от этого вероломного коллеги. Ход событий вскоре оправдал его опасения.

Весной 357 года Юлиан решил выступить в поход против германцев, осуществляя составленный год назад план: окруженные с юга и с запада, варвары должны были оказаться в ловушке, попав в клещи. Однако когда Юлиан двигался через Вогезы из Санса в Реймс, а Барбатион двигался к Базелю рядом во главе двадцати пяти тысяч легионеров, прибывшие из Бельгии леты вклинились между двумя армиями, сея смерть и разрушение в области Лиона. Не теряя времени, Юлиан занял со своей конницей три ущелья, через которые должны были возвращаться леты, и разгромил их, захватив богатую добычу. Тогда же он получил сообщение, что германцы укрепили островки на Рейне, намереваясь совершить переправу. Юлиан потребовал у располагавшего значительным числом лодок Барбатиона, чтобы тот предоставил ему семь лодок, рассчитывая захватить ночью пленных и разузнать подробнее о работах по созданию укреплений. Однако Барбатион, с целью не допустить победы Юлиана, сжег все лодки и в то же время составил тайно понтонный мост, чтобы переправить войска на левый берег, упредив тем самым действия Юлиана. Но этот коварный план не увенчался успехом. Германцы стали бросать в воду выше по течению реки огромные бревна и таким образом разрушили понтон. Затем, воодушевленные успехом, германцы напали на арьергард Барбатиона и преследовали его до Базеля, захватив богатую добычу и рабов. Напуганные угрозами, которыми их денно и нощно стращали вперемешку с ругательствами германцы, галлы для большей безопасности стали переправляться вместе со своими семьями на другой берег. Юлиан между тем не сидел, сложа руки. Узнав от пленных, захваченных ночью его пловцами, что на Рейне есть места для переправы, он еще до рассвета отправил на отряд на остров и перебил находившую там охрану. Захватив там суда, римляне с их помощью овладели прочими островами, даже не пролив при этом крови. Затем переправившись через приток Цорн, Юлиан отправился в Цаберн, чтобы восстановить разрушенную там крепость, имевшую особую значимость для его действий. Тщетно дожидался он там прибытия провизии от Барбатиона: последний наполнив свои закрома, сжег остатки продовольствия. После этого, словно одержав крупную победу, Барбатион велел войскам расположиться на зимних квартирах, а сам отправился в Медиолан, чтобы продолжать там интриги при дворе императора. В штабе цезаря ходили слухи, что все действия Барбатиона совершены с согласия Констанция. Конечно же, император отправил своего двоюродного брата в Галлию, чтобы погубить его, а не освободить.

Победа варваров над Барбатионом подняла боевой дух племенных вождей алеманнов. Отличавшийся исполинским ростом и коварством Хнодомар решил объединить свои силы с ордами Белистратия для совместных действий против неприятеля. К ним охотно примкнули Урий, Серапион, Суомар и Хортар. Собрав таким образом значительное войско, они переправились через Рейн, намереваясь овладеть Страсбургом. Уверенные в победе над легионами цезаря, вожди отправили к Юлиану посольство, которое надменно потребовало, чтобы тот покинул Галлию, если не желает оказаться в плену вместе со своей армией. При этом послы даже показали письма Констанция, в которых император признавал их права на владение этими землями. Спокойно выслушав послов, Юлиан задержал их у себя, пока не завершил работы по созданию укреплений. Напуганный превосходящими силами противника начальник штаба предложил откупиться от Хнодомара двумя тысячами серебряных монет. Он не забыл, что этот дерзкий племенной вождь уже ранее посрамил цезаря Декентия и обратил в бегство арьергард Барбатиона. Разве могли двенадцать тысяч римлян оказать сопротивление пятидесяти тысячам варваров? Однако Юлиан, придававший больше значения моральному духу своей армии, чем численному перевесу противника, счел подкуп недостойным поступком…

Цезарь рассчитал свой план так, чтобы суметь противостоять любому нападению. Более того – он спровоцировал таковое. Юлиану нужно было сражение с варварами, которое имело бы решающее значение для хода военных действий в Галлии, а не просто незначительная победа, подвергавшая опасности жизнь его солдат.

Он выступил летом 357 года. На равнинах шла жатва. Ему сообщили, что вожди племен собирают силы для нападения. Это и был желанный случай. Юлиан отдал приказ арьергарду двигаться по главной дороге Цаберн – Страсбург. В местности, рельеф которой определяли волнообразные возвышенности, разведчики обнаружили вражеские дозоры. Преследуя их, они поднялись на холм, откуда увидели готовое к битве вражеское войско. На рассвете Юлиан повел вперед под звуки труб основной корпус войска. Фланги пехоты были прикрыты конницей, состоявшей из отборных частей тяжеловооруженных всадников и лучников. В полдень цезарь отдал приказ остановиться у естественного рва, защищенного густым высоким кустарником. Жара и пыль были невыносимы. До германцев оставалось еще расстояние в двадцать километров. После полудня Юлиан получил сообщение, что алеманны решили предпринять атаку на следующий день. Тогда он сел на коня, занял место среди солдат и с нежностью посмотрел на них. Уже целые месяцы он делил с ними хлеб-соль, они стали для него родной семьей. Он полюбил их. И вот пришел час воодушевить их.

«Дорогие соратники! – воскликнул Юлиан. – Верьте в свои силы! Будьте осмотрительны во время битвы и не подвергайте себя опасности зря! Настоящие бойцы – гордые и смелые, но при этом также осмотрительны и дисциплинированы. Я знаю, чтобы вы измучены долгим переходом, что вам предстоит идти по изнуряющим и темным тропам, что вас ожидает безлунная ночь. Ни капли воды не найдется, чтобы утолить жажду в этих безводных местах. Однако я верю, что, несмотря на все препятствия, вы победите! Можем ли мы – уставшие, измученные голодом и жаждой, – сражаться с врагом, хорошо отдохнувшим, сытым и свежим? Не забывайте однако, что первостепенное значение для победы имеет вера в свои силы. Часто дерзкое решение, принятое в нужный час, заставляло божественное провидение указывать выход из отчаянного положения. Остановимся здесь, переночуем, а на рассвете, хорошо выспавшись и подкрепив силы пищей, ударим на варваров и одолеем их с Божьей помощью, следуя за нашими орлами и знаками победы».

Последние слова утонули в шуме, который подняли легионеры, ударяя копьями о щиты и заявляя криками о своем желании немедленно идти на врага. Чувство уверенности в собственные силы, внушенное легионерам словами цезаря, передалось и командирам отрядов. Префект Флоренций, оставив первоначальные сомнения, признал, что план Юлиана вступить в битву грудь на грудь был самым разумным в данной ситуации…

Не успело как следует рассвести, когда Юлиан явился к армии. Некий ветеран-знаменосец восторженно воскликнул: «Радуйся, счастливейший среди смертных! Фортуна благоволит тебе! Веди нас к победе, а мы покажем, на что способны с таким отважным вождем, как ты!».

Едва двинувшись с места, легионеры разглядели на правом крыле врагов Хнодомара, который сидел в сверкающем шлеме верхом на стройном белом коне, тогда как левым крылом командовал его племянник (некогда союзник), который во время учебы в Риме стал римлянином настолько, что даже сменил свое имя Агенарих на имя Серапион. Юлиан поставил пехотинцев в центре и ближе к левому флангу, оставляя правому большую свободу действий. В какой-то миг конница Севера, устремившись всей своей массой на врага, образовавшего клин, резко прервала свое движение, оказавшись у окопов, защищенных акведуком, откуда вырвались толпы германцев и ринулись на легионеров. Юлиан, следуя тактике Александра (в Эфесе Максим часто говорил ему, что он был новым воплощением великого полководца), поскакал на варваров, увлекая бодрыми словами пехотинцев в контратаку. Закипело жестокое сражение грудь на грудь в густом облаке пыли, слепившей исполненные ненависти глаза воинов. Из-за немилосердно палившего солнца пот струился ручьями, всюду раздавались стоны раненых и дикие крики сражающихся, пытавшихся повергнуть друг друга среди лязга мечей, ударявших в щиты, и копий, поражавших панцири. В какое-то мгновение римские всадники увидели исполненного веры в свои силы Хнодомара, который, сидя верхом на белоснежном коне, приготовился метнуть копье в их предводителя. Этот человек-дьявол расставил между своими всадниками легковооруженных пехотинцев, которые проскальзывали под брюхо покрытым броней коням римлян и кололи их, повергая наземь вместе со всадниками-катафрактариями в непробиваемых доспехах. Вдруг несколько всадников увидели, что их командир получил легкое ранение, когда пытался построить их в прямую линию, а один из его солдат оказался под лошадью, упавшей с распоротым брюхом. Отступая в панике, вызванной этим ужасным зрелищем, они чуть было не открыли брешь в центре, где сражалась пехота, однако легионером удалось удержаться благодаря дисциплине. Увидев отступление всадников, Юлиан пришпорил коня и поскакал, чтобы остановить их. Один из илархов, узнав цезаря по находившемуся рядом знаменосцу, остановил, устыдившись, свою илу и, снова собравшись с духом, бросился на варваров. Однако натиск германцев в центре был таким стремительным, что в какой-то момент легионеры начали поддаваться. Предусмотревший возможность такого поворота событий Юлиан усилил их резервным отрядом. Вскоре галлы подняли дух своим союзникам, издав характерный боевой клич (Тит Ливий называет его «слоновьим ревом»), который катился протяжным гулом, чтобы разразиться затем повергающей в ужас яростной бурей. Усиленные отрядами союзников пехотинцы и всадники обратили в бегство алеманнов. Те отчаянным усилием прорвали ряды римлян и приблизились к месту, где стояли отборные легионеры, сомкнув щиты и образуя тем самым нечто наподобие неприступной крепости. Несмотря на все старания, варварам не удалось одолеть их. Тогда они стали отступать, падая замертво. Воспрянув духом, воины сражавшиеся на левом фланге рядом с Юлианом, яростно ринулись на врагов, и те, не сдававшие до той минуты своих позиций, испугались, как бы их не обошли справа. Всадники Хнодомара, утратившие вдруг свою отвагу, оказались окруженными легионерами. Решительный миг. Их предводители в отчаянии дали сигнал к общему отступлению. Противник проиграл сражение. Его преследовали до Рейна. Хнодомар был взят в плен вместе с тысячами других германцев, пытавшихся переправиться через реку. Решающая битва за установление власти Римской империи в Галлии, продолжавшаяся полдня, завершалась разгромом германских вождей. Потери Юлиана Аммиан Марцеллин оценивает в шесть тысяч, потери варваров – в три раза больше. Либаний и Зосим приводят более высокие цифры. Только цезарь, командовавший войском, мог знать величину действительных потерь, поскольку ни одного из трех историков на поле битвы не было.

На следующий день Юлиан созвал войско, чтобы объявить ему благодарность. При появлении Юлиана солдаты восторженно провозгласили его «Августом». Однако тот резким жестом велел им умолкнуть. И даже пожурил их. Он совершенно был лишен такого честолюбия. И потому просил, чтобы ничего подобно впредь не повторялось.

Затем Юлиан велел привести Хнодомара. Побежденный исполин покорно склонил голову, стал на колени и попросил о пощаде. Юлиан даровал ему жизнь, однако отправил в Медиолан, заковав в цепи по рукам и ногам. Затем он велел похоронить мертвых – и римлян и германцев: видеть, как стервятники пожирают трупы, было невыносимо…

Естественно, что победа Юлиана в битве у Страсбурга, едва миновал вызванный ею восторг, повергла императора в замешательство. Какой демон превратил этого книжного червя в талантливого полководца? Однако придворные, знавшие, что это замешательство – не что иное, как тревога, вызванная опасными дарованиями цезаря, представили ему победу результатом его собственного руководства, удовлетворяя таким образом врожденное самолюбие Констанция. В своем раболепии они дошли даже до того, что называли цезаря «победителишкой», чтобы умалить значимость одержанной победы. Поэтому, когда Юлиан прислал императору подробный отчет об этой исторической битве, его спрятали в архиве. А Констанций, приговорив Ходомара к пожизненному заключению (исполин умер в темницы от тоски, словно орел в клетке), устроил праздник по случаю своей великой победы. В отличие от философа Юлиана, смотревшего на мирскую славу скептически, Константин был слишком необразован, чтобы делать выводы, размышляя над поступками своих предшественников, тщетно пытавшихся подкупить историю, чтобы та дала им посмертную славу. Правда, кроме придворных, некоторые из историков тоже пытались приписать триумф Юлиана у Страсбурга заслугам его штаба, а его сопряженное с опасностью для жизни поведение объяснить как отчаянные поиски героической смерти на поле битвы вместо смерти под топором палача, какую принял его брат. Однако мы окажемся гораздо ближе к истине, разделив мнение Аммиана Марцеллина. Хотя Аммиан и не принимал участия в походе в Галлию (отправившись вместе с Урсицином на Восток), будучи профессиональным военным и историком с авторитетом, как считали, равным авторитету Фукидида, почти не вызывает сомнений, что, создавая свой труд тридцать лет спустя после смерти Юлиана, он пользовался достоверными источниками. Из двух отрывков Евтропия и одного отрывка Зосима можно сделать вывод, что Юлиан предоставил императору «служебный» отчет о действиях в Галлии или о некоторых из них. Кроме того, известно, что при описании битвы Зосим пользовался «Воспоминаниями» лекаря Орибасия, который был предан Юлиану и сопровождал его в походе (это «Воспоминания» погибли в огне пожара). Следовательно, Аммиан Марцеллин, который с той же беспристрастностью восхвалял деяния императора и язвил по поводу его глухоты, не мог быть пристрастным к Юлиану, когда, изумленный его превращением из человека умственного труда в опытного полководца, прославлял его волю, воздержанность, честность, решительность, благоразумие, стойкость в бедах, распространение духа империи, администраторские способности, человеческую теплоту…

Юлиан, который никогда не заблуждался на свой счет как цезарь, очень скоро понял, что для стабилизации Галлии в составе империи нужно перенести войну с германцами на их собственную территорию. Вынужденные таким образом сражаться «за алтари родных богов», они вышли бы из лесов со всеми своими отрядами, показав тем самым подлинную свою силу. О, нужно покорить эту страну щедрых виноградников и пенящихся рек! Правда, армия не выразила особой радости по поводу этого плана, в страхе перед надвигающейся зимой. Однако своими вдохновенными речами цезарь снова поднял дух армии.

Прибыв из Саверна в Майнц, войско переправилось через Рейн по понтонному мосту. Небольшой флот из лодок начал сеять разрушение в деревнях, а легионеры вытесняли врага из укрепленных возвышенностей на равнину и наносили им там поражение. В своей собственной стране германцы терпели те же бедствия, которым ранее подвергали галлов. Легионеры преследовали их, освобождая пленных римлян, разрушая города и захватывая урожай. Приближающаяся суровая зима оказалась бессильна остановить этот натиск. Среди враждебных лесов с покрытыми снегом деревьями римские воины подвергались страшным опасностям. Однако Юлиан, зная, что перерыв военных действий из-за суровой зимы может ослабить боевой дух армии, неудержимо продолжал двигаться вперед. Образцом для него была завоевательная политика Антонинов, строивших в самом сердце Германии крепости с целью добиться покорности этой страны. Поэтому в течение всего похода по вражеской стране Юлиан возводил крепости с глубокими рвами, оставлял припасы для их гарнизонов, прокладывал дороги, возводил мосты. После восстановления одной из крепостей Траяна Юлиан почувствовал, что предусмотрительностью в создании фортификационных сооружений он не уступает этому великому императору. Напуганные столь систематическим строительством крепостей в их стране вожди германских племен прислали посольство с просьбой о мире. Юлиан, которому необходимо было выиграть время, чтобы доставить в крепости осадные машины и боеприпасы, согласился на десятимесячное перемирие, обязав германцев снабжать продовольствием его гарнизоны. Это было обещано ему. Вскоре после этого уже сами германские вожди явились в его ставку и дали клятву сдержать обещание. Только тогда Юлиан решил возвратиться в Галлию.

Арьергард под предводительством Севера прошел через область Колонии, направляясь в Баварию. Однако близ Арденнского леса на него внезапно напали франки. Эти варвары, которые, как говорит Либаний, «любили снег так, как мы любим весенние цветы», были отброшены основной армией во главе с Юлианом и бежали в две небольшие свои крепости. Наступила зима. По Маасу шел лед. Римляне страдали от обморожения. Однако упрямый цезарь и не думал снимать осаду. Наконец, осажденные сдались, чтобы не умереть с голоду. Юлиан составил из пленников четыре легиона пехотинцев и три илы всадников (все они были в расцвете сил), заковал их в цепи и отправил Констанцию. Увидав эти «живые башни», император был так восхищен их внушительным телосложением, что зачислил в свою гвардию. Некоторые объясняли такую снисходительность коварным замыслом императора иметь близ себя врагов Юлиана…