Осень на Урале — самая прекрасная пора! Редко-редко, даже трудно вспомнить, когда она была беспросветно-слякотная, гнетуще-бесконечная. Если в сентябре заморосят дожди, забродят беспроглядные туманы, когда протянешь руку — ладонь сразу вспотеет и озябнет, а по телу вроде как сырая изморось пойдет, то в октябре непременно разольется солнечная благодать на леса и горы, все вокруг оживет, засияет, сникшая было листва воспрянет, стряхнет с себя предзимнюю сонливость. И зажурчат сильнее речушки, набухнут темные лаковые почки на вербах, и не заметишь, как проклюнутся из них, будто в вешнюю пору, светленькие мохнатые пупырышки. Бывает, и купава, собравшись с силами, снова зацветет, засветится желтыми некрупными уже головками; в теплых сырых низинах заголубеют незабудки с ярко-оранжевыми точечками в середке почти синих крохотных лепестков. В сосняках снова настоится почти летнее тепло, стволы на закате дня сделаются медными, а зелень потемнеет, уплотнится. По еловым опушкам высыплют маслята и двинутся плотным рябоватым строем вверх по пням крепкие осенние опенки.

День клонился к вечеру. Я не заметила, как отдалилась от компании, шурша редким еще листом, кружила по полянкам, жевала сладко-кислую смородину, рясные веточки бросала в корзинку. А в ней уж чего только не было! Тяжелые кисти красно-бурой крупной рябины с ярко-зелеными нарядными листьями; черемуховые бордовые кисточки с черными блестящими ягодами; отпотевшие волнушки и шершавые черные грузди, сыроежки и опята, и еще много-много чего.

Покричала я своих спутников, подождала, умылась в ручейке и решила выходить из лесу на мироновский покос, куда, наверное, уже вышла и компания, отдыхает да меня дожидается. Если я раньше выйду, буду их ждать.

На просторном холмистом покосе никого не было, лишь легкий ветерок с осенним шорохом перебирал листву на кустарниках и деревьях, да журчал в низине ручей.

Вдали виднелись крыши деревенских изб, доносился заливистый лай какой-то собачонки, и большими, колеблющимися одуванчиками невесомо колыхались прозрачные дымки над топившимися банями.

Там, где начинался пологий и ровный склон горы, стояли две березы, высокие, развесистые на приволье, с нетронутым еще инеями листом.

Я не дошла до них, остановилась в неописуемом изумлении: на чистом, почти бесцветном осеннем небе четко пропечатывались розовые кроны берез!

Розовые кроны! Ослепительно-белые стволы!

Я стояла, завороженная этим дивным волшебством природы! Еще недавно подувавший легкий ветерок совсем унялся. Деревья, как прекрасные изваяния, замерли в себе, ни один листочек на них не шевелился, пленочки-ветреницы приникли к родным стволам, кроны струили розовый свет, а стройные стволы слепили белизной!

Я боялась пошевелиться, переступить или на секунду отвести взгляд от сказочно-прекрасных берез.

Розовые кроны! Ослепительно-белые стволы! Вокруг мир и тишина! Я переживала трепетное счастье от видения, в душе сожалела, что не видят это дивное состояние двух русских берез на закате дня осеннего художники, коим подвластны цвета, коих посещает то особое вдохновение, способное остановить, запечатлеть и сохранить на века это краткое и изумительное видение!

Однажды мне довелось увидеть в природе красные виноградники, увековеченные великим чудотворцем Ван Гогом. Теперь я увидела белые березы, у которых розовые кроны и ослепительно-белые стволы!

Это так прекрасно!