С 1953 г. после смерти «вождя народов» доминировавшее в советской внешней политике сталинское представление о неизбежности военного столкновения с капиталистическим лагерем постепенно менялось на более умеренную оценку международной ситуации. В лексике партийных документов и средств массовой пропаганды появился термин «мирное сосуществование», что отражало потребность в снижении напряженности международной обстановки, в предотвращении военной угрозы в условиях, когда два противостоявших друг другу блока — социалистический и капиталистический — обладали ядерным оружием.
Демонстрировавшийся молодыми странами «третьего мира» и национально-освободительными движениями антиимпериалистический потенциал заставлял Москву по-новому смотреть на их роль в противостоянии с Западом. Развивающийся мир обеспечивал поле относительно мирной конкуренции СССР и его союзников с западными державами в военной, экономической, идеологической сферах. Манипулирование локальными конфликтами в собственных интересах позволяло обеим сторонам ограничивать свое соперничество региональным уровнем, не доводя его до глобального столкновения.
Советское руководство придавало особое значение формировавшейся в постколониальный период политике неприсоединения, провозглашавшей неучастие в блоках своим основным принципом. В отчетном докладе ЦК КПСС двадцатому съезду партии (февраль 1956 г.) говорилось, что ведущие политические круги стран, избирающих эту политику, справедливо считают, что участие в закрытых империалистических военных союзах только усилит опасность их вовлечения в военные игры агрессивных сил и в разрушительный водоворот гонки вооружений. Руководство КПСС подчеркивало, что сформировалась обширная «зона мира», в которую входят как социалистические, так и несоциалистические миролюбивые государства Европы и Азии[67]. Хотя в этих странах господствовали буржуазно-националистические, а зачастую и военные режимы, еще несколько лет назад, в сталинскую эпоху предававшиеся анафеме за измену делу национально-освободительной борьбы, теперь подчеркивалась ценность их антиимпериалистической позиции. Это было новой чертой советского внешнеполитического мышления.
Формирующаяся советская политика в отношении «третьего мира» включала в себя и новый подход к странам и конфликтам на Ближнем Востоке. Поддержка национальных преобразований здесь теперь не обязательно обуславливалась руководящей ролью компартий или их социалистическим характером. Главным критерием для сотрудничества СССР с тем или иным режимом становилась степень его антизападной, антиимпериалистической ориентации. То есть прежний курс на «выдавливание» Запада из его традиционных сфер влияния приобретал в рамках политики мирного сосуществования, активным проводником которой стал Н.С. Хрущев[68], форму борьбы за влияние на арабские режимы, за дружественные связи с ними.
Соперничество с капиталистическим миром требовало обеспечения более привлекательной альтернативы для арабов, в частности, более активной проарабской позиции в ближневосточном конфликте. В январе 1954 г. Советский Союз впервые в связи с ближневосточными проблемами применил свое право вето в СБ ООН при голосовании по американскому проекту резолюции по распределению вод р. Иордан («план Джонстона»). Этот план был отвергнут арабскими странами, не желавшими развивать какое-либо сотрудничество с Израилем, тем более что оно вело бы к укреплению его экономических позиций. Советский Союз в первый раз поддержал арабов, обосновав свою позицию тем, что необходимо устранить коренные причины противоречий между сторонами, прежде чем решать частные вопросы[69].
В марте 1954 г. советская делегация наложила вето в СБ ООН на проект резолюции по свободе судоходства по Суэцкому каналу, связывая его с возможностью подрыва египетских планов национализации канала. Хотя советская позиция и причиняла ущерб Израилю, но в разъяснениях по голосованию не было нападок на Израиль.
К середине 1950-х годов опорой советского влияния на Ближнем Востоке становился Египет во главе с президентом Г.А. Насером. Главную роль в изменении первоначального скептического отношения Москвы к пришедшим к власти в 1952 г. «Свободным офицерам» сыграли два фактора. Во-первых, антибританская направленность политики нового режима, его категорическая нацеленность на ликвидацию английского присутствия в Египте в какой бы то ни было форме. Во-вторых, отказ Насера, являвшегося одним из основателей Движения неприсоединения, участвовать в Багдадском пакте, антисоветском военно-политическом блоке — детище США и Англии. В сближении с насеровским режимом преимуществом СССР перед западными соперниками было отсутствие колониального прошлого в регионе, что давало возможность и советской и египетской пропаганде говорить о бескорыстности предоставляемой помощи. Взяв курс на расширение связей с Советским Союзом, египетские власти руководствовались собственными прагматическими интересами, но для Москвы открывалась возможность эксплуатировать ухудшение отношений между Египтом и США и Великобританией для реализации своих непреходящих задач подрыва западного присутствия и влияния в регионе.
Советским руководителям очень импонировал харизматичный египетский лидер с его твердыми устремлениями к национальной независимости и реформистскими планами в духе народно-демократических революций[70]. Есть все основания полагать, что особую симпатию к Насеру испытывал Н.С. Хрущев, наградивший его звездой Героя Советского Союза во время своего легендарного визита в Египет в мае 1964 г. С Насером как ни с одним другим арабским лидером Хрущев обращался очень бережно. Опубликованные письма Первого секретаря ЦК КПСС к египетскому президенту отличаются отеческим, терпеливым тоном старшего товарища, разъясняющего более молодому коллеге его заблуждения[71]. Насеру в отличие от других лидеров прощались и антисоветские выпады, и жестокие преследования коммунистов в Египте. Открывшаяся историческая возможность закрепиться в большом арабском мире благодаря дружбе с Египтом, видимо, была для Хрущева важнее всех других соображений.
Заключенное в сентябре 1955 г. египетско-чехословацкое соглашение о поставках в арабскую страну оружия на 250 млн. дол., а затем существенная экономическая и техническая помощь, оказанная СССР Египту, и прежде всего в строительстве высотной Асуанской плотины стали важными вехами в советской ближневосточной политике. Эти шаги превращали СССР в значимого игрока на ближневосточной арене вопреки американо-британским усилиям поставить заслон «коммунистическому проникновению» в регион.
Разворот в сторону арабов сказывался на советско-израильских отношениях. В постановлении коллегии МИД СССР «О советско-израильских отношениях» (март 1955 г.) прямо указывалось, что «дальнейшее развитие отношений между СССР и Израилем должно строиться с учетом интересов СССР и в арабских странах»[72]. При этом предлагалось воздерживаться от заключения с Израилем общих торговых и иных соглашений, которые могли бы быть использованы «для осложнения наших отношений с арабскими странами». На фоне усилившихся антисоветских выступлений в Израиле после «чехословацкого соглашения» о поставках оружия Египту лейтмотивом в политике в отношении Израиля стало преднамеренное торможение развития двусторонних связей, особенно ввиду того, что они могут вызвать неблагоприятную для Советского Союза реакцию в арабских странах. Документы советского внешнеполитического ведомства свидетельствуют о нежелании советской стороны налаживать обмен парламентскими и культурными делегациями, откликаться на просьбу Израиля о направлении советских специалистов для оказания ему технической помощи. Особенно болезненно был воспринят израильтянами отказ советского министра иностранных дел Д.Т. Шепилова[73] посетить Израиль во время его ближневосточного турне в июне 1956 г., в ходе которого он побывал в Египте, Сирии и Ливане.
Обретение новых друзей требовало и пересмотра позиции Советского Союза в арабо-израильском конфликте. Если в войне 1948–1949 гг. СССР спасал Израиль от агрессии со стороны арабов, то теперь роли поменялись: в агрессивных намерениях обвинялся Израиль, в то время как помощь Египту аргументировалась его элементарным правом получать оружие, необходимое для обороны. В то же время, Израиль теперь рассматривался как региональная опора империалистических держав. А их политика создания военных союзов, как указывал министр иностранных дел В.М. Молотов в беседе со своим израильским коллегой М. Шаретом в октябре 1955 г., и являлась главным источником опасности для ситуации в регионе[74]. Теперь интересы безопасности Израиля не входили в число приоритетов советской ближневосточной политики. Египет, «борющийся за свободу и независимость народов», рассматривался отныне как более уязвимая сторона конфликта.
В этот период появляются и новые нюансы в советском подходе к арабо-израильскому конфликту, свидетельствующие о намерениях использовать его более интенсивно в целях противостояния с Западом. В записке от 10 марта 1955 г. заведующий отделом стран Ближнего и Среднего Востока МИД СССР Г.Т. Зайцев дает рекомендации использовать существующие противоречия «между Израилем и арабскими странами, а также между Израилем, арабскими странами и империалистическими державами в целях противодействия сколачиванию агрессивных блоков на Ближнем и Среднем Востоке и для ослабления позиций США и Англии в этом районе»[75]. Эта установка на долгие годы сформировала и позицию по ближневосточному конфликту, суть которой состояла в том, чтобы препятствовать его урегулированию на условиях Запада.
Из опубликованных документов МИД, из мемуарной литературы советских дипломатов может создаться впечатление, что, внешнеполитическое ведомство рассматривало ближневосточный конфликт исключительно как проявление классового противоборства, перенесенное на международный уровень. Так, советский посол в Египте В. Виноградов в одной из своих бесед с Насером в феврале 1970 г. дал следующее определение: «Это конфликт между прогрессивным арабским национализмом, арабским народом, борющимся за свою национальную независимость, и международным империализмом, верным служителем которого в данной ситуации является нынешнее правительство Израиля. Поэтому, естественно, мы на стороне правого арабского дела, а за спиной Израиля — США»[76]. Если очистить эту формулировку от идеологических наслоений, то в условиях глобального советско-американского противостояния нельзя не признать за ней определенную справедливость. Действительно, за арабским национализмом, утверждавшим свои позиции в борьбе с Израилем, стоял Советский Союз, строивший свою опорную систему связей на Ближнем Востоке. Американцы со своей стороны, укрепляя обороноспособность Израиля, не в последнюю очередь рассчитывали, что его руками удастся ослабить, а, может быть, и ликвидировать арабские просоветские режимы и силы. Данная формулировка применительно к внешнеполитическому фронту, где субъектами отношений являются государства, отражала существовавшую расстановку сил, тем более что палестинское движение еще не имело самостоятельного значения в противоборстве с Израилем. Однако это не означает, что в Москве не понимали внутренней сути конфликта.
В 1965 г., отвечая на вопросы израильских коммунистов, секретари ЦК КПСС М.А. Суслов и Б.Н. Пономарев, например, определили арабо-израильский конфликт как конфликт между соседними странами о воде, территориях, беженцах и т. д. Советские идеологи высшего ранга указывали, что «Израиль — национально-буржуазное государство, существующее на законных основаниях, оно не образовалось в результате колониального захвата и его право на существование не вызывает сомнений». Они также категорически высказались против того, что уничтожение Израиля может быть решением палестинской проблемы[77]. Теоретические партийные установки признавали законность прав еврейского народа на создание собственного государства. В то же время в дипломатической практике, которая руководствовалась установками из того же источника, безоговорочно поддерживавшими справедливость арабского дела и осуждавшими агрессивность Израиля, право еврейского государства на защиту своей безопасности фактически игнорировалось.
Расхожим местом в советской позиции по ближневосточному конфликту стало утверждение, что арабская угроза является выдумкой Израиля для осуществления собственных агрессивных планов. В работах даже самых осведомленных советских авторов не упоминалось о тех потерях, которые нес Израиль в первые годы своего существования в результате арабских подрывных действий на его территории[78]. Конечно, были случаи, когда арабы проникали на израильскую территорию исключительно по личным мотивам (например, пытавшиеся вернуться в свои дома беженцы), а то и из криминальных побуждений (воры, грабители). Но правда и в том, что так называемые арабские «инфильтранты» убивали мирных жителей, минировали мосты и дороги, обстреливали автомашины. Советский посол в Израиле считал, что сообщения в израильской печати о фактах арабской диверсионной деятельности являются не более чем предлогом к продолжению «политики возмездия», т. е. агрессии в отношении арабских стран[79]. В донесениях советских дипломатов подчеркивалось, что инциденты на линиях перемирия Израиля с соседними арабскими странами происходят вследствие израильских провокаций. Картина конфликта, таким образом, представала в искаженном виде, а советская позиция становилась все менее объективной, приобретала сугубо проарабскую ориентацию.
Характерна в этом отношении советская оценка израильского рейда в Газу в феврале 1955 г. Он был осуществлен израильтянами в ответ на военные вылазки палестинских партизан (федаинов) на территорию Израиля, проводившиеся при поддержке египтян. Жертвами таких операций становились мирные жители приграничных районов, израильским населенным пунктам наносился материальный ущерб. И в современных условиях, как и тогда, спорным остается вопрос о том, правомерно ли для израильтян наносить ответные карательные удары, сила которых значительно превосходила урон, наносимый арабской стороной. Очевидно, однако, что молодое еврейское государство имело право на самооборону в условиях крайне враждебного арабского окружения.
Советская дипломатия возложила всю ответственность за инцидент в Газе на израильскую сторону, сделав вывод, что он «спровоцирован Израилем с полного одобрения правительства США и является средством давления на арабские страны с целью заключения мира между Израилем и арабскими странами и вовлечения арабских стран в турецко-иракский военный блок»[80]. Такая зашоренность во внешнеполитических оценках не только не давала возможности составить реальное представление о конфликте, но и порой приводила к серьезным просчетам в ближневосточной политике.
Так, например, в конце 1950-х гг. израильское руководство не раз просило Советский Союз проявить инициативу для организации встречи между Насером и Бен-Гурионом для переговоров по урегулированию арабо-израильских отношений[81]. То есть был реальный шанс выступить в качестве посредника, переломить ситуацию, при которой эту роль выполняли только представители западных стран, приобрести важные рычаги давления в отношениях с Израилем. Это в свою очередь могло бы обеспечить СССР гораздо более высокий статус в регионе. Но такая перспектива, видимо, даже не просчитывалась в Москве из-за постоянной оглядки на арабов, которые, кстати, несмотря на тесные отношения с Москвой, всегда оставляли для себя «проходы» и на Запад.