В СССР, видимо, рассчитывали, что предпринятые в последние две недели мая дипломатические шаги затормозят развитие кризиса, будут способствовать его деэскалации. Уверенности в том, что на южном направлении было много сделано для сдерживания сторон, придавало и то, что на протяжении мая в Восточном Средиземноморье значительно повысился уровень советского военноморского присутствия. Мировые информационные агентства сообщали о небывалой концентрации советского военного флота в районе Средиземного моря и усилении его активности{619}. На 6 июня 1967 г. там находилось 25 советских военных кораблей, в том числе 10 подводных лодок, 4 эсминца, 2 больших противолодочных корабля и др. Причем некоторые из них были оснащены крылатыми ракетами и торпедами с ядерными боеголовками. Их задачей в первую очередь было ведение разведки и слежение за флотом ВМС США, а также предотвращение военного столкновения между Израилем и арабскими странами. Во избежание непредвиденных инцидентов, которые могли бы вовлечь советские корабли в военные действия на стороне арабов, им были даны инструкции держаться от побережья Египта и Сирии на расстоянии не менее 50 миль{620}.
Советское руководство, по всей видимости, не имело информации о точной дате израильского удара по соседним арабским странам, хотя в записке о положении на Ближнем Востоке на 26 мая, представленной КГБ в ЦК КПСС, указывалось, что, по сведениям из правительственных и военных кругов, «израильское правительство приняло решение начать военные действия против ОАР через 2–3 дня»{621}. Но в СССР никаких чрезвычайных событий не ожидали. Об этом свидетельствует тот факт, что с 31 мая по 3 июня высшее советское руководство во главе с Л.И. Брежневым и А.Н. Косыгиным, а также министр обороны А.А. Гречко и Главком ВМФ С.Г. Горшков находились в Мурманске. Это была важная своего рода инспекционная поездка в рамках тех новых задач по развитию и укреплению советского Военно-морского флота, которые были поставлены правительством в середине 1960-х гг.{622} Не было в Москве и Н.В. Подгорного, совершавшего плановую поездку по советским среднеазиатским республикам.
Первой реакцией советского правительства на начавшуюся войну стало заявление от 5 июня 1967 г., в котором осуждалась израильская агрессия против арабских стран, предъявлялось требование Израилю немедленно прекратить военные действия и вывести свои войска за линию перемирия и выражалась поддержка «правительств и народов Объединенной Арабской Республики, Сирии, Ирака, Алжира, Иордании и других арабских государств»{623}. Советский дипломат Е.Д. Пырлин, принимавший непосредственное участие в подготовке этого документа, отмечал, что его стиль и недостаточная проработка формулировок свидетельствовали, в какой нервной, напряженной обстановке он рождался. Отчетливо просматривалось смягчение тона в отношении действий внешних сил, поощрявших Израиль, что, с точки зрения Пыр-лина, объяснялось сдержанностью главы советского правительства А.Н. Косыгина в отношении конфликтных ситуаций, его готовностью искать политические пути их решения{624}. Действительно, Советский Союз, утверждая свой статус великой державы, с самого начала военных действий проявил заинтересованность в сотрудничестве с западными державами в разрешении кризиса. В первые же часы 5 июня от имени Косыгина были направлены послания правительствам США, Великобритании, Франции, в которых подчеркивалась ответственность великих держав за поиски путей немедленного прекращения военного конфликта{625}. Впервые была приведена в действие линия прямой связи между Москвой и Вашингтоном, установленная после Карибского кризиса еще в 1963 г.
О значительном усилении роли СССР в ближневосточных делах говорит и обращение премьер-министра Эшкола 5-го числа, когда Израиль уже наносил сокрушительные удары по позициям своих врагов, к советскому председателю Совета министров Косыгину. В письме израильского лидера прослеживалось явное стремление доказать безальтернативность войны перед лицом экзистенциальных угроз Израилю со стороны арабских государств. В израильском военном планировании никогда не сбрасывалась со счетов возможность советского выступления на стороне арабов в случае войны, что заставляло израильтян искать гарантии американской поддержки. Поэтому письмо было своеобразным призывом к невмешательству, напоминанием о том, что Советский Союз может подтвердить свою историческую роль в понимании и братской поддержке еврейского народа в час его испытаний{626}.
Но уже с первых часов войны советская позиция не выходила за рамки предначертанных ранее установок. К концу 5 июня Эшколу было передано послание Косыгина, в котором можно выделить три важных момента: вся ответственность за вооруженное нападение на ОАР возлагалась на правительство Израиля; подчеркивался намеренный характер этого конфликта со стороны Израиля; советское правительство предостерегало Израиль от возможных последствий, если он не остановит кровопролития{627}. Советскому представительству в ООН были даны строгие указания координировать все свои действия с представителями арабских стран и «в случае постановки на голосование проектов резолюций действовать с учетом позиции арабов вплоть до применения вето»{628}.
5-го числа в 9.30 утра в Нью-Йорке уже был созван Совет Безопасности. В первые часы войны арабские делегаты в ООН были категорически против самого понятия прекращения огня. Советский представитель в ООН Федоренко сообщал в Москву, что «арабы выступают против того, чтобы было принято решение лишь о прекращении огня. Однако они согласны с тем, чтобы в качестве первого шага были осуществлены прекращение огня и отвод войск»{629}.
6 июня советское представительство в ООН получило инструкции от Громыко, предписывавшие голосовать за прекращение огня без всяких условий, даже если арабы будут против{630}. СССР, понимая, что арабам грозит катастрофа, и стремясь как можно быстрее вывести их из под удара, проявил гибкость и вместе с другими членами Совета Безопасности проголосовал за американский проект резолюции о прекращении огня, в котором не было требования об отводе израильских войск. Делегаты Египта, Сирии, Ирака отвергли это решение[87].
На первом этапе военные действия были сосредоточены на египетском фронте. 6, 7 и 8 июня информация из Каира передавалась в Москву через советского посла практически в режиме нон-стоп. Как признавал Брежнев, линия ОАР в эти дни отличалась колебаниями и непоследовательностью{631}. Далеко не сразу осознав катастрофичность нанесенного Израилем удара, высшее египетское руководство лишь к концу дня 6 июня стало требовать от Москвы немедленных мер, чтобы добиться прекращения огня до 5.00 утра следующего дня. На ночном заседании Политбюро с 6 на 7 июня было признано, что вооруженные силы ОАР терпят поражение и египетское командование более не контролирует армию, находящуюся в состоянии хаоса и замешательства. Советское руководство пришло к выводу, что за короткое время невозможно оказать Египту существенную военную помощь для предотвращения продвижения израильских сил в направлении зоны Суэцкого канала и обеспечить прикрытие с воздуха египетской столицы и других городов. Поэтому для спасения египетской армии от полного уничтожения было принять решение использовать все политические и дипломатические инструменты{632}.
На следующий день 7 июня СБ ООН принял проект резолюции, представленный СССР. В ней выдвигалось требование к воюющим сторонам в качестве первого шага прекратить огонь и все военные действия к 20.00 по Гринвичу 7 июня{633}. В тот же день израильскому правительству было передано новое заявление правительства СССР, в котором Израиль не только обвинялся в грубом попрании решений СБ ООН, но и звучали угрозы санкционных мер против него, таких как разрыв дипломатических отношений и принятие других необходимых мер, вытекающих из агрессивной политики Израиля{634}.
Насер, оказавшись в критическом положении, лично обращался к советским руководителям с просьбой заставить Израиль прекратить огонь и не выдвигал в качестве условия возвращение к положению до 5 июня. Но вечером 7-го числа он заявил советскому послу, что «ОАР в создавшейся ситуации не может прекратить военные действия против Израиля до тех пор, пока израильские войска не будут выведены с территории ОАР до последнего солдата». Только 8-го числа в 24.00 Насер подтвердил согласие на прекращение огня{635}, что, конечно, объяснялось положением на фронте.
Хотя СССР поддерживал все резолюции СБ ООН о прекращении огня, стремясь остановить наступление Израиля, но в советской позиции требование вывода израильских войск с арабских территорий оставалось главным условием для дальнейшего продвижения по пути прекращения войны. В письме Косыгина Джонсону от 8 июня указывалось, что «израильские действия поставили арабские страны в такую ситуацию, когда им не остается иного выбора, как вести законную оборонительную войну против агрессора… Без полного вывода израильских войск с территории арабских государств… восстановление мира на Ближнем Востоке не может быть обеспечено»{636}. Отвод войск к довоенным линиям, т. е. фактически попытки заставить Израиль отказаться от своих завоеваний, или на языке советских заявлений того времени отказаться от политики агрессии и авантюр, стал предметом настоящей дуэли в ООН между арабскими странами, поддерживаемыми Советским Союзом, и рядом афро-азиатских стран, и Израилем, опиравшимся на помощь США.
Для Израиля смысл территориальных завоеваний состоял в том, чтобы, во-первых, отодвинуть угрозу со стороны арабских государств, обеспечить, по выражению израильских стратегов, «защищаемые границы». Во-вторых, захваченные территории должны были стать предметом торга для достижения главной политической цели — заявления арабов о прекращении состояния войны. В этом противостоянии, во временной перспективе вышедшем далеко за рамки военных действий в июне 1967 г., были зафиксированы главные принципиальные позиции сторон.
Арабская сторона, отвергая резолюции ООН о прекращении огня, создавала для Израиля хороший предлог, чтобы продолжать выполнять свои цели по разгрому арабских армий и закреплению на захваченных территориях. «Насер начинает действовать как союзник, а не враг», — с иронией замечал Рабин{637}. Перед израильскими представителями в ООН с первого дня войны стояла задача тормозить принятие резолюции о прекращении огня. Именно с этой целью в Вашингтон 6 июня был направлен А. Эбан, речь которого в Совете Безопасности с призывом «отбросить обломки старой системы отношений и во тьме предвидеть прекрасную яркую зарю», произвела большое впечатление на общественное мнение западных стран{638}.
Для Израиля важно было не допустить повторения 1956 г., когда военные достижения не удалось конвертировать в преобразования политических отношений с арабскими соседями. Поддержка Соединенных Штатов являлась необходимым условием для реализации этих задач. Поэтому важным аргументом в отношениях с американскими партнерами становилось утверждение, что Израиль воюет не только за собственную безопасность, но и за выживание всех прозападных сил на Ближнем Востоке. Дневниковая запись Бен-Гуриона о том, что «Америка хочет, чтобы мы быстро покончили с Насером», достаточно красноречиво говорит о понимании израильским руководством своего предназначения{639}. Во время войны в Израиле обсуждались возможности ликвидации и режима Насера{640}, и просоветского сирийского режима.
В свою очередь Советский Союз был нацелен на использование возможностей всего социалистического блока для оказания помощи противникам Израиля, которые определялись в советском дискурсе как «передовые арабские страны». 9 июня в Москве в срочном порядке было созвано совещание руководителей коммунистических и рабочих партий и правительств социалистических стран Восточной Европы. В его итоговом заявлении указывалось, что целью израильской агрессии было восстановление иностранного колониального режима на территории арабских государств. Социалистические государства, подписавшие заявление, выражали готовность сделать все необходимое, «чтобы помочь народам арабских стран дать решительный отпор агрессору, оградить свои законные права… восстановить мир в этом районе»{641}.
Выступая на этом совещании, Брежнев не без гордости указывал, что социализм, пришедший в этот регион всего двадцать лет тому назад — весьма незначительный срок по сравнению с десятилетиями господства здесь империализма — сумел добиться весомых успехов{642}. Отказываться от достигнутого советские руководители не собирались. Важность и необходимость для Москвы сохранения режима Насера была подчеркнута, например, в послании египетскому лидеру в связи со сделанным им 9 июня заявлением об отказе от полномочий президента из-за военного поражения Египта[88]. Советское руководство призывало Насера остаться на посту президента и сделать все, чтобы сохранить достижения революции и полностью осуществить их{643}.
Снисходительное отношение ко всем ошибкам арабских руководителей, к их действиям и заявлениям, провоцировавшим Израиль, к их ничем не обоснованной уверенности в собственных силах сопровождалось ужесточением позиции в отношении Израиля. В Совете Безопасности ООН советский представитель Федоренко выдвигал проект резолюции, в котором жестко осуждались агрессивные действия Израиля, игнорирование им требования прекращения огня, в то время как арабская сторона упоминалась лишь в качестве жертвы территориальных захватов{644}. В своих выступлениях на заседаниях СБ Федоренко прибегал к крайне оскорбительным выпадам в адрес израильского правительства, утверждая, что оно следует «кровавым путем гитлеровских палачей, которые в совершенной ими агрессии всегда обвиняли своих жертв»{645}. Федоренко, высокопрофессиональный дипломат, один из известных советских специалистов по Китаю и Японии, видимо, был не очень склонен вспоминать об этой странице своей дипломатической деятельности. По крайней мере в его книге «Дипломатические записи»{646}, в которой много страниц посвящено его работе в ООН в 1963–1968 гг., нет ни одного упоминания о баталиях, которые разворачивались в СБ в июне 1967 г.
Являлись ли советские угрозы и общая враждебность советских заявлений сдерживающим фактором для Израиля? В направленном израильским правительством 8 июня ответном письме на советское заявление от 7-го числа приводились факты, которые, с точки зрения Израиля, свидетельствовали о том, что агрессию против него совершили арабские страны, и подчеркивалось, что Израиль приветствовал обе резолюции СБ о прекращении огня, но не собирается выполнять их в одностороннем порядке{647}. Израильский историк М. Орен высказывает мнение, что советское заявление от 7 июня в Израиле было просто проигнорировано{648}. Однако нельзя сбрасывать со счетов того факта, что Даян именно из опасений резкой советской реакции в первые дни войны остановил израильскую армию от захвата восточного берега Суэцкого канала и вплоть до 9-го числа сдерживал наступление на Голанских высотах{649}.
Даян отдал приказ о наступлении на северном фронте, долго ожидавшийся в частях сил обороны на этом направлении, в ранние часы 9-го числа, когда военные действия на Синае были приостановлены, а радио Дамаска передало заявление о готовности сирийцев соблюдать прекращение огня, если это сделает и Израиль. Израильская военная разведка сообщала, что сирийская армия покидает Голанские высоты. Израильское военное командование не могло упустить момент, позволявший отодвинуть сирийскую угрозу от поселений на севере страны и продемонстрировать свое превосходство над сирийской армией. Пока в ООН 9-го числа разворачивались новые словесные дуэли по поводу содержания очередной резолюции о прекращении огня, израильские войска, фактически не встречая серьезного сопротивления со стороны противника, продвигались на Голанах. Невзирая на принятую наконец третью резолюцию с требованием прекращения огня, к утру 10-го числа израильтяне захватили Кунейтру, ключевой населенный пункт примерно в 70 км от Дамаска. Путь на сирийскую столицу был открыт.
По оценке советского руководства, это был второй критический момент в ближневосточном кризисе после сокрушительного поражения армии ОАР в первые дни войны. В середине дня 10-го числа в Москву от сирийского правительства поступило почти паническое обращение о необходимости принять в ближайшие 2–3 часа срочные меры, чтобы остановить продвижение израильских танковых колон и авиации на Дамаск{650}.
Советская реакция последовала незамедлительно. По указанию советского руководства, Главнокомандующий ВМФ СССР отдал приказ о сформировании из личного состава кораблей 14-й эскадры и курсантов военно-морских училищ[89] десанта морской пехоты для высадки в районе порта Латакия для оказания поддержки войскам Сирии и защиты советских граждан на территории Сирии. Приказ также предусматривал формирование отряда кораблей артиллерийской поддержки{651}. Правда, военные историки и мемуаристы отмечают не только слабую подготовку и недостаточную оснащенность боевым снаряжением планировавшейся десантной группы, но и высказывают сомнения в том, что успешное десантирование с кораблей эскадры по ряду технических причин вообще было осуществимо{652}. Но демонстрация готовности Советского Союза к прямому вмешательству в войну являлась важным предупреждением не только для Израиля, но и для США.
Рано утором 10-го числа, когда в Москве уже было далеко за полдень, в Вашингтоне по прямой линии связи было получено обращение А.Н. Косыгина к Л. Джонсону. Оно было выдержано в жестком тоне. Советский премьер, резко отметив пренебрежительное отношение Израиля к решениям Совета Безопасности, категорично заявлял о готовности СССР принимать самостоятельные меры вплоть до военных акций в случае, если Израиль не прекратит военные действия в ближайшие часы. При этом он предупреждал о возможном столкновении двух супердержав, которое может иметь катастрофические последствия{653}. По воспоминаниям главы ЦРУ Р. Хелмса, после того как посол Л. Томпсон[90] лично удостоверился в правильности перевода фразы о военных акциях, в ситуационной комнате Белого дома, где собрался «кабинет безопасности» США, наступило гробовое молчание. «Невозможно было поверить, что через пять лет после ракетной конфронтации на Кубе две сверхдержавы вновь вступают в схватку», — писал Хелмс{654}. В ходе этого совещания министр обороны Р. Макнамара с согласия президента Джонсона отдал приказ о передислокации американского Шестого флота, курсировавшего западнее Крита и Родоса, в восточном направлении на расстояние в пределах ста миль от израильского побережья{655}.
Тревожная информация, поступавшая в американскую администрацию в этот день из других источников, свидетельствовала о серьезности намерений Москвы. Один из сотрудников советского посольства в Вашингтоне сообщал своему коллеге из Госдепа о готовности СССР нарушить воздушное пространство Турции, Ирана и Греции для переброски войск в район конфликта. Он утверждал, что четыреста советских военных советников в Сирии получили приказ вступать в бой{656}. В ООН А. Шевченко также подтверждал, что в случае захвата Израилем Дамаска Советский Союз вынужден будет дать ответ{657}. Нажим на западные правительства оказывался и странами — Варшавского договора, заявлявшими о своих намерениях оказать помощь народам арабских стран и дать решительный отпор агрессору.
Интенсивность советско-американских контактов в эти последние часы войны возросла по сравнению с обычной практикой. С небольшим интервалом за первым посланием советского премьера американскому президенту последовали два других, в которых за формальным дипломатическим слогом скрывалось едва сдерживаемое возмущение и раздражение продолжающимся наступлением Израиля на Дамаск. Американской стороне предлагалось предпринять все возможные шаги для прекращения военных действий и выполнения решений резолюций СБ, за которые, как подчеркивалось, голосовали и СССР, и США{658}. В ответных телеграммах американский президент убеждал советского руководителя, что предпринимаются все шаги, чтобы остановить Израиль, что, согласно американским источникам, израильские войска не ведут наступления на Дамаск и что в США рассчитывают, что и СССР предпримет со своей стороны все необходимые действия в отношении Сирии. Наконец, около 12 часов дня по вашингтонскому времени, когда на Ближнем Востоке был уже вечер, Джонсон подтвердил Косыгину, что военные действия прекращены{659}.
За этим обменом дипломатическими посланиями стояла череда действий американской администрации, всерьез обеспокоенной нависшей угрозой столкновения с СССР, если не остановить Израиль. В этой ситуации укрепились позиции крыла, сдержанно относившегося к военным акциям Израиля, — прежде всего, Госсекретаря Раска и Государственного департамента. Американскому послу в Тель-Авиве были даны указания немедленно довести до сведения израильского правительства, что Соединенные Штаты ожидают от Израиля безоговорочного соблюдения прекращения огня на сирийском направлении. Иначе, как указывали американские представители, будут поставлены под угрозу все завоевания Израиля на других фронтах. Он лишится моральной поддержки даже тех, кто до сих пор был его опорой в ООН и в Конгрессе США. В ООН американский представитель А. Голдберг предупреждал своего израильского коллегу, что завершение войны в результате советского ультиматума станет катастрофой не только для Израиля, но и для США. В Госдепартаменте израильского посла и его заместителя убеждали, что Вашингтону крайне важно доказать свою способность заставить Израиль соблюдать режим прекращение огня в момент, когда «Советы бряцают оружием»{660}. Но самым весомым аргументом для Израиля являлось предостережение, что он окажется один на один с Советским Союзом, лишившись поддержки США.
Поскольку в Москве рассматривали военные действия Сирии как правомерное сопротивление агрессии, меры, направленные на прекращение войны, принимались только в отношении Израиля. 10 июня посол Израиля в Москве К. Кац был приглашен в МИД СССР, где ему была вручена нота советского правительства, в которой указывалось, что Израиль несет всю ответственность «за вероломство и вопиющее нарушение решений Совета Безопасности», что если он немедленно не прекратит военные действия, «Советский Союз вместе с другими миролюбивыми государствами примет в отношении Израиля санкции со всеми вытекающими отсюда последствиями». В заключение советское правительство уведомляло о своем решении разорвать дипломатические отношения с Израилем из-за продолжающейся агрессии в отношении арабских стран и грубого нарушения им решений Совета Безопасности{661}. Это был довольно радикальное решение, причины которого будут рассмотрены ниже.
Вопрос о том, какую роль Советский Союз сыграл в прекращении войны в июне 1967 г., занимает многих исследователей. В отечественной литературе, как правило, считается, что именно резкие заявления СССР на последнем этапе войны заставили Израиль прекратить военные действия. Зарубежные, прежде всего израильские, авторы большей частью придерживаются точки зрения, что к 10 июня армия обороны Израиля в основном выполнила свои боевые задачи, поэтому советская угроза не может считаться решающим фактором в завершении войны{662}. Правда, и в последние часы перед прекращением огня, которое должно было наступить в 18.00 по местному времени, командование северного фронта, игнорируя приказы из столицы, предпринимало усилия для закрепления за собой каждого стратегически важного холма и перекрестка на захваченных территориях. Даже поваров и армейских снабженцев отправляли на передовую, чтобы «выравнивать позиции». Израильтянам не удавалось полностью подавить сирийские огневые позиции, чтобы прекратить обстрел израильских населенных пунктов в приграничных районах.
Однако жесткие советские заявления вкупе с последовавшим отзывом пятью социалистическими странами Восточной Европы своих послов из Тель-Авива заставили Израиль немедленно обратиться за военной помощью к Вашингтону на случай прямого военного вмешательства СССР в войну. Белый дом не спешил с ответом. Как пишет израильский автор М. Орен, «у израильских лидеров, неожиданно почувствовавших себя в изоляции, столкнувшихся с осуждением в Совете Безопасности и с угрозой прямой схватки с советскими войсками, не было иного выбора, как остановиться и пересмотреть свое решение относительно наступления в Сирии»{663}. Таким образом, нельзя не признать, что советские угрозы, мобилизовавшие США на сдерживание Израиля, сопровождавшиеся усилением советского военно-морского присутствия вблизи театра военных действий, вынудили израильское руководство подчиниться требованию о прекращении огня.