Я сказал, что проанализировать рассказанный выше сон не могу, но для меня он весьма поучителен. Я имею в виду «поучителен» согласно моему собственному снотолкованию, если признавать таковое вообще. Мне кажется, что признавать его нужно. То есть, что после нашего продолжительного сосуществования с миром сновидений у нас должен неосознанно развиться некий инстинкт, который должен прочувствовать, каков род сна, увиденного нами в час минувшего рассвета: этот инстинкт должен уметь, так сказать, почувствовать прикосновение сна. Когда-то, после трудного периода в моей жизни я проснулся с восклицанием: «Наконец, я в мире Шекспира!» Я прекрасно помню этот сон и описываю его в другом месте[4]. Оставляю его в стороне. Однако облегчения, которое я почувствовал тогда и которое сопутствовало мне на протяжении многих лет, не сможет ни усилить, ни испортить (я знаю это прекрасно) никакое снотолкование. Таким образом я знаю, что мой сон об Акрополе был поучительным предупреждением. Такова наша жизнь: остров среди сна «rounded with a sleep».

К той же категории поучительного сновидения, хотя и поверхностного (как использовал бы я это слово, если бы признался когда-нибудь, что придумал когда-то во время сна тристишие или перевел строфу) я отнес бы и следующее сновидение. Я увидел его в Лондоне. Рассказываю его по памяти.

Должно быть, это произошло в 1961 году. Накануне вечером, до того, как лечь спать, я устал, пытаясь найти решение для преодоления некоторых трудностей в греческом выражении стихотворения Йейтса под названием «Плавание в Византию»[5]. Расстроившись из-за тщетных попы ток, я сомкнул глаза поздно. И тогда к изголовью моему пришло следующее сновидение.

В комнате с тусклым освещением кто-то со строгим выражением лица сидел напротив меня в толстом и истершемся кожаном кресле, какие обычно встречаются в лондонских клубах. Разговаривали мы по-свойски, но я слушал его с большим уважением. Я жаловался, что наш язык упрямо труден и не способен выразить всех оттенков английских слов, прежде всего тех, которые мне были нужны. Говорили мы по-английски, хотя слова мои мой внутренний слух воспринимал по-гречески. Мой собеседник слушал внимательно, я затем ответил: «Be careful» (очень хорошо помню это слово). «Если бы греческий язык был в состоянии отобразить все оттенки английского, это был бы уже не греческий, а английский». Это мудрое замечание очень четко сохранилось у меня в уме, когда я проснулся утром. Возможно, это было олицетворение какого-то вывода, к которому я пришел прежде, чем меня одолел сон; возможно, мой собеседник был частью меня самого. Не знаю. Однако я часто думал об этом совете, и он часто помогал мне.