Для ближневосточного региона особую важность представлял пересмотр советской политики в отношении региональных конфликтов. «При формировании советского подхода к любому региональному конфликту вопрос о степени ответственности каждой из участвующих сторон за его возникновение, как правило, подменялся вопросом, в каких отношениях она находится с Советским Союзом и Соединенными Штатами», — указывал известный российский ближневосточник В.И. Носенко[473]. Такие представления соответственно формировали и политику в сфере ближневосточного урегулирования, которая в первую очередь исходила из интересов собственных «клиентов» и пренебрегала интересами их оппонентов.

Инерция этих представлений сказывалась еще долго в период перестройки. Израильская политика по-прежнему подвергалась жесткой критике во многих официальных документах советского правительства и выступлениях его представителей. Сам Горбачев, не говоря уж о консервативной части советского политического руководства, неоднократно указывали, что источником конфликта является агрессивная политика Израиля в отношении арабов, а это не могло не восприниматься как предвзятая оценка ответственности за конфликт.

Всё же новое советское руководство, преодолевая конфронтационную схему международных отношений и взяв за основу своей внешнеполитической деятельности принцип баланса интересов, вырабатывало иной подход к региональным конфликтам. Касаясь Ближнего Востока, М.С. Горбачев писал: «Мы понимаем, что при существующем положении вещей трудно добиться гармонии интересов конфликтующих сторон. Но надо искать, надо пытаться привести к какому-то общему знаменателю интересы арабов, Израиля, его соседей, других государств»[474]. Акценты в советской позиции по урегулированию конфликта постепенно сдвигались в сторону большей объективности. Право палестинского народа на самоопределение непосредственно увязывалось с признанием права на безопасность Израиля. «Мы исходим из того, что израильский народ и государство Израиль имеют право на свою безопасность, потому что не может быть безопасности одного за счет другого», — говорил Горбачев в одном из своих выступлений перед журналистами в Москве в июне 1988 г.[475]. Признание справедливости требований обеих сторон, беспристрастность в подходе к ним медленно пробивали себе дорогу.

Принцип всеобъемлющего урегулирования в решении арабо-израильского конфликта оставался краеугольным камнем советской дипломатии на Ближнем Востоке. Он должен был найти свое воплощение в проведении международной конференции при гарантированном участии в ней СССР. Участие в урегулировании являлось своего рода международным пропуском, удостоверявшим легитимность интересов Советского Союза в регионе и его присутствия там. Любые сепаратные переговоры между арабскими странами и Израилем, как показал опыт 1970-х гг., давали преимущества американцам, успешно перехватывавшим роль посредника. Однако с 1973 г., когда после октябрьской войны СССР удалось добиться проведения в Женеве международной конференции по ближневосточному урегулированию, Советский Союз на последующих этапах был фактически отстранен, а частично и самоустранился от прямого участия в решении арабо-израильских проблем. Переигрывать американцев на дипломатическом поприще в ближневосточных делах далеко не всегда оказывалось под силу. Негативную роль в этом играло и отсутствие дипломатических отношений с Израилем. Этот фактор имел большое значение среди мотивировок, подталкивавших советское руководство в его продвижении к установлению контактов с израильскими представителями.

Вопрос об участии СССР в ближневосточном урегулировании и необходимости изменения израильского подхода к нему ставился уже на самом раннем этапе, открывавшем «новую эру» в отношениях двух стран. По инициативе советской стороны в июле 1985 г. состоялась закрытая встреча советского и израильского послов во Франции Ю. Воронцова и О. Софера, которая проходила в парижской квартире всемирно известного пианиста Д. Баренбойма. Советский дипломат, признав, что разрыв дипломатических отношений с Израилем в 1967 г. был ошибкой, поднял вопрос о необходимости созыва международной конференции с участием Советского Союза. При этом он указал, что «мы не можем согласиться с переговорами только под американской эгидой»[476]. Встреча была совершенно секретной, однако, в израильскую прессу просочилась информация о ней, которая вызвала массу догадок и домыслов о ее возможном содержании.

В сентябре 1985 г. президент Всемирного еврейского конгресса Эдгар Бронфман во время своего визита в Москву передал М. Горбачеву личное послание премьер-министра израильского правительства Ш. Переса, в котором говорилось о необходимости налаживания конструктивного диалога в целях последующей нормализации отношений. Ответное послание Горбачева, утвержденное в ЦК КПСС, было составлено вполне в традиционном советском стиле: «У нас не было и нет предубеждений против Израиля, — говорилось в нем. — Но мы не можем игнорировать его агрессивную, экспансионистскую политику. Образно говоря, Тель-Авив немало задолжал международному сообществу, в том числе и Советскому Союзу. И если теперь у кого-то в израильском руководстве начинает пробуждаться реализм, понимание, что подобный курс заводит Израиль в тупик, крайне для него опасен, то это можно было бы расценить как движение в правильном направлении»[477]. В послании содержался призыв к коренному изменению Израилем подхода к урегулированию. Советские требования в этот период оставались прежними: отношения с Израилем не могут быть восстановлены до тех пор, пока не будут освобождены территории, захваченные в 1967 г. Перес не замедлил с ответом. В интервью телекомпании Эй-Би-Си он заявил: «Я считаю, что, если русские хотят играть какую-то роль в той или иной международной дипломатической кампании, касающейся Ближнего Востока, они должны установить отношения с Израилем. При всем уважении к Советской России мы не собираемся менять свой подход к этому вопросу»[478].

Развитие ситуации на Ближнем Востоке и в мире требовало более гибких подходов и компромиссных решений. В 1980-х гг. арабо-израильский конфликт постепенно смещался с авансцены региональной политики. На горизонте замаячила более значимая региональная угроза в лице иранской шиитской теократии с ее гегемонистскими претензиями. Это способствовало восстановлению региональных позиций Египта, который как крупнейшая арабская страна, населенная мусульманами-суннитами, становился важным участником общеарабского противостояния Ирану.

Менялось и отношение арабов к Израилю. Уже в плане урегулирования конфликта, выдвинутом в 1981 г. саудовским наследным принцем Фахдом, а затем в общеарабском Фесском плане, появившемся в 1982 г., содержалось косвенное признание Израиля как регионального государства, имеющего право на существование в мире[479]. В 1985–1987 гг. Израиль вел активные переговоры с иорданским королем Хусейном о вариантах урегулирования, включая созыв международной конференции; в 1986 г. Перес, будучи премьер-министром в коалиционном правительстве, встречался с королем Марокко Хасаном. Эти факты говорили о том, что советские дипломатические усилия по расширению своего участия в ближневосточном урегулировании не могут быть успешными без восстановления отношений с Израилем.

Неожиданно благоприятные условия для продвижения советских инициатив сложились в связи с вскрывшимися в конце 1986 г. тайными сделками США по продаже оружия Ирану в обмен на освобождение взятых в заложники американских граждан. Скандальное дело «Иран — контрас»[480] подрывало американские позиции в арабском мире и создавало своеобразный дипломатический вакуум на Ближнем Востоке. Этим не преминула воспользоваться Москва, выдвинув предложение о создании в рамках Совета Безопасности ООН подготовительного комитета с участием всех постоянных членов СБ для принятия необходимых мер по созыву мирной конференции по Ближнему Востоку[481]. Это предложение нашло широкую поддержку в ООН, а также было одобрено на VIII Конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран и получило поддержку государств-членов Организации исламской конференции.

В это же время в беседе с израильским премьер-министром Пересом в сентябре 1986 г. на 41-ой сессии ГА ООН Шеварднадзе особо подчеркивал, что «если бы СССР и Израиль нашли бы общий язык в отношении политического урегулирования на Ближнем Востоке, то можно было бы вести дело к нормализации советско-израильских отношений»[482].

В следующие годы, развивая свою позицию о проведении полноценной, действенной конференции по ближневосточному урегулированию, советская сторона настойчиво стала увязывать вопрос о восстановлении дипломатических отношений с Израилем с его согласием на участие в такой конференции. Впервые ясно и четко об этом заявил Горбачев после встречи в верхах с Рейганом в Москве в июне 1988 г. «Я посвящу вас еще в одно — мы сказали: когда начнется конференция — нормальная, действенная конференция, а не просто зонтик для сепаратных переговоров, — форум, который был бы взаимосвязан с двусторонними, трехсторонними, другими формами работы, мы готовы будем заняться вопросом урегулирования дипломатических отношений с Израилем», — говорил советский Генсек на своей пресс-конференции[483]. Вслед за Горбачевым советский министр иностранных дел Э. Шеварднадзе, встречаясь 9 июня 1988 г. в Нью-Йорке с премьер-министром Израиля И. Шамиром, вновь подчеркивал: «Что касается вопроса о восстановлении дипломатических отношений между СССР и Израилем… то с советской стороны было указано, что с началом работы действенной и эффективной международной конференции Советский Союз будет готов заняться его решением…»[484]. Именно согласие Израиля на участие в международной конференции стало одним из основных советских условий для нормализации отношений с ним.

В то же время, в стремлении добиться воплощения своих идей по созыву широкого международного форума для решения конфликта СССР вынужден был несколько смягчать, по крайней мере, внешне, былую резкость своей позиции. Первые лица советского государства в этот период говорят лишь о самоопределении палестинского народа, форму реализации которого должны определить сами палестинцы вместе с дружественными им арабскими народами. Обычные формулировки о необходимости создания палестинского государства не используются. Нет упоминаний и об обязательном самостоятельном участии ООП в вероятном международном форуме[485]. Возможно, это были тактические жесты, предназначенные для израильского руководства, которое, как ни в чем другом, было едино в негативном отношении к ООП и созданию палестинского государства. С Израилем в этих вопросах солидаризировались и США.

Обусловленность восстановления дипломатических отношений с Израилем в официальной советской формулировке «развертыванием переговорного процесса» вызывала критику со стороны некоторых «прорабов перестройки»[486]. Они считали, что «великой державе негоже взимать плату за исправление собственной ошибки»[487], т. е. предъявлять какие-либо требования Израилю за весьма сомнительный с политической и нравственной точки зрения разрыв отношений. Все же с сегодняшних позиций представляется, что советская настойчивость не была лишена здравого смысла. Благодаря в том числе и советскому давлению на израильское руководство удалось созвать Мадридскую конференцию в октябре 1991 г., впервые за десятилетия усадить за стол переговоров практически всех участников ближневосточного конфликта. Хотя в дальнейшем мирный процесс захлебнулся в потоке непримиримых претензий сторон, был перечеркнут отсутствием политической воли в продвижении навстречу друг другу, но это был важный прорыв в региональных международных отношениях, создававший прецедент для будущих поколений.

Нужно отметить, что в середине 1980-х гг. арабо-израильский конфликт уже не рассматривался советским руководством как главный и единственный источник напряженности и военной опасности в регионе. Выход на региональную арену мусульманского фундаментализма как следствие Хомейнистской революции в Иране, серьезно менял всю конфигурацию политических сил. Как это ни странно, лишь немногие аналитики, и в их числе известный израильский историк и политолог, профессор Иерусалимского университета Ш. Авинери, обратили внимание на то, что в Советском Союзе главным дестабилизирующим фактором на Ближнем и Среднем Востоке теперь называли угрозу, исходящую от исламского фундаментализ-ма[488]. В нем видели вызов самому существованию светских арабских режимов, а также опасность перетекания мусульманского фанатизма на территории советских среднеазиатских республик. Для Израиля перспектива распространения идей исламской революции в ареале сопредельных стран и территорий также выглядела мрачно. Если до сих пор СССР и Израиль находились в противоположных лагерях, то теперь появился угрожающий региональной стабильности элемент, враждебный им обоим. Переоценка региональных угроз способствовала выявлению общих интересов у СССР и Израиля.