К началу 1950-х гг. стала окончательно ясна иллюзорность послевоенных надежд советского руководства относительно возможности обращения молодого еврейского государства в оплот советского проникновения на Ближний Восток. Израильское руководство провозгласило политику неидентификации, означавшую нейтралитет Израиля в противостоянии советского блока и Запада и рассчитанную главным образом на то, чтобы создать благоприятную обстановку для выезда евреев из стран Восточной Европы и СССР. При этом Израиль последовательно двигался в сторону Запада. Его руководство не замедлило расставить точки над i в вопросе своей внешнеполитической ориентации. Во внешнеполитической доктрине, которую в марте 1953 г. премьер-министр Д. Бен-Гурион изложил на заседании Политсовета МАПАИ[3], он впервые назвал Израиль оплотом Запада на Ближнем Востоке^{47}. Это был принципиальный выбор, в основе которого лежали и идеологические соображения. Основатели еврейского государства негативно оценивали возможности коммунистического проникновения на Ближний Восток, — по словам М. Шаретта, это «вонзит смертельный коммунистический кинжал в сердце нашего государства»^{48}. Враждебности к СССР добавляло широкое использование советскими органами государственной безопасности в 1950-е гг. массовой эмиграции из Восточной Европы для внедрения в регион советской разведывательной агентуры. Один из осведомленных израильских авторов даже утверждал, что в этот период израильские службы безопасности были больше озабочены разведывательной деятельностью, развернутой Советским Союзом и его сателлитами, чем проблемами арабского меньшинства^{49}.

Со своей стороны, советская система не могла удовлетворить главные запросы Израиля — предоставление экономической помощи в существенном объеме и обеспечение свободы еврейской эмиграции. Кроме того, идеологическая чуждость сионизма ценностным установкам, господствовавшим в советском обществе, с одной стороны, а с другой — антикоммунистические настроения израильского руководства, быстро развели два государства по разные стороны «железного занавеса». Израиль уже на самых ранних этапах был зачислен в разряд враждебных СССР стран.

Непосредственное влияние на советско-израильские отношения оказывало и усиление с конца 1940-х гг. политики государственного антисемитизма в СССР. Проводившиеся И.В. Сталиным в послевоенный период чистки в партийно-государственном аппарате, в средствах информации, в сфере науки и культуры определенно имели антиеврейскую направленность. Усиление политики государственного антисемитизма было связано, прежде всего, с послевоенной внутриполитической ситуацией, когда власти потребовалось восстановить тотальный идеологический контроль над обществом, несколько расшатавшийся в военные годы.

Одной из форм проявления этой политики стала борьба с «буржуазным национализмом». Подозрение в неустойчивости перед этой «буржуазной заразой» пало, прежде всего, на евреев, демонстрировавших слишком большие симпатии к Государству Израиль, уже зачисленному сталинским режимом во вражеский лагерь. Как пишет известный российский специалист по этому вопросу Г.В. Костырченко, свою роль играло и усиление шовинистического тона национальной политики, проявившееся еще в военное время, и психологическая деградация стареющего вождя^{50}. Раздражение у советского руководства вызывала и слишком напористая сионистская пропаганда, нацеленная на увеличение эмиграционного потока евреев на Землю Обетованную.

Апогеем антиеврейских, антисионистских гонений стали аресты известных советских врачей-евреев и последовавший фактический запрет на профессию для евреев во всех связанных с медициной сферах. «Дело врачей», начавшееся в 1951 г. с обвинений известных и заслуженных медиков страны, главным образом русских по национальности, в заговоре с целью ликвидации высших советских руководителей, к 1953 г. превратилось усилиями следователей МГБ (и по указанию свыше) в широкомасштабный шпионский заговор, якобы управляемый извне американскими разведслужбами и сионистскими организациями.

Параллельно сталинское руководство инспирировало антисемитские чистки партийно-правительственного аппарата в восточноевропейских странах на том основании, что еврейский буржуазный национализм и сионизм являлись якобы главным оружием империалистических заговорщиков против социалистического лагеря. В процессе Р. Сланского в Чехословакии в 1952 г., названном по имени главного обвиняемого, бывшего Генерального секретаря КПЧ, большинство подсудимых, занимавших высокие государственные должности, были евреями.

Преследования евреев в СССР и странах Восточной Европы вызывали резко негативную реакцию в Израиле. В депешах советских дипломатов в этот период отмечалось усиление антисоветской, антикоммунистической кампании в израильской печати, активизация выступлений общественности против СССР и Чехословакии. Премьер-министр Д. Бен-Гурион в письме членам правительства в январе 1953 г. высказал свое резкое неприятие большевистского режима: «Это никакое не социалистическое государство, а загон для рабов. Это строй, основанный на убийствах, лжи и подавлении человеческого духа, отрицании свободы рабочих и крестьян»^{51}.

В то же время Израиль не был заинтересован в открытом конфликте с Советским Союзом. Генеральный директор израильского МИДа У. Эйтан предупреждал дипломатических представителей: «…для нас жизненно необходимо сохранить в неприкосновенности, насколько это возможно, наши позиции в Москве и в столицах стран-сателлитов»^{52}. Этого требовало, во-первых, особое внимание к судьбе евреев в СССР и восточноевропейских странах. Во-вторых, опыт предыдущих лет все еще позволял надеяться на советскую поддержку Израиля в его противостоянии с арабами.

Понятно поэтому, что когда 9 февраля 1953 г. экстремистские силы, воспользовавшись нагнетанием враждебной атмосферы в отношении СССР, устроили взрыв бомбы на территории советской дипломатической миссии в Тель-Авиве, последовало довольно жесткое осуждение этой акции израильским правительством. В заявлении правительства во избежание политических оценок инцидент квалифицировался как «отвратительное преступление», «преступное покушение» и давались заверения, что преступники будут найдены[4]^{53}. Советской стороной эта акция была расценена как террористический акт. 11 февраля 1953 г. советское правительство заявило о разрыве дипломатических отношений с Израилем, обвинив израильское правительство в систематическом разжигании ненависти и вражды к Советскому Союзу и подстрекательстве к враждебным действиям против СССР^{54}.

После смерти Сталина в марте 1953 г. его наиболее одиозные решения как по внутренней, так и по внешней политике были довольно быстро пересмотрены. Уже 4 апреля 1953 г. в советской печати было опубликовано официальное заявление о том, что обвинения по «делу врачей» были сфабрикованы. В русле смягчения политики в международных делах 15 июля 1953 г. министр иностранных дел В.М. Молотов сообщил израильскому правительству о готовности СССР восстановить дипломатические отношения с Израилем^{55}. В качестве условия восстановления дипломатических отношений советское правительство потребовало, чтобы Израиль взял на себя обязательство не участвовать в каких-либо союзах или соглашениях, преследующих враждебные Советскому Союзу цели. Эта тема становилась особенно актуальной в связи с прилагавшимися американцами и англичанами усилиями по созданию «ближневосточной оборонительной организации» антисоветской направленности. В Израиле, однако, хорошо осознавали, что заинтересованность в нормальных отношениях с Советским Союзом не должна переходить определенные границы, а именно не наносить вреда отношениям с Соединенными Штатами.

В связи с восстановлением дипломатических отношений встал вопрос о месте размещения советской миссии, который был непосредственно связан с арабо-израильским конфликтом. Только что, 12 июля 1953 г. израильское министерство иностранных дел было перенесено в Иерусалим, поэтому израильтяне настойчиво предлагали разместить там же и советскую миссию. Однако тут же последовали протесты со стороны арабов, заявлявших, что перевод советской миссии в Иерусалим будет рассматриваться как недружественный жест в отношении арабских стран. Советские дипломаты отмечали, что это может явиться также поводом для обвинения Советского Союза в поддержке израильских притязаний на Иерусалим. Было решено оставить советскую миссию в Тель-Авиве, где в то время располагались представительства практически всех стран, имевших дипломатические отношения с Израилем. Однако советская сторона не исключала возможности переезда в Иерусалим с учетом позиции других великих держав^{56}. Это следует расценивать как проявление довольно мягкой советской позиции по Иерусалиму, который через пару десятилетий станет одной из самых взрывоопасных проблем арабо-израильского конфликта.

Для менявшегося в 1953 г. внешнеполитического тона было характерно более спокойное отношение к Израилю и попытки сбалансировать ближневосточную политику. Ставший после смерти И.В. Сталина премьер-министром Г.М. Маленков в программном выступлении перед Верховным Советом СССР 8 августа 1953 г. подчеркивал, что восстановление дипломатических отношений с Израилем ни в коей мере не будет означать охлаждения отношений с арабскими государствами^{57}. Израильские представители в Москве отмечали значительное снижение уровня враждебности в отношении Израиля в советской прессе. Рассматривавшиеся в Совете Безопасности вопросы арабо-израильского конфликта — удар Израиля по арабской деревне Кибия, сирийско-израильский спор об использовании воды р. Иордан[5] — практически не находили отражения в советской прессе. В этот период арабо-израильский конфликт не занимал центрального места в советской ближневосточной политике. На этом направлении основные усилия были сосредоточены на противодействии американским шагам по организации антисоветского военно-политического союза с участием стран, расположенных в регионах, граничащих с СССР.