Коренной поворот в подходе к Израилю был предопределен важными изменениями в советском внешнеполитическом курсе на рубеже 1980-х – 1990-х гг. Серьезный пересмотр советских внешнеполитических ориентиров, в том числе и в отношениях с «третьим миром», был вызван осознанием того факта, что экспансионизм предыдущих десятилетий, основывавшийся, с одной стороны, на стремлении продвигать собственные идеологические установки по всему миру, а с другой — на чисто прагматической борьбе за сферы влияния, приводил к весьма негативным последствиям для безопасности и международного престижа Советского Союза. Эта политика стимулировала формирование враждебных СССР коалиций, давала возможность западным лидерам использовать реальную или мнимую советскую угрозу для консолидации противостоящих ей сил по всему миру. К тому же содержание и поддержка «братских» партий и дружественных Советскому Союзу режимов ложились тяжким бременем на советскую экономику, и без того страдавшую многими изъянами. Развязанная СССР и США в ходе борьбы за глобальное лидерство гонка вооружений также пагубно отражалась на экономическом развитии страны, блокируя хозяйственные преобразования, проведение которых было поставлено в повестку дня новым руководством во главе с М.С. Горбачевым.
Задачи внутренних политических и экономических реформ требовали создания более благоприятного международного климата, снижения накала напряженности по всем внешнеполитическим направлениям. Если еще в 1981 г. в Отчетном докладе ЦК КПСС двадцать шестому съезду партии выражалось традиционное осуждение империалистов за их стратегические замыслы, подрывающие независимость освободившихся от колониальной зависимости стран[457], то совсем другие ноты звучали в Политическом докладе ЦК КПСС двадцать седьмому съеду КПСС, проходившему в феврале 1986 г. Здесь уже говорилось о необходимости «найти пути более тесного и продуктивного сотрудничества с правительствами, партиями, общественными организациями и движениями, которые действительно озабочены судьбами мира на Земле, со всеми народами ради создания всеобъемлющей системы международной безопасности»[458]. В этих формулировках проявлялось стремление выработать более прагматичный, деидеологизированный подход к выстраиванию внешнеполитического курса, который соответствовал бы экономическим возможностям СССР и задачам реформ, в меньшей степени подчинялся идеологической концепции классовой борьбы и военного соперничества с Западом.
Этот интеллектуальный поиск привел к разработке нового политического мышления, которое можно определить как новаторский, хотя и не лишенный идеализма, прорыв в сфере международных отношений. Возникшая внешнеполитическая концепция предлагала опираться в деятельности государства на международной арене на общечеловеческие ценности, а не на классовые интересы и соображения идеологического престижа или силовую практику. Новое политическое мышление предусматривало преодоление стереотипов, основанных на правилах игры с нулевым вариантом, когда любые успехи соперника рассматривались как собственное поражение и, наоборот, любые его провалы зачислялись в свой актив. В этой игре, по образному выражению крупнейшего российского исследователя международных отношений Г.И.Мирского, «третий мир» «представлялся увесистой гирей: на чью чашу весов во всемирной борьбе эта гиря ляжет — тот получит серьезное преимущество»[459].
В рамках нового политического мышления была выдвинута концепция взаимозависимого мира, проблемы которого могут решаться только посредством достижения баланса интересов всех стран. Правда, кардинальные сдвиги в советском внешнеполитическом мышлении были восприняты на Западе, прежде всего в США, как капитуляция СССР, как свидетельство неоспоримой победы Запада в многолетнем противоборстве. В интерпретации многих западных идеологов и политиков, ослабление Советского Союза открывало возможность впредь строить международные отношения, исходя исключительно из собственных представлений о добре и зле и руководствуясь собственными эгоистическими интересами. В американских правящих кругах утверждалось видение однополярного мира, в котором Соединенным Штатам принадлежала роль бесспорного лидера, управляющего глобальными процессами, корректирующего внутреннее развитие тех или иных стран.
При всем идеализме, оторванности от реальности внешнеполитических концепций времен перестройки советскому руководству удалось все же существенно снизить конфронтацию между СССР и США, другими западными странами, положить конец «холодной войне» между Востоком и Западом, сократить за счет этого конфликтный потенциал в Азии, Африке, на Ближнем Востоке, в Латинской Америке. Это произошло, как считают многие современные авторы, «не благодаря взаимным компромиссам, а за счет ухода Советского Союза из тех зон мира, которые были его сферами влияния»[460]. Однако были и существенные приобретения именно благодаря постепенной, на первых порах трудноразличимой за прежней антиимпериалистической фразеологией трансформации советской внешней политики по всем направлениям.
На Ближнем Востоке в течение десятилетий Советский Союз, несмотря на прагматизм в политических и экономических связях с рядом стран, делал ставку прежде всего на те государства или группировки в антиколониальных движениях, которые в той или иной степени придерживались антизападной, прежде всего антиамериканской ориентации. Академик Е.М. Примаков четко обозначал круг советских партнеров на Ближнем Востоке, отнеся к ним Египет (времен президента Г.А. Насера), Сирию, Ирак, Ливию, Алжир, Народно-Демократическую Республику Йемен[461].
Однако в партийной платформе, представленной на XXVII съезде КПСС в феврале 1986 г., содержались уже новые установки на развитие отношений со странами так называемой капиталистической ориентации, в том числе с консервативными арабскими режимами. Частью новой советской политики по расширению связей с ближневосточными государствами независимо от их идеологической ориентации стало установление дипломатических отношений в конце 1985 г. с Оманом и Объединенными Арабскими Эмиратами, в 1988 г. — с Катаром, в 1990 г. — с Бахрейном.
Менялся и подход к проблеме арабского единства, столь важного, с советских позиций, для урегулирования арабо-израильского конфликта. Теперь единство действий арабов предлагалось выстраивать не на «антиимпериалистической основе», а на «конструктивной и реалистической платформе»[462].
Важную роль в улучшении советских позиций в арабском мире сыграл начавшийся в феврале 1988 г. вывод советских войск из Афганистана. Ведшаяся советскими войсками война в Афганистане крайне негативно воспринималась в мусульманском мире, поэтому при встречах с арабскими руководителями в 1988 г. советская сторона всячески подчеркивала свою решимость добиваться скорейшего политического урегулирования афганской проблемы[463].
Более гибкая и конструктивная региональная политика заставила советское руководство прийти к выводу о необходимости улучшения советско-египетских отношений, удар по которым был нанесен разворотом президента А. Садата в сторону Запада в начале 1970-х гг., а затем его курсом на сепаратные переговоры с Израилем и заключением кэмп-дэвидских соглашений. В мае 1988 г. состоялся первый с 1977 г. визит в Москву высокопоставленного египетского руководителя — министра иностранных дел И.А. Магида, в ходе которого он встречался с Горбачевым и Шеварднадзе. Египет постепенно восстанавливал свои позиции в арабском мире, преодолевая возникшую после Кэмп-Дэвида изоляцию: в ноябре 1987 г. Лига арабских государств приняла резолюцию, в которой каждой стране предоставлялось право самостоятельно решать вопрос о восстановлении дипломатических отношений с Египтом. Москва спешила не упустить возможность налаживания отношений с самым влиятельным арабским государством, тем более что египетское руководство активно поддерживало идею созыва международной конференции по Ближнему Востоку. Визит египетского министра иностранных дел завершился подписанием ряда важных соглашений в экономической области.
Совершая турне по Ближнему Востоку в феврале 1989 г., Шеварднадзе стал первым советским министром иностранных дел, посетившим Каир за последние пятнадцать лет. В египетской столице он встретился не только с президентом Х. Мубараком и главами ряда арабских стран, но и с палестинским лидером Я. Арафатом и министром иностранных дел Израиля М. Аренсом. Это подчеркивало признание Советским Союзом центральной роли Египта в урегулировании ближневосточных проблем.
Что касается традиционных союзников — Сирии и ООП — намечалась тенденция более решительного сдерживания их радикализма как в отношении Израиля, так и в решении других региональных проблем. Советское руководство настойчиво предупреждало президента Сирии Х. Асада, посетившего Москву с официальным визитом в апреле 1987 г., о недопустимости развязывания новых военных действий в регионе и призывало решать конфликты, как бы это ни было трудно, политическими средствами[464]. Именно в ходе этого визита было сделано одно из первых заявлений Горбачева о том, что отсутствие у СССР отношений с Израилем не может считаться нормальной ситуацией[465]. Хотя в конце 1980-х – начале 1990-х гг. Советский Союз продолжал поставки вооружений Сирии, но советские дипломаты ясно давали понять сирийскому руководству, что Москва не будет поддерживать милитаризацию страны сверх «разумной оборонной достаточности», а тем более военные провокации против Израиля[466].
В русле нейтрализации радикальных тенденций среди палестинцев развивались и отношения между СССР и ООП. Москва играла активную роль посредника в примирении различных фракций внутри ПДС в 1987–1988 гг. после того, как провалилась совместная инициатива Арафата-Хусейна по решению палестинской проблемы[467]. Отсутствие единства в рядах ООП, а также ее непримиримая позиция в отношении Израиля расценивались советским руководством как препятствие на пути продвижения к урегулированию конфликтной ситуации на Ближнем Востоке. Во время визита Я. Арафата в Москву в апреле 1988 г. М.С. Горбачев впервые на встрече с лидером палестинцев публично заявил, что наряду с самоопределением палестинского народа признание государства Израиль, учет интересов его безопасности являются необходимыми элементами установления мира и добрососедства в регионе на принципах международного права[468].
В публикациях в советской прессе этого периода стали проскальзывать пока еще крайне робкие замечания о том, что признание ООП международно-правовой базы по ближневосточному конфликту необходимо для его решения. Один из известных тогда политических обозревателей К. Гейвандов писал в «Известиях»: «Признание ООП резолюции 181 заложит основу для соблюдения норм международного права в арабо-израильском конфликте»[469].
В июле 1988 г. король Хусейн заявил о прекращении каких-либо политических связей Иордании с Западным берегом. «Иорданский вариант» решения палестинской проблемы, таким образом, становился неактуальным, но открывалась перспектива для более самостоятельной роли ООП в осуществлении самоопределения палестинского народа. Этому способствовало и развивавшееся на оккупированных территориях с конца 1987 г. палестинское восстание — интифада. Складывалась ситуация, когда руководство ООП должно было проявить гибкость, продемонстрировать готовность выработать реалистичную стратегию как ответственная сторона политического процесса.
Советский Союз, с середины 1970-х гг. поддерживавший идею независимой палестинской государственности на Западном берегу и в Газе, подталкивал руководство ООП к открытому признанию принципа двух государств в решении конфликта. Активная работа советской дипломатии с наиболее радикальными силами в ООП — Демократическим фронтом освобождения Палестины и Народным фронтом освобождения Палестины способствовала тому, что эти организации не препятствовали провозглашению в одностороннем порядке Государства Палестина в ноябре 1988 г. на XIX сессии Национального совета Палестины в Алжире. Впервые ООП, преодолев левацкие, экстремистские тенденции, в официальном документе заявляла о создании арабского государства в Палестине не вместо, а наряду с Израилем. Одновременно Я. Арафат выступил с публичным заявлением о признании ООП резолюции 181 ГА ООН от 1947 г. о разделе Палестины и резолюции 242 Совета Безопасности ООН от 1967 г., требовавшей ухода Израиля с оккупированных территорий в обмен на установление мира[470]. Этот шаг свидетельствовал о размывании прежней непреклонной палестинской позиции, отрицавшей право на существование Государства Израиль.
Советский Союз признал провозглашение палестинского государства, но не само государство, аргументировав свою позицию тем, что в советской практике не было прецедента признания государства, территория которого находится под иностранной оккупацией и которое не имеет правительства[471]. В то же время Советский Союз заявлял, что решения Алжирской сессии НСП открывают путь к созыву международной конференции по Ближнему Востоку[472].