Борис Павлович, тихонько насвистывая, вошел в вагон, отыскал свое купе, взглянул на верхнюю полку, где ему предстояло провести полсуток, оглядел пассажиров-попутчиков и, виновато улыбнувшись, запоздало поздоровался с ними. Повесил пальто, шапку, встав на цыпочки, затолкнул портфель на багажную полку, присел у двери, но не прошло и минуты, как снова поднялся, стряхнул с ног туфли, легко вскинул себя на верхнюю полку и вытянулся на заправленной уже постели.
«Какой, оказывается, хороший человек, этот Мишка!» — начал Борис Павлович думать о старом знакомом, с которым совершенно случайно столкнулся нос к носу при входе в привокзальный ресторан. Борис Павлович в это заведение до сегодняшнего дня никогда не заходил и появился там, чтобы скоротать время и перекусить чего-нибудь — поезд задерживали по техническим причинам на два часа. Когда его окликнул Мишка — не удивился вовсе, решил, что обознался человек, и не удостоив его ни словом, ни кивком головы в знак приветствия, взглянул только и пошел к ближайшему столику. Тот не обиделся, понял, что не узнали, свойски уселся за этот же столик, напротив Бориса Павловича, и просто, будто они виделись только вчера, поздоровался и спросил, будет ли он выпивать и какую ему заказывать?
Борис Павлович перемог замешательство от неожиданности встречи и скоро почувствовал себя в обществе Мишки хорошо и свободно. Они пили пиво, ели салат и заливное мясо. Мишка рассказывал о себе, о том, что часто бывает в Москве, а вроде уж и отвык, все больше по заграницам мотается, особенно часто и подолгу бывает в Японии.
Борис Павлович даже есть перестал — впервые видел человека, не раз уже бывавшего в Японии, о которой он с детства мечтал, видел ее во сне и полжизни отдал бы только за то, чтоб побывать там, а потом… потом был согласен и умереть.
Мишка и о Японии рассказывал много и интересно, и Борис Павлович, слушая его с волнением и даже завистью, мысленно, как сказочный, дивный мираж, представлял себе эту божественную страну. Одно только удивляло Бориса Павловича: кто бы мог подумать, что Мишка пойдет в спорт?! В институте — голову можно дать на отсечение — никто и не предполагал в Мишке спортсмена, а уж там ли было не показать себя, не проявить?! Был он какой-то — ни рыба ни мясо, никто с ним по-настоящему не дружил, ни ребята, ни девчонки. Никто бы не удивился, если бы Мишка заделался каким-нибудь профсоюзным деятелем или инструктором в каком-нибудь добровольном обществе, где работа — не бей лежачего. Но чтоб спортсменом, да еще тренером?! Правда, сам Мишка не вдавался в подробности, не рассказывал, каким именно тренером, в каком виде спорта, а он не поинтересовался. Да разве в этом дело?
Борис Павлович все смотрел на своего давнего знакомого, когда-то сокурсника, одетого в легкую импортную курточку, в шапочку с бомбошкой, все хотелось ущипнуть себя — верил и не верил, что перед ним тот самый Мишка… И вот ведь что главное: не опоздай поезд или полети он, Борис Павлович, самолетом — так бы и не встретились! Верь в судьбу, не верь, а что-то все-таки есть такое, что назначено человеку на роду, и этого не обойдешь, не объедешь…
Борис Павлович так задумался, что и не заметил, когда тронулся поезд, как заходила в купе проводница и собрала приготовленные на столике билеты и деньги за постель. Почувствовал, когда выключился свет, сел, стянул через голову рубашку, снял брюки и накрылся простыней.
Борис Павлович поворочался от беспокойных, счастливых мыслей, повздыхал тихонько и стал думать-мечтать дальше.
Кошек этих у них во дворе пруд пруди, и не только трехцветные, а может, даже и пяти — такие пестрые иной раз встречаются, что удивление берет: что за блудни были те коты, которые этим пеструшкам отцами приходятся? Борис Павлович начал обдумывать, как, с чего начинать промысел на кошек? Где эти пестрые твари больше водятся? Где их держать до поры до времени — тоже задача, тоже надо обмозговать. А дальше? Вдруг в командировку пошлют, вдруг еще что-нибудь… Но тут уж хоть наизнанку вывернись, а к половине апреля дело сделай! — мысленно приказал себе Борис Павлович. Неужели из-за пустяка попуститься таким чудом?! Вот уж воистину, пути Господни неисповедимы!..
Во сне виделись Борису Павловичу живые пестрые кошки, одни ухоженные, гладкие, пушистые, другие зачуханные, дикошарые, которых мыть да мыть надо, чтоб до природной масти добраться… С этим он и проснулся. Пассажиры были уже на ногах. Одни ходили туда-сюда с полотенцами да с мыльницами, другие с постельным бельем — искали проводницу, чтоб сдать его да квитанции для отчета получить, третьи, остановившись у окон, тихо переговаривались. А для него со вчерашнего дня жизнь будто повернулась другой стороной. Ему хотелось улыбаться, хотелось громко, с радостью поведать всем о встрече со знакомым, о том, какие, оказывается, бывают бескорыстные, отзывчивые люди, готовые, чего бы им ни стоило, помочь человеку, даже осчастливить его на всю жизнь.
Нина, жена Бориса Павловича, привыкшая к тому, что из командировок муж приезжал всегда усталый, в плохом настроении и еще от порога начинал жаловаться на несправедливость, на плохое обслуживание в гостиницах, на все на свете, отвлекала его от грустных разговоров приятными новостями, случившимися или услышанными от знакомых, готовила ванну, постель, накрывала стол как для праздничного обеда, даже коньячок выставляла. И Борис Павлович, освободившись от мрачных мыслей и воспоминаний, делался обычным, разговорчивым, просветленным, каким она его не то что любила — обожала!
В этот день, дождавшись мужа, она, заслышав звонок, подбежала к двери, открыла и… вдруг увидела мужа своего веселым, бодрым, шапка сдвинута на затылок, глаза блестят, шарф разметался поверх пальто… Она сначала удивилась, затем испугалась — можно же простудить горло, а в следующий момент просто растерялась и молча отступила в сторону, пропуская его в квартиру.
Теперь Нина и не знала, с какого боку подступиться к мужу. Предложила ванну — отказался было наотрез и, только когда увидел в глазах жены недоумение и обиду, согласился. Только попросил не очень горячую — спать ему некогда, нужно непременно сделать кой-какие дела, пользуясь случаем, что сегодня на службу не идти, командировка отмечена завтрашним днем. Завтракал без аппетита, на вопросы жены отвечал рассеянно, невпопад — он уже целиком и полностью был поглощен предстоящими хлопотами. Борис Павлович с радостью принял сообщение жены, что сегодня ей в ночь на дежурство — это очень даже кстати: она из дому, он следом, только в другую сторону…
Борис Павлович отыскал сапоги, портянки, вытащил из кладовки телогрейку и, стараясь не попадать на глаза знакомым, поскорее отошел от своего дома и принялся за дело. Он отыскал такие закоулки, о которых и представления не имел и на помойки сходил и в подвал соседнего подъезда спускался — кошек не было, будто враз все передохли или ушли, как крысы от потопа, невесть куда. Ведь всегда и везде их тьма-тьмущая бывала, мяукают, дерутся, кричат. Он и сам не раз эти кошачьи сборища разгонял. А тут хоть бы на смех одна какая-нибудь встретилась.
Усталый, продрогший, в грязных сапогах, вернулся Борис Павлович домой. Отчаяться себе он не дал, мол торопиться пока некуда, времени еще вагон, что первый блин всегда комом… Вот со дня на день таять начнет, сосульки повиснут, капель затинькает… и примутся кошки беситься по ночам! Тогда уж держись! Может даже так получиться, что за один вечер он «план» выполнит. Мишка сказал: «Нужно не меньше трех, но чем больше, тем лучше».
На работе Борису Павловичу не то что дело на ум не шло, но и сидеть спокойно не сиделось, мысль о кошках не покидала ни на минуту, мешала ему сосредоточиться. Он уж и курить выходил, и по отделам прошелся, и звонил куда-то, чтоб отвлечься, — ничего не помогало, и он стал терпеливо ждать конца рабочего дня.
Жена была дома. В квартире чисто, уютно. На столе в комнате лежали билеты в кино. Из ванной доносился плеск воды, и скоро оттуда появилась Нина, свеженькая, румяная. Она растирала полотенцем мокрые волосы и улыбалась мужу.
Возвращаясь из кино, Борис Павлович приостановился у дома, сказал жене, что минут десять-двадцать побродит перед сном, и только она вошла в подъезд, завернул за вросший в землю полутораэтажный дом, предназначенный к сносу, присел перед окнами, перекрещенными досками, долго и пристально вглядывался в темноту. В полуподвале, у которого окна уж сделались вровень с землей, сколько Борис Павлович помнил, жила одинокая женщина и привечала у себя бездомных кошек. В ту осень, когда ей дали новую квартиру, вернее, не квартиру, а комнату с подселением, у нее жили четыре кошки, все вроде пестрые — это он не точно помнит, но что четыре — это точно. Куда они делись? Обычно люди, переезжая в казенную квартиру, оставляли всякий ненужный хлам и… кошек. Эта, наверное, так не обошлась с кошками, но где она теперь живет? Куда дела кошек? Ничего этого Борис Павлович не знал и огорчился. Теперь здесь даже поблизости, оказывается, никаких кошек нет. А ведь бывало: проходишь мимо, а они на подоконнике, как на выставке. У одной ухо порвано, у другой глаз выцарапан, у третьей лапы перебиты… глаза у всех горят, морды злые, хищные…
Уж много вечеров провел Борис Павлович в поисках кошек, уходя из дому под разными предлогами. Несколько кошек видел, но все не той масти, не породистые, те, пестрые, как провалились.
Нина чувствовала, что с мужем происходит что-то неладное, с тревогой наблюдала за ним, часто просыпалась по ночам, прислушивалась и сжимала горло худенькой рукой, если муж стонал во сне, шевелил губами, беспокойно ворочался с боку на бок, вздыхал. Но аппетит у него был нормальный, он ни на что не жаловался, на работу ходил как обычно, значит, со стороны здоровья никаких опасений нет.
К концу второй недели, израсходовав свое терпение, вконец расстроенная и почти возненавидевшая мужа, Нина, придя с работы, не стала разогревать ужин, а с шумом и бряком разложила в комнате скрипучую раскладушку, разделась и улеглась, укрывшись с головой одеялом, не в своей привычной и удобной постели, а здесь, как в общежитии.
Борис Павлович какое-то время удивленно смотрел на этот фокус жены, хотел схватить ее в беремя, походить с нею по комнате и после, как маленького, обиженного ребенка, чмокнуть и уложить в постель, наговаривая всякие ласковые слова. Так он поступал в момент размолвок, особенно если чувствовал себя виноватым, и быстро все проходило — у жены отходчивый характер, и вообще они еще никогда подолгу не сердились друг на друга.
Но в этот вечер все было по-другому.
Борис Павлович глядел на жену тоже с обидным недоумением. «Ни в чем же перед нею не виноват, а она уж решила черт-те что!.. Вот уж никогда бы не подумал!» — огорчался он про себя. Что особенного в том, что у него появилась тайна, которая никакого отношения к их семейной жизни не имеет? Ведь у каждого нормального человека бывают какие-то тайны… до поры до времени… «Злится, из кожи лезет, фокусы выкидывает!.. Я и сам рад бы сердиться, да никто не боится…» — И ничего жене не сказал, решил, что та посердится да и смирится…
В поликлинике уже заметили, что Нина, самая добрая и отзывчивая медсестра, вдруг сделалась раздражительна, с больными иногда несправедливо строга, не так тщательно причесана и одета, как бывало, иногда даже и глаза заплаканы… Некоторые из сотрудниц, особенно молодые врачи, осторожно интересовались, мол, Бориса Павловича что-то давненько не видать, не заболел ли, не уехал ли куда? Всегда встречать приходил… Нина иногда отвечала первое, что на ум приходило, а чаще отмалчивалась. Она уже несколько раз менялась сменами, чтобы оказаться дома в неурочное время и застать мужа врасплох, вывести его на «чистую воду». Но все безрезультатно. Если Бориса Павловича и не оказывалось в тот момент дома, то он скоро появлялся усталый, в грязных башмаках, небрежно одетый, жалкий… Она презрительно оглядывала его, от бессилия и обиды закусывала губы и молчала.
Однако сколько же так может продолжаться? Как-то утром, перед тем как Борису Павловичу уйти на работу, Нина, видимо, не уснувшая за ночь на волосок, села напротив мужа, уставилась на него воспаленными глазами.
— Боря! Что с тобой происходит? Что тебя мучает? Что все это значит?
— Что — «что значит»? — искренне удивился Борис Павлович. — Что со мною может происходить? О чем ты? — пожал он плечами.
— Тебе еще надо объяснять?.. Неужели ты не видишь, не чувствуешь, что семья наша вот-вот распадется?.. Что дальше так продолжаться не может?.. Что надо наконец объясниться и решить, как жить дальше?
— Да ты что? Что значит — как жить дальше?! Как жили, так и будем жить! Что тебя не устраивает в нашей жизни? Чего тебе не хватает? Чем ты недовольна? — вскипел Борис Павлович.
— Чем я недовольна?! Да я уж скоро месяц живу, как глухонемая! Мне не с кем слова сказать! Ты что-то скрываешь, что-то задумал… каждый вечер пропадаешь из дома, где-то ходишь-бродишь… А я… как дурочка: из окна в окно! Переживаю, нервничаю… готова уж в петлю от такой жизни! И ты еще спрашиваешь: чего мне не хватает? Нормальной жизни мне не хватает, вот что! Что это за маскировка — объясни мне наконец! Вырядится, как чучело, и вон из дому… Или нынче женщины принимают своих любовников в чем угодно, в каком угодно виде, лишь бы пришел?! Всякой гордости лишены! — Нина болезненно стиснула губы и, едва сдерживая рыдания, убежала в ванную.
Весь день Борис Павлович видел перед собой этот взгляд, слышал ее нервно-напряженный, срывающийся голос… Занимался делами, подписывал какие-то бумаги, с кем-то разговаривал по телефону, был на приеме у главного… но взгляд жены, пристальный, почти враждебный, ее упреки — преследовали его всюду.
«Этого мне еще только не хватало! Мало с меня кошек!..» — И он подумал: «Может, рассказать жене обо всем, чтоб не мучалась, не терзалась напрасными подозрениями. Или еще потерпеть?» Решил, что надо пока молчать, потерпеть до апреля, а если дело пойдет хорошо, то все образуется раньше… А пока лучше помолчать. «Сколько лет мечтал, всю жизнь, считай… Нет! К тому же человек я суеверный на этот счет, да и Мишка предупреждал: не особенно на эту тему распространяться… Надо набраться терпения. У меня и у самого уж голова кругом, скоро чокнусь на этих кошках. Может, с кем из ее подруг поговорить, чтоб успокоили… чтоб она знала, что между нами все по-старому, все хорошо и всю жизнь так будет. А если выйдет с поездкой, да еще вместе!..» — При этой мысли сердце у Бориса Павловича екнуло и радостно забилось, заколотилось! — «Вот Нина тогда будет казниться-виниться, что сердилась, что Бог знает в чем меня заподозрила… Вот радости-то тогда будет!.. Не-ет, с нею не соскучишься! Тоже хороша! Видали, все-то бы ей знать надо!.. Ревнива она, что ли? Вот уж не думал! Конечно, все говорят, что у меня будто бы классический профиль и очень выразительные серые глаза. Не знаю, какой уж у меня профиль, классический или нет, а вообще — мужик ничего, это я и сам знаю. Но никакого повода к ревности я не давал! Н-ну, заварил кашу! Н-ну, беда!..»
У Нины два выходных дня — после ночного дежурства. Борису Павловичу это вовсе не улыбалось: опять что-то придумывать надо, опять врать-сочинять, что необходимо сходить в одно место, повидать одного человека… Ну, придумаю еще разок: семь бед — один ответ.
Когда стемнело и Борис Павлович засобирался уходить из дому, Нина, лежавшая на диване с книгой, порывисто поднялась, распахнула платяной шкаф, надела выходное платье, наспех причесалась, накинула новенькую котиковую шубку и, хлопнув дверью, ушла из дому.
Борис Павлович постоял в прихожей, поогорчался таким поведением жены, но спохватился, что теряет драгоценное время, быстро переоделся — вчера где-то запачкал пальто в этих развалинах да в подвалах, потом возился, отчищал, а Нина только презрительно посматривала, ехидно улыбалась, но помочь и не подумала.
Сегодня он решил идти по Нагорной улице — там в одном месте есть такие трущобы, где уж непременно должны скрываться кошки. Взял с собой денег и конфет — вдруг выкупать понадобится. Ему хотя бы одну нужную кошку найти, а там дело пойдет, наловчится! Должна же быть удача!
Ничего не вышло с кошками и на этот раз. Борис Павлович вымыл сапоги, поставил к батарее, телогрейку убрал в кладовку, с глаз долой, но чтобы и под рукой. Лег на диван, попытался читать, но опустил газету на грудь, начал припоминать, нет ли таких кошек у кого-то из знакомых. Вспомнил старых соседей, старика со старушкой — они всегда держали при себе кошек, пушистеньких, гладких, сытых, даже сами на них чем-то смахивали… Но где они теперь живут, куда переехали? Стал перебирать в уме парнишек своего двора. Они ватагой торчали, возились, играли или просто сидели под старым развесистым деревом, которое растет перед самыми окнами. Он и сам любил теплым вечером посидеть под ним, покурить, послушать всякие летние звуки. На этом дереве раньше других гнездились птицы — сюда проникали первые весенние лучи. Бывало, и кошки, загнанные на дерево ребятишками, подолгу высижывали, укрывшись в листве, тихонько мяукали, а то просто жмурились, дремали в теплой неге. Надо, пожалуй, поговорить с этими пацанами, сказать, что племянница, мол, спит и видит пеструю кошку — обещал подарить, а где ее взять-раздобыть — не знает… Сколько уж исходил — и все без толку. Кошки эти, пропали бы они вовсе, чудятся за каждым углом — так и свихнуться недолго!
Дни проходили, назначенное время приближалось, а дело с места не двигалось.
Вчера Борис Павлович проснулся оттого, что показалось ему, будто кошка под дверью мяукает… Соскочил, открыл дверь — никого. Нина тоже проснулась, а может, и не спала вовсе, тоже села в кровати, смотрит на мужа во все глаза, молча, только взглядом спрашивает: «Кто там?»
— Никого.
— А кому дверь открывал?
— Показалось, что кошка мяукает, просится…
— Чего это тебя кошки беспокоить начали? С чего бы это они к нам в квартиру проситься стали?.. — И снова, едва сдерживая себя: — Боря! Что с тобой? Что?! — встревоженная еще больше, переборов гордость свою и обиду, она перебралась в постель к мужу, стала гладить его, как маленького, по голове, похлопывать по одеялу. — Ты сам подумай — откуда кошки у нас возьмутся? Откуда? — она заглянула ему в глаза. — В подъезде никто кошек не держит… Успокойся. Может, тебе отпуск взять? Может, к родителям съездить? Давно мы у них не были…
— Да, да, пожалуй… Пожалуй, к ним действительно надо съездить. И кошки у них есть…
— Бо-ор-ря! — Нина отстранилась от мужа. — Чего тебе сдались эти кошки?! Что с тобой?..
— Со мной ничего. Правда, правда ничего! Со мной все нормально… — заторопился Борис Павлович. — Ты не беспокойся, пожалуйста. Только… кошки мне эти уж сниться стали, все кажется, что мяукают у двери, то за окном, на дереве… Ты спи. Ты ни о чем не беспокойся. Спи. Ведь бывает: залезет в голову какая-нибудь чепуха, втемяшится и… так и со мной… Спи… — Он устало перевернул подушку другой стороной, выпрямился и закрыл глаза.
Нина, зажав рот ладошкой, будто сдерживая рвоту, бросилась в свое убежище, рухнула на колени перед прохладной, белеющей в темноте ванной и зарыдала, горько, безысходно, давясь собственными слезами. Она казнилась тем, что думала Бог знает что, в чем только не подозревала мужа, а об этом и не подумала… А он… Он, оказывается, давно уже страдает звуковыми галлюцинациями да и зрительными, наверное, тоже… Какие-то кошки постоянно преследуют его нервную систему…
— Ну где же были мои глаза?! — рыдала Нина. — И это называется — я безумно люблю своего мужа! Завтра же! Завтра поеду к главврачу психодиспансера. Надо посоветоваться, надо пригласить его домой, чтоб, не навлекая никаких подозрений, он понаблюдал бы за Борей, посидел бы с нами вечер, послушал… Господи! За что же такое горе? За что такое наказание?.. Дура я, дура!.. Простая баба, женщина — и та сообразила бы, почувствовала, что человек не в себе, заболел, а я… медицинская сестра! Медработник называется! Всю жизнь с больными, чужим стараюсь помочь, а рядом свой… самый дорогой человек…
Нину облегчили слезы. Пошатываясь, пришла на кухню, посидела, пока разогревался чайник, повздыхала и, неторопливо отпивая из стакана горячий, слегка затемненный чай, уже трезво начала обдумывать все, что ей предстоит сделать, чтобы помочь мужу.
Ночью Борису Павловичу сделалось плохо, поднялась температура. Пот градом катился с горячего лба, подушка быстро намокла. Нину отчего-то не напугала эта температура, она решила: что ни случится — все к лучшему, отлежится, попринимает лекарства… И врач будет как бы кстати… Надо, чтобы больше спал, непременно поспал… Дала мужу димедрол, анальгин, горчичники налепила на спину и на икры; сменила белье. «Если это всего лишь простуда, то скоро пройдет. А если… на нервной почве?»
Утром, когда Борис Павлович уснул, Нина осторожно поставила к кровати стул, на него стакан с питьем и записку, что ушла на базар за медом. А сама со всех ног ринулась сначала к себе в поликлинику, предупредила, что в ночь на дежурство выйти не сможет — тяжело заболел муж. Во дворе перехватила машину «скорой помощи», попросила довезти ее до центральной сберкассы, чтобы не навлечь подозрения насчет психодиспансера, — от сберкассы он близехонько, за углом…
Вечером приехал Сергей Васильевич Нужин — главный врач психодиспансера. «Как хорошо, — радовалась Нина про себя, — что муж не знает о нем ничего — кто он, что он и что вообще такой существует». Нина представила Сергея Васильевича как нового терапевта, сказала, что попросила его зайти, взглянуть, поскольку Сергей Васильевич недавно переехал и живет теперь по соседству.
Борис Павлович на вопросы врача отвечал вяло, безразлично, часто просил пить и не отпускал от себя жену. Ему делали уколы, давали лекарства, несколько раз за вечер мерили температуру. Борис Павлович то дремал, то просыпался. На этот раз проснулся оттого, что услышал разговор плачущей жены с врачом, доносившийся из кухни.
Врач, выслушав Нину, настаивал госпитализировать мужа — ведь это самые настоящие симптомы тяжелейшей шизофрении, отсюда вполне возможна высокая температура. К нам, мол, поступают больные с различными ее проявлениями, вы — медик, должны знать… Проверим, сделаем анализы и, если ничего опасного, выпишем. А если… Болезнь, как видно, подзапущена, и случай, на мой взгляд, очень серьезный…
— Я сама виновата!.. Я сама… Я уже давно замечать стала… Прежде он приезжал из командировки усталый, в плохом настроении, а тогда… Я сама виновата… Я думала… Я совсем другое предполагала… Сердилась на него, переживала, следила даже — куда это он ходит каждый вечер?.. А он, как вор… Дерево, что под нашими окнами, возненавидела, как врага, — мешает просматривать тропинки, идущие к дому… Я сама виновата!.. Помогите нам! Помогите ему, Сергей Васильевич!.. Умоляю!..
Борис Павлович собрал все силы, какие в нем нашлись, сначала сел в кровати, затем встал и так, в нижнем белье, без тапочек, мокрый от пота, как после бани, шатаясь, пошел на кухню.
Врач понимающе смолк, приготовился выслушивать обычные в таких случаях объяснения — не бывало еще, чтобы больной сам признался в том, что болен шизофренией, все предполагают и утверждают что угодно, только не это…
Нина в испуге замерла, затем вскочила, подхватила мужа и повела из кухни. Борис Павлович не сопротивлялся, пошел к постели, покорно лег, даже попытался натянуть на себя одеяло, но не хватило сил.
— Нина!.. Жена моя!.. — трудно заговорил Борис Павлович. — Что это вы удумали с товарищем врачом? Какая может быть у меня… шизофрения? — слабо, чуть не сквозь слезы улыбнулся. — Теперь уж все равно… Япония моя, как видно, накрылась… с маковкой, — грустно продолжал он. — Кошек-то нет… даже двухцветных, а нужны только трехцветные… — Борис Павлович перевел дух, на врача, остановившегося в дверях, посмотрел, на жену и, окончательно отрешившись от такой дорогой, такой давней, такой милой сердцу, самой желанной мечты, стал рассказывать, как встретился в Москве на вокзале с Мишкой, бывшим сокурсником по институту, как они ужинали в ресторане на вокзале и Мишка рассказывал, что мотается по заграницам, что часто бывает в Японии…
— Я-то о ней мечтаю, можно сказать, всю жизнь, но только мечтаю, а он: «Часто бываю…» Узнав о моей заветной мечте, тут же заявил, что ничего нет проще там побывать. Я говорю, объясняю ему, что попасть туда не просто. А он: «Если достать шкурки трехцветных кошек — в Японии мигом окажешься, еще и озолотеешь! Любой джаз с таким драгоценным добром приглашение тебе пришлет!»
— Оказывается, эти самые кошки водятся только в России, а шкурки с них нужны на какие-то барабаны, на национальные, так сказать, инструменты, обтянутые шкурками трехцветных кошек!.. А я суеверный. Не хотел раньше времени… Шутка ли: была мечта, стала явью!.. Ты ведь знаешь, Нина, что Япония — моя слабость? — обратился он к жене. Нина покаянно и согласно кивала мужу, а Сергей Васильевич делался все сосредоточенней, не отрывал от Бориса Павловича взгляда, не оставлял без внимания малейшего его жеста, движения, прислушивался к интонации.
— Мне казалось, кошек этих у нас — пруд пруди. А когда понадобились — будто пропали, будто чума какая их всех… в один день, в один час… Господи! — покачивал головой сокрушенно Борис Павлович. — Я и в бараках-то побывал, обошел все свалки, помойки, подвалы… Брожу, как Каин… продрогну до костей… Вот и допрыгался…
Нина, смеясь и плача, обнимала мужа, заглядывала ему в глаза, целовала, головой мотала, мол, дура, дура набитая! Но и ты, мол, тоже хорош гусь!..
Сергей Васильевич, хмурясь, вышел в прихожую, оделся и с шапкой в руке ждал хозяйку.
— Вы знаете… наверное, завтра нужно будет вызвать бригаду. Мужчина не из слабых… — Нина в ужасе попятилась, отмахиваясь, как открещиваясь, от врача. А он продолжал: — Хорошо. Этим я займусь сам… В стационар!.. Немедленно в стационар… Очень серьезный случай!.. — Поклонился и закрыл за собою дверь…