Он свернул на обочину дороги и еще какое-то время бежал, отдаляясь от толпы и шума. Замедляя и усмиряя бег, он скоро перешел на шаг и, почти не глядя под ноги, стал вытягивать узкую морду встречь ветру. Ветерок был легкий и ласковый, тот июньский теплый ветерок, когда молодая листва наливается соками, шиповник алеет цветом, а жаворонки, малюсенькие и бесстрашные, одуревшие от прозрачности и легкости воздуха, высоко взмывают в небо и оглашают все вокруг ликующим и безудержным звоном.
Путик ловил ветерок раздувающимися ноздрями, полуоскаленным ртом, шевелил большими и чуткими ушами и чувствовал, как радуется потное, усталое тело. В грудь его все еще сильно и больно ударяло загнанное сердце. Желая поскорее успокоиться, Путик стал шагать еще тише, широко расставляя передние ноги. Он знал — так бывает всякий раз после забега. Только не надо останавливаться сразу, а вот так идти и идти — на ходу легче выравнивается дыхание.
Под ногами зазеленела примятая, местами уже вытоптанная, но еще не иссушенная солнцем трава. Но Путик отводил от травы глаза: когда все успокоится у него внутри — тогда… А сейчас, совсем скоро он проглотит малюсенькие, такие прохладные и сладкие кусочки сахара, которые поднесет ему друг его и хозяин — веселый и добрый светловолосый человек, с которым он, Путик, уж много лет делит трудности и радости.
Путик даже остановился, вспомнив о друге и хозяине и о кусочках сахара, шумно екнул селезенкой, сглатывая перекипевшую от недавнего напряжения клейкую слюну, постоял, прислушался… Нет, никто к нему не подходил. Путик еще постоял, затем повернул голову, поглядел вдаль, на толпу, обступившую беговой круг, на высокое небо с белыми редкими прожилками, тоненько, с сипом заржал и снова прислушался.
Доносился только многоголосый людской говор, нестройные выкрики и отрывки музыки.
Все это Путику знакомо и близко.
В канун соревнования, отдыхая в конюшне, Путик еще и еще припоминал наставления своего друга и хозяина и мысленно как бы выверял каждый метр пыльной дороги. Первый круг Путик всегда бежал быстро, но не рвался вперед берег силы — так хотел его друг и хозяин. На втором круге даже позволял себе немножко расслабиться, только чуть-чуть, заметно лишь для себя, будто перед взятием препятствия. Путик в таких делах не новичок. Зато уж третий круг он летел птицей. И еще ни разу не бывало, чтобы Путик во время соревнований сделал бы закидку либо сорвался, сбился, и его друг был им доволен, Путик это чувствовал.
А потом…
А потом звучала музыка! Раздавались отовсюду всплески человеческих ликующих голосов!..
И все-таки не это для Путика было самым главным. Главный момент для Путика наступал тогда, когда друг его и хозяин, этот веселый и добрый человек, которого Путик любит больше жизни, подходил к нему и припадал головой к его крутой и горячей шее, на которой от недавнего напряжения и азарта еще подрагивали жилки. Человек подносил Путику на ладони белые квадратики, такие сладкие и хрупкие, а другую руку клал ему на голову и, запустив пальцы во взмокшую густую гриву, перебирал ее, ерошил и поглаживал, и принимался говорить с Путиком тихо, ласково и доверительно, как, наверное, разговаривают с настоящими друзьями.
От слов ласковых, от момента этого, торжественно-радостного и счастливого, у Путика сразу же начинали наливаться и играть мускулы, и опять он был разгоряченный и пружинистый, готовый снова бежать дистанцию, преодолевая препятствия, брать барьеры, делать что угодно, только бы угодить ему, этому светловолосому доброму человеку, обрадовать его и, чувствуя это, быть счастливым самому.
И в это время раздавался торжественный марш победителей. Путик вместе с другими призерами легко, красиво, будто в танце, изящной рысью бежал по беговой, совершал круг почета. Люди шумно приветствовали победителей. Гремела музыка. Ослепительно сияло высокое, будто приподнятое развевающимися яркими флагами, небо. И Путик переставал различать толпу. Он чувствовал только свою легкость, слышал трепетное, едва ощутимое и до боли сладостное в этот момент прикосновение хлыстика, и еще чувствовал на спине у себя тоже счастливого и возбужденного друга и хозяина, повелителя своего — светловолосого веселого человека.
У Путика от таких мыслей и воспоминаний зазвенело в ушах. Он шумно выдохнул подрагивающими ноздрями горячивший его изнутри воздух, потряс головой, часто, нетерпеливо запереступал, затем весело вознес голову к небу и издал радостный и беспокойный крик, напоминая о себе.
Путику хотелось побежать туда, на беговую. Но хозяин и друг его где-то замешкался и не приходил за ним. Путик от обиды снова помотал головой и пошел еще дальше от толпы и шума и, чтобы окончательно успокоиться, принялся выщипывать примятую траву.
Но большое и чуткое лошадиное сердце уже стронулось с привычного хода. И вдруг на Путика накатило предчувствие чего-то неладного, тревожного. Беспокойно, одиноко сделалось Путику. И ясный день уже не радовал его, и музыка не волновала. Вот откуда-то взялся и начал донимать овод. Путик с раздражением стал отмахиваться хвостом, а голова его от горестных раздумий и недоумения — почему о нем забыл его друг и хозяин? — клонилась все ниже, к траве, но и трава, свежо зеленеющая, его не радовала…
Он стал припоминать недавно пройденную дистанцию.
Первый круг он миновал уверенно, в точности исполняя все, что от него требовали. На середине второго круга Руслан; стройный и диковатый жеребец, преследовавший Путика по пятам, неожиданно сделал закидку, другую… И пошло… Путик с самого начала недолюбливал этого балованного бегуна. Но ход у него хороший, и всегда приходится держать с ним ухо востро.
Только сошел с дистанции Руслан, как тут же показала свой характер Ладога. Она, видать, так обрадовалась промашке Руслана, что, вырвавшись на простор, тут же сбилась с дорожки.
А вот он, Путик, дело свое знает железно и такого никогда себе не позволит. Он чувствует каждое движение своего друга и хозяина, знает, чего тот от него требует…
Миновав вираж в начале третьего круга, Путик весь напрягся и рванулся так, будто сама нечистая сила в этот миг переселилась в него! И люди, и шум — все отдалилось на это время! Только ветер летел встречь, пел, завывал, свистел в ушах! В глазах решимость. Грива выстелилась, приникла к самой шее, а тело обрело легкость, такую легкость, когда ноги, его быстрые и неутомимые ноги, будто враз перестали поспевать за полетом тела!
И тут в этот именно момент наездник его, друг его и хозяин, почему-то не удержался в седле… Он отчего-то вдруг сместился на бок, как в цирке, будто седло под ним подвернулось. Поводья натянулись так, что голова коня задралась кверху, словно он старался разглядеть высокое небо над собой. И в следующий момент наездник, кувыркнувшись, уже лежал на кромке дороги, зарывшись лицом в пыль.
Толпа вскрикнула и шарахнулась прочь от дороги. Человек был недвижим. Перепуганные люди с недоумением, страхом и состраданием глядели на него и, спустя время, начали плотно обступать его со всех сторон. Человек застонал, попытался встать. Кто-то кинулся к нему на помощь, но подошли двое в темных одинаковых куртках, без слов повелели толпе расступиться, ловко, привычно уложили пострадавшего на носилки и так же молча унесли.
А забег продолжался.
Люди, опомнившись от испуга, успокоенные, что человек тот уже вне опасности, сразу же обратили все свое внимание, все свои чувства туда, на беговую.
…Путик на мгновение, на одно только мгновение замер в растерянности, но, заслышав храп настигающих его коней, вытянулся в струну, прижал уши и, почувствовав легкость, понесся еще стремительней. Когда топот на время отдалялся, Путик косил взгляд на толпу, готовый принять в седло спохватившегося своего наездника. Но его нигде не было, и знакомого посвиста Путик не слышал, а соперники в любой момент могли настичь его и даже обогнать.
Толпа подбадривала Путика, выкрикивала ласковые слова, махала руками. Когда он скрывался вдали за поворотом, люди, забывшись в волнении, переступали запретную черту, выходили за кромку беговой и, вытянув шеи, всматривались вдаль. Завидев его, они обрадованно кричали ему: «Миленький, давай! Жми, голубчик! Еще давай! Уж близко, миленький!»
Но Путик и так не собирался уступать такую теперь уже близкую победу. Вот они, последние метры!..
И казалось, все вокруг: люди, музыка, само небо — горячо приветствовали его, победителя!
Он пришел первым!
…Оглушительно громко и совсем неожиданно раздался торжественный марш. Путик вскинул голову, насторожился и, не раздумывая далее, побежал туда, на звуки марша.
Путик вышел на пыльную и широкую, избитую множеством копыт и знакомую до каждого комочка беговую дорогу и остановился в ожидании своего друга и хозяина готовый совершить круг почета.
Но люди вокруг почему-то громко засмеялись, засвистели, захлопали в ладоши и, кто оказался поблизости, потянулись к нему с конфетами, с печеньем и другими лакомствами… И тогда приблизился к Путику пожилой человек, взял его за поводья и повел прочь из круга, в конюшню.
Путик еще пытался сопротивляться, длинно и протестующе заржал в небо, будто взывал к справедливости, норовисто замотал головой, собираясь рвануть поводья и помчаться неизвестно куда, только прочь от людей, от шума, от этого угрюмого человека, которого он совершенно не знает. Но тот, почувствовав состояние и намерения коня, достал из кармана ломоть черного хлеба с вдавившейся в мякиш россыпью крупной соли, а на другую еще раз намотнул поводья. Путик остановился в раздумье, глубоко, шумно вздохнул и осторожно, едва касаясь губами морщинистой ладони, принял хлеб.
Весь вечер он ждал своего хозяина, но тот почему-то покинул Путика…
Путик слышал, как в стойла входили кони — соперники по забегу, как они тяжело и разнобойно дышали, как жевали овес и пили пахучее пойло, шумно екая селезенкой, и как после этого постепенно успокаивались и затихали.
У Путика в кормушке тоже желтел овес, рядом стояло пойло. Но Путик не смотрел на корм. Он испытывал жгучую ненависть к своим соседям. Он мотал головой, фыркал — хотел освободиться от привязи, а потом напрячься и разнести вдребезги все эти перегородки, кусать и лягать лошадей, всех без разбору, кричать громко и возмущенно…
Сделалось совсем темно, и Путик, перегоревший и перемучившийся, уж было смирился со случившимся, и в этот самый момент он явственно расслышал тихий знакомый голос, который он ни с каким другим не спутает, и с радостью почувствовал привычное, ласковое прикосновение человеческих рук.
— Ты уж, друг, прости меня… Моя вина… Сплоховал… Видно, пора мне на отдых… — тихо, покаянно говорил Путику человек, друг его и хозяин, и вложил в мягкие губы кусочки сахара, белевшие в потемках, а сам все перебирал, все ворошил его гриву, все похлопывал да поглаживал его по шее.
А Путик…
Если б Путик мог разговаривать по-человечески, то он, наверное, рассказал своему другу и хозяину, как он старался и как переживал, когда все случилось. Как он возмущался и протестовал своей лошадиной душой, когда не засчитали результат… Как искал его и ждал… Но теперь он спокоен. Он рад, что здесь его друг и хозяин. А победы… Они еще будут…
Но разговаривать по-человечески Путик не умел, и потому в ответ на слова и ласку своего друга и хозяина он лишь мелко подрагивал кожей, пошевеливал хвостом и лизал человеку щеки, руки, волосы своим шершавым, влажным языком…