Развитие событий вокруг Сирии в апреле – начале мая 1967 г. заставляло советское руководство проявлять все большее беспокойство за судьбу левобаасистского режима. Инцидент 7 апреля, завершившийся воздушной битвой над Дамаском[84], был интерпретирован в СССР как заранее спланированная Израилем акция в целях поддержки сирийских оппозиционных сил — «пятой колонны», намеревавшихся при содействии Иордании свергнуть сирийское правительство{528}. В документах МИД СССР этого периода есть упоминания о готовившемся заговоре против Сирии, который был раскрыт{529}. Поэтому, с советской точки зрения, столкновение 7 апреля выходило за рамки обычных приграничных конфликтов и напрямую угрожало сирийскому режиму, а, следовательно, и советским интересам на Ближнем Востоке. 21 апреля израильскому послу было передано резкое послание в связи с этим инцидентом, в котором указывалось, что Израиль ведет игру с огнем, стремясь решать свои конфликты с арабами с позиции силы и военными средствами{530}. В нем также говорилось, что израильские армейские круги, проявляющие политическую нетерпимость, подвергают опасности свой народ. Это определенно являлось отсылкой к антисирийским высказываниям начальника Генерального штаба И. Рабина, заявлявшего, что ответ на все сирийские акты в приграничных областях должен быть нацелен на самих террористов и поддерживающий их режим{531}.
25 апреля 1967 г. израильскому послу была вручена в МИД СССР новая нота, в которой выражалась обеспокоенность Москвы по поводу концентрации израильских войск на границе с арабскими странами и сопровождавшей ее враждебной кампании против Сирии в Израиле{532}.
Очевидно, что обеспокоенность Москвы положением в Сирии была нешуточной. Помимо внешних угроз Сирию лихорадило изнутри: в начале мая происходили массовые беспорядки, вызванные публикацией статьи антиисламского содержания в одном из органов сирийской армии; антиправительственные настроения были сильны среди торговой буржуазии, недовольной политикой национализации частной собственности. В СССР нестабильность в Сирии объясняли происками США. Много лет спустя академик А.М. Васильев едко иронизировал по поводу интерпретации событий в Сирии: «Советские органы массовой информации предавались вовсе уж неуклюжим упражнениям. По сообщениям печати, Сирии угрожало чуть ли не совместное иордано-израильское вторжение, руководимое ЦРУ и нефтяными магнатами»{533}.
Но в советских правящих кругах была стойкая убежденность, что империалисты используют Израиль в качестве тарана для ведения подрывных действий на Ближнем Востоке. Аналогии с 1956 годом заставляли опасаться, что модель сговора с Западом, теперь уже с США, будет воспроизведена Израилем и в отношении Сирии. Тем более что от израильской стороны исходили заявления якобы о готовности американского Шестого флота, дислоцированного в Средиземном море, прийти на помощь Израилю в случае необходимости{534}. Вероятно, возраставшая напряженность в зоне конфликта была одним из поводов для заявления Брежнева с требованием о выводе Шестого флота из Средиземного моря, с которым он выступил на конференции коммунистических и рабочих партий 24 апреля 1967 г. в Карловых Варах. Генеральный секретарь ЦК КПСС указал, что спустя двадцать лет после окончания Второй мировой войны нет никакого оправдания пребыванию американских ВМС в Средиземном море, что Шестой флот представляет собой серьезную угрозу независимости всех прибрежных стран{535}.
В мае, таким образом, тревожность достигла апогея. 12 мая по решению Политбюро советскому послу в Дамаске было дано указание уведомить сирийское руководство о возможности нападения Израиля, которое может быть значительно серьезнее инцидента 7 апреля. Советская сторона со ссылками на агентурные источники, близкие к израильскому Генштабу, приводила подробные сведения о военных силах, которые предполагается задействовать в этой операции. В то же время точность этой информации не гарантировалась{536}. По-видимому, эти сведения об израильских военных приготовлениях сирийцы передали египтянам. Об этом сообщал советский посол в Каире в телеграмме в центр от 16 мая{537}. Но главное советское «предупреждение», с которым многие авторы связывают решение Насера объявить чрезвычайное положение в стране и заявить о вводе египетских войск на Синай, было передано 13 мая председателю Национального собрания А. Садату, находившемуся с визитом в СССР. Председатель Верховного Совета СССР В. Подгорный и заместитель министра иностранных дел В. Семенов конфиденциально сообщили ему, что «десять израильских бригад сосредоточены на сирийской границе» и что готовится нападение Израиля в период между 18 и 22 мая{538}. Правда, Москва не могла подтвердить, являются ли перемещения израильских войск подготовкой к наступлению или это оборонительные меры для предотвращения попыток провокаций со стороны сирийцев в День независимости Израиля, 15 мая{539}.
Официальный Израиль категорически отрицал информацию о концентрации своих военных сил на границе с Сирией. Советскому послу Чувахину было предложено самому проехать вдоль израильско-сирийской границы и проверить ситуацию там. Однако в советском посольстве эти предложения отклонялись самым решительным образом. Отправленный Насером в Дамаск начальник египетского генштаба генерал М. Фавзи, совершивший облет приграничных с Израилем территорий, также не увидел признаков повышенной израильской боеготовности{540}. О том, что сирийцы снабжают Каир ложной информацией о готовящемся нападении Израиля, есть упоминания и в американских документах, датированных этими же числами{541}. Такая дезинформация из Дамаска укладывалась в сирийский курс на провоцирование войны.
В зарубежной историографии по войне 1967 г. до сих пор не затихают дискуссии о целях передачи Москвой недостоверной информации Египту и Сирии о готовящемся нападении Израиля{542}. Довольно широко распространена точка зрения, что Советский Союз таким способом умышленно подталкивал арабов к войне с Израилем. Вероятно, провокационный характер «советского предупреждения» закрепился в историографии и потому, что Насер подтверждал впоследствии в своих выступлениях и интервью, что именно эта информация подвигла его к вводу войск на Синай. Но у египетского президента были свои причины для подобного изображения хода событий. Он умело манипулировал фактом передачи сведений о грозящем нападении Израиля, требуя от СССР неограниченной помощи в виде все больших поставок вооружений. Уже после предпринятых на Синае шагов Насер выдвигал советскому послу условия, больше похожие на шантаж, чем на дипломатические переговоры: «Я хочу, чтобы Вы понимали, что все происходящее сейчас, является следствием вашей информации и советов, которые мы получали от вашего правительства. Вы ответственны передо мной за это. Ваши люди в Москве должны понимать, что в политическом и военном плане это все как можно быстрее должно найти выражение в материальной помощи. Нам нужен воздушный мост (поставки оружия по воздуху. — Т.Н.)»{543}.
Советским руководящим кругам действительно была передана секретная информация относительно готовящегося нападения Израиля на Сирию. Брежнев в своем закрытом докладе на пленуме ЦК КПСС 20 июня 1967 г. говорил, что «в середине мая нами были получены сведения о том, что Израиль готовится к нанесению вооруженного удара по арабским государствам, в первую очередь — против Сирии. Советское правительство тут же сообщило об этом руководству Сирии и ОАР»{544}. Советский министр обороны А. Гречко был весьма удивлен, когда египетский посол в Москве сообщил ему, что результаты миссии Фавзи опровергают советскую информацию. Гречко заявил, что ему достоверно известно о концентрации израильских войск на границе с Сирией, известны даже имена израильских командиров от высшего командного состава до командиров батальонов{545}. Е.М. Примаков также подтверждал, что «резидентура советской внешней разведки обладала фактическим материалом о подготовке израильских сил к атаке»{546}. Довольно осведомленный американский ближневосточник Н. Сафран писал в своей работе еще в 1969 г., что советская разведка, видимо, действительно добыла документ израильского Генштаба, который, скорее всего, был неким резервным планом рейда в Сирии, но не являлся оперативным планом действий{547}. Советские агенты могли преувеличить масштабы этой операции и ее цели.
Вряд ли есть основания рассматривать «советское предупреждение» как умышленно сфабрикованную подделку, предназначенную для того, чтобы развязать войну. Непосредственные участники событий с советской стороны вообще считали его рядовым конфиденциальным сообщением, одним из многих десятков сообщении, передававшихся тогда египетскому президенту{548}. И хотя Москва была заинтересована в дальнейшем вовлечении Насера в конфронтацию с Израилем для закрепления его зависимости от СССР и в более тесном участии Египта в обеспечении безопасности Сирии, но предупреждения о действиях Израиля сопровождались призывом к арабам проявлять сдержанность. Расчет, видимо, строился и на том, что угроза войны на два фронта могла стать сдерживающим фактором для военных намерений Израиля — это также соответствовало советскому курсу на предотвращение большой войны.
Как бы там ни было, но гипертрофированное значение, которое придается в зарубежной историографии «советскому предупреждению» как триггеру, запустившему майский кризис, представляется мало обоснованным. Неочевидно, что именно оно повлияло на решение Насера ввести свои войска на Синай. Насер давно вынашивал идею избавления от сил ООН, тем более что их присутствие на египетской территории использовалось арабскими странами в антинасеровской пропаганде как признак его слабости в борьбе с «сионистским врагом». Для Насера восстановление на Синае ситуации, существовавшей до 1956 г., было делом его личного престижа, демонстрацией готовности противостоять любым антиарабским сговорам Израиля и США. К этому его подталкивал Абд эль-Хаким Амер, его соратник и политический конкурент, обладавший весьма широкими полномочиями в системе государственной власти, а главное, имевший весомые позиции в армии{549}. Какое-то время египетскому лидеру, полагавшему, что Египет не готов к прямой конфронтации с Израилем, удавалось противостоять оказываемому на него давлению. Но в Сирии, особенно после инцидента 7 апреля, нагнеталась атмосфера страха перед «заговором, который готовят империалисты и сионисты с целью свержения революционного сирийского режима». Именно 12 и 14 мая в сирийской прессе были опубликованы заявления партийных и государственных органов, в которых говорилось о подготовке империалистов, сионистов и реакционеров к нападению на Сирию{550}. Общий фон напряженности усугублялся сделанным как раз 13 мая заявлением израильского премьера Эшкола о готовности Израиля ответить на подрывные действия и агрессию против него любыми способами, которые он сочтет нужными{551}. Насер вынужден был действовать, чтобы подтвердить свою репутацию лидера и защитника арабской революции. Как он сам заявлял советскому послу, нужно было доказать врагам, что, несмотря на участие большого египетского контингента в войне в Йемене[85], Египет готов выступить на защиту Сирии{552}. С 14 мая началась переброска на Синай египетских вооруженных сил, которые намеренно проходили под окнами американского посольства, демонстрируя свою мощь.
«Советское предупреждение», скорее всего, не было решающим фактором в разворачивавшемся кризисе в мае 1967 г. Причины его кроются в самой региональной ситуации: и в Египте, и в Сирии, и в Израиле нагнеталась атмосфера, делавшая военное столкновение неизбежным. Как писал один из известных израильских историков О. Эран, «советскому правительству не надо было утруждать себя поддержанием конфликта на медленном огне, потому что огонь медленного тления — это данность региона»{553}.
Многие известные на сегодняшний день источники и свидетельства говорят о том, что Москва недооценила самостоятельность египетского лидера в принятии серьезных решений. Можно считать установленным историческим фактом, что советское руководство не было осведомлено о планах Г. Насера по замещению египетской армией Чрезвычайных сил ООН на Синайском полуострове. О своем решении блокировать Тиранский пролив для прохода судов, направлявшихся в Израиль, Насер сообщил советскому послу лишь накануне его обнародования{554}. Брежнев заявлял в послевоенный период, что в мае «правительство ОАР предприняло ряд непродуманных шагов… К сожалению, наше правительство не было проинформировано заранее об этих действиях, которые имели серьезные последствия»{555}. Правда, это мнение, возможно, сформировавшееся уже под влияниям разочаровывающих результатов войны, не было преобладающим в период майского кризиса на Ближнем Востоке. В мае 1967 г. советский министр иностранных дел давал указания главам советских дипмиссий считать требование правительства ОАР о выводе войск ООН из района Газы и с Синайского полуострова оправданным шагом, который оказал соответствующее положительное действие. Он подчеркивал, что действия ОАР и Сирии правомерны и преследуют оборонительные цели в ответ на провокационно-агрессивную позицию Израиля. От представителя СССР в ООН Громыко требовал предотвращать любые попытки осудить позицию ОАР, которая как суверенное государство, подчеркивал он, имеет право требовать вывода войск ООН с ее территории в любое время{556}.
22 мая в своем выступлении перед египетскими войсками на Синае Насер заявил о решении правительства ОАР закрыть вход в Акабский залив для всех израильских судов, а также для судов третьих стран, ввозящих в Израиль стратегические товары. Есть основания полагать, что этот шаг Насера, повлекший новый виток напряженности, заставил советское правительство выступить с заявлением по поводу положения на Ближнем Востоке. 22 мая Насер сразу же после объявления о закрытии Акабского залива на встрече с советским послом в Каире настоятельно просил, чтобы советское правительство выступило с решительным заявлением, которое было бы направлено не столько против Израиля, сколько против американского империализма, и было бы выдержано в таком же духе, как в 1956 г.{557} Но на сей раз советское заявление, опубликованное в газете «Правда» 24 мая, прежде всего, клеймило израильскую агрессивность и лишь по касательной осуждало империалистическое вмешательство{558}. СССР ограничивался только декларацией о готовности противостоять агрессии вместе с арабскими странами и всеми миролюбивыми силами. Вопрос о положении в Акабском заливе не затрагивался вообще.
Сдержанный тон первого советского заявления по Ближнему Востоку не в последнюю очередь был связан с тем, что именно с 22 мая активизировались советско-американские контакты по ближневосточной ситуации. 22 мая президент Л. Джонсон направил послание председателю Совета министров СССР А.Н. Косыгину, в котором затрагивался целый ряд острых международных вопросов, включая ближневосточный кризис. Американская сторона делала основной упор на том, что кризисная ситуация возникла из-за возросшего числа нападений на Израиль со стороны элементов, базирующихся в Сирии, что вызвало соответствующую реакцию как в Израиле, так и в арабском мире. «По-видимо-му, пришло время каждому из нас использовать все свое влияние для смягчения ситуации, включая наше влияние на деятельность ООН»{559}, — писал американский президент. В меморандуме американского правительства, направленном египетскому правительству 23 мая после заявления Насера, вновь осуждались террористические атаки, совершавшиеся против Израиля при поддержке Сирии, указывалось на необходимость предотвратить дальнейшую эскалацию напряженности после вывода сил ООН и особо подчеркивалась важность для международного сообщества вопроса о свободном и беспрепятственном судоходстве в Акабском заливе{560}.
Очевидно, что советские и американские оценки причин и характера ближневосточного кризиса существенно различались. В беседе с американским послом Л.И. Томпсоном 23 мая, состоявшейся как раз в связи с посланием американского президента советскому премьеру, Громыко по-прежнему настаивал, что ответственность за возникшую напряженность несет Израиль и те израильские круги, которые определяют его политику. Он и на этот раз называл чепухой все израильские заявления о поощрении Сирией подрывных действий против Израиля, который, как он выразился, таким образом создает предлог для своих агрессивных действий. Но более всего американского дипломата поразило нежелание Громыко обсуждать вопрос о действиях Египта в отношении судоходства в Акабском заливе{561}. Для американцев открытие Тиранского пролива, которое могло предотвратить начало Израилем военных действий, становилось на том этапе главной задачей. В американской администрации обсуждалась в конце мая идея создания коллективной западной флотилии (регаты) для прохода по проливу, что должно было продемонстрировать арабам готовность Запада защищать всеми средствами свободу судоходства.
Для советского руководства радикальные шаги Насера в отношении Тиранского пролива, видимо, оказались неожиданностью. Советские дипломаты комментировали действия египетского правительства очень осторожно, считая их внутренним делом арабских стран{562}. Представляется справедливым суждение, что эта мера была воспринята в СССР как избыточная, как опасное продвижение к войне, в то время как советская цель консолидации арабских сил в сдерживании Израиля уже была достигнута{563}. Кроме того, не могло не вызывать беспокойства и то, что создаваемый прецедент относительно свободы судоходства по морским путям в проливах мог быть использован против советских интересов в других географических точках.
Однако установившийся характер советско-египетских отношений требовал оправдания любых, даже откровенно провокационных действий арабского союзника. К этому подключались советские специалисты по международному праву. В их интерпретации, Тиранский пролив, являясь территориальными водами ОАР, подпадал под действие Женевской конвенции 1958 г. о режиме территориального моря, которая позволяла закрывать такие водные пути для прибрежных государств, использующих право прохода в ущерб миру и безопасности других прибрежных государств. Учитывая, что, с советской точки зрения, рост напряженности происходил из-за угроз Сирии со стороны Израиля, советские эксперты считали, что Насер имел право воспользоваться этой нормой международного права{564}. В этой аргументации, по всей видимости, намеренно упускалось из виду значение Акабской проблемы для Израиля. Через Эйлат Израиль в то время получал нефть из Ирана. Перекрытие доступа в порт означало для него увеличение стоимости поставок нефти по другим путям на 30%{565}. В Израиле необоснованное ограничение его суверенных прав на пользование международными морскими путями рассматривалось как повод для объявления войны (casus belli).
Возможности советско-американского сотрудничества по предотвращению войны сдерживались в этот период и негативной реакцией афро-азиатского мира — стран «третьего мира», как их тогда называли, — на начинавшийся процесс разрядки международных отношений, поиски форм мирного сосуществования советского блока с Западом. В мировой прессе высказывались предположения о вероятности договоренностей великих держав о новом разделе мира, о «новой Ялте»{566}, что, конечно, вредило образу СССР как безусловного союзника борцов с колониализмом и империализмом. Поэтому советская сторона настойчиво заверяла арабов, что Советский Союз не собирается предпринимать каких-либо совместных шагов с США, Англией и Францией для предотвращения военного конфликта на Ближнем Востоке{567}. Советское правительство не приняло французского предложения о переговорах четырех держав по вопросам Ближнего Востока, поскольку такое предложение отклоняли арабские государства{568} из-за опасений сговора великих держав в ущерб арабским интересам. В ООН советский представитель Н.Т. Федоренко, демонстрируя однозначную поддержку действиям Египта, заявлял, что западные страны искусственно нагнетают атмосферу, чтобы опорочить арабов и оправдать агрессию. Он выступил против внесенного Данией и Канадой 23 мая предложения о немедленном созыве Совета Безопасности в связи с положением на Ближнем Востоке. Советский представитель заявил в обычном тоне, разоблачающем происки империализма, что инициативу по созыву СБ почему-то берут на себя страны НАТО, находящиеся далеко за пределами ближневосточного региона, и что в таких действиях просматривается скорее попытка вмешаться в чужие дела, чем забота о сохранении мира и безопасности на Ближнем Востоке{569}. Резолюция, требовавшая от Египта воздержаться от закрытия пролива, была заблокирована Советским Союзом. Президент Джонсон и госсекретарь Раск в письмах от 28 мая предложили советским руководителям выработать совместные процедуры консультаций по положению в Акабском заливе, чтобы добиться решения проблемы мирными средствами{570}. С советской стороны ответа не последовало. Это было плохим знаком для зарождавшегося советско-американского сотрудничества по Ближнему Востоку.
В Москве, по всей видимости, недооценивали всей серьезности складывающейся ситуации. Несмотря на то, что советское руководство было осведомлено о повышенной боевой готовности с обеих сторон, все же возможность войны казалась отдаленной. Во избежание излишней паники из арабских стран даже не была проведена эвакуация многочисленного советского гражданского персонала, включая семьи советских военных специалистов{571}. У многих в советском руководстве были представления об Израиле как слабой стороне, не способной самостоятельно без поддержки США начать военные действия. В духе традиционного для Москвы восприятия Израиля явно недооценивалась его решимость «открыть Тиранский пролив военным путем», даже после заявления Эшкола 23 мая о том, что объявленная Насером блокада рассматривается Израилем как акт агрессии против него. Египтяне информировали советское руководство, что египетские силы получили указание задерживать только суда под израильским флагом и нефтяные танкеры. Любой другой транспорт, даже выходящий из Эйлата, мог проходить беспрепятственно{572}. Поэтому в Москве были убеждены, что Акабская проблема искусственно разжигается западными странами для усиления давления на ОАР{573}, и считали, что война не может быть развязана из-за запрета прохода нескольких кораблей из Акабского залива в Красное море. Но даже в случае начала военных действий, как писал высокопоставленный сотрудник КГБ О. Калугин, никто в Москве не сомневался, что Израиль быстро потерпит поражение{574}. Была уверенность, что работа советских военных советников обеспечила высокий уровень подготовки египетских вооруженных сил и столкновение с Израилем, а тем более конфликт Израиля с коалицией арабских государств вполне может закончиться победой арабской стороны{575}.
Но среди военных было и другое мнение. По воспоминаниям одного из бывших советников в египетской армии, даже целый полк советников из СССР не мог «чудесным образом повлиять на уровень боеготовности арабских частей», изменить высокомерное отношение арабских «подопечных» к Израилю{576}. Уже в постсоветский период авторитетные авторы из военных кругов утверждали, что в тот период «на арабскую победу никто всерьез не рассчитывал». Большинство экспертов сходилось в том, что арабы смогут продержаться достаточно долго, пока не заработают международные механизмы урегулирования, и что в предстоящей войне будут определяющими не военные, а морально-политические факторы{577}, как это было в 1956 г. Поэтому Насеру давали понять, что Советский Союз не поддержит Египет, если он нападет первым{578}.
Наиболее квалифицированная оценка соотношения сил противников содержалась в записке начальника Главного разведывательного управления П. Ивашутина, датированной 24 мая и направленной в ЦК КПСС. Он сделал заключение, что ситуация может привести к войне, в которой очень велика вероятность победы Израиля, обладающего военным превосходством. В то же время он считал, что войны можно избежать, поскольку Израиль ведет себя не слишком агрессивно и Запад не заинтересован в войне так же, как и Египет{579}. То есть советское руководство было осведомлено, что, хотя по общему соотношению сил и средств арабы превосходили израильтян, уровень боеспособности израильской армии, ее высокий моральный дух обеспечивали израильтянам большие преимущества.
Противоречивые оценки соотношения сил противоборствующих сторон и возможных результатов военных действий не могли не оказывать влияния на процесс принятия политических решений в высших эшелонах власти СССР. Среди западных наблюдателей высказывались предположения, что советское руководство рассматривает любой результат военных действий как благоприятный для СССР: победа арабов будет свидетельствовать о превосходстве советского оружия и советской военной подготовки, а в случае поражения их гнев обрушится на Запад, что также будет способствовать укреплению советских позиций{580}. Все же перевешивали, видимо, иные соображения. Понимание, что арабы слабее в военном отношении, заставляло опасаться, что в случае военных действий советская сторона может оказаться перед дилеммой: либо прямое вмешательство, что неизбежно повлечет столкновение с американцами, либо «потеря лица» перед всем арабским миром и ослабление советских позиций. Еще жива была память об опыте 1956 г., когда египтяне долго упрекали Советский Союз за запоздалую реакцию на «тройственную агрессию», за невыполненное обещание направить добровольцев на поддержку египетской армии.
Судя по всему, утверждение академика Е.М. Примакова, что все советское руководство было категорически против войны{581}, не лишено оснований. Наиболее осторожной позиции придерживался советский премьер А.Н. Косыгин. Полагая, что своими действиями Египет добился большой политической победы, он предлагал египетскому министру обороны Ш. Бадрану, находившемуся с официальным визитом в Москве 25–28 мая, искать политическое решение проблем. «Почему бы не подумать о юридическом решении проблемы прохода через проливы?» — спрашивал он у своего египетского собеседника{582}. В унисон видению Косыгина заместитель министра иностранных дел В. Семенов разъяснял своему египетскому коллеге, что война на Ближнем Востоке с перспективой вмешательства такого мощного противника, как США, не соответствует интересам СССР. В этой частной конфиденциальной беседе он даже заметил, что СССР не нужен конфликт на Ближнем Востоке, который может потребовать слишком больших ресурсов, и это негативно отразится на советской экономике{583}. Даже министр обороны маршал А.А. Гречко, которого западные авторы относят к кругу «кремлевских ястребов», говорил Бадрану, что не время затевать войну с империалистами, и Египет должен принять все меры, чтобы не оказаться втянутым в войну{584}. Но именно Гречко произвел на Бадрана наибольшее впечатление, когда перед самым его вылетом на аэродроме он «подбадривал» египетского коллегу намеками на готовность СССР прийти на помощь Египту в любой ситуации{585}. Гречко, пользовавшийся поддержкой Брежнева, получил высокое назначение на должность министра обороны за месяц до этого и, видимо, таким образом показывал свою ведущую роль на передовом фронте борьбы с империализмом.
Высшее военное командование было больше всех среди советского руководства заинтересовано в демонстрации мощной советской поддержки Египта, расположенного в стратегически важном районе. Для советского командования, на протяжении многих лет добивавшегося согласия египетских властей на неограниченный доступ к морским и воздушным базам арабского государства, настал благоприятный момент реализовать эту задачу. Правительству ОАР было предложено согласиться с направлением в порт Александрию или в Порт-Саид на несколько дней отряда советских военных кораблей, а также с временным размещением на одном из египетских аэродромов подразделения советских ВВС{586}. Египтяне дали понять, что решение этого вопроса будет зависеть от успеха миссии Бадрана по выполнению египетских запросов на советское вооружение. Когда в ночь с 26 на 27 мая это обсуждалось в Политбюро, именно высокопоставленный советский военный[86] предупредил египетскую делегацию, что вопрос может решиться не в пользу египтян. Тогда была организована срочная телеграмма Насера Брежневу, чтобы подтолкнуть советское руководство к нужному решению{587}. В результате с советской стороны было дано согласие на перенос на июнь–сентябрь 1967 г. поставок советского вооружения, запланированных ранее на 1968–1969 гг. ОАР были дополнительно выделены 30 истребителей МИГ–21 со срочной поставкой и большое количество другого вооружения{588}. В свою очередь, египтяне выполнили свою часть договоренностей, и корабли советской оперативной эскадры получили право базирования в Порт-Саиде{589}, а морская авиация — право пользования египетским аэродромом.
Бадран, являвшийся креатурой Амера, возглавлявшего наиболее воинственную армейскую группу, в докладе Насеру по результатам миссии в Москве акцентировал, прежде всего, ту сторону своих переговоров, которая свидетельствовала о готовности СССР оказывать Египту всестороннюю поддержку. Мнение более умеренных участников переговоров, в частности египетского посла в Москве, предупреждавшего руководство, что высказывания Гречко нельзя принимать за чистую монету, дошло до Насера уже после начала военных действий{590}.
Об опасности разжигания военных настроений предупреждали и главу сирийского государства Атаси, находившегося с визитом в Москве 29–30 мая. На встрече в ЦК КПСС сирийское руководство призывали воздерживаться от действий, которые могут использоваться «проимпериалистическими, милитаристскими кругами в Израиле как предлог для начала военных действий»{591}. Но и в египетских, и в сирийских средствах информации готовность Москвы выступать на стороне арабов чрезвычайно преувеличивалась, что создавало впечатление, будто бы Советский Союз безоговорочно солидаризировался со всеми самыми радикальными и агрессивными заявлениями и действиями арабов.
В этой кризисной обстановке Советский Союз впервые ответил на призыв США параллельно принимать меры по сдерживанию сторон конфликта. 26-го числа американцы передали советскому правительству секретную информацию о подготовке египтянами наступления на израильские позиции в ближайшие часы. Американцы получили эти сведения от израильского министра иностранных дел А. Эбана, направленного в Вашингтон со специальной миссией, чтобы добиться от администрации Джонсона недвусмысленно выраженных обязательств по поддержке Израиля. Высшее американское руководство весьма сдержанно относилось к израильским намерениям нанести превентивный удар по противнику, и в этот момент очень кстати оказалась поступившая из агентурных источников израильской военной разведки информация о якобы готовившемся 27 мая нападении Египта. Хотя американские спецслужбы не смогли подтвердить существование какого-либо египетского плана нападения, американское правительство все же решило предупредить Египет о недопустимости атаки на Израиль, а также обратилось к Советскому Союзу с призывом использовать свое влияние, чтобы сдержать своих клиентов{592}.
Далее последовали необычные для дипломатической практики события: в ночь на 27 мая советский посол в Тель-Авиве Д.С. Чу-вахин, а в Каире советский посол Д.П. Пожидаев практически одновременно, прервав ночной сон премьер-министра Израиля Л. Эшкола и президента Египта Г.А. Насера, предъявили им послания советского премьера А.Н. Косыгина. В письме египетскому лидеру советское правительство призывало его «сделать все возможное для предотвращения вооруженного конфликта с Израилем»{593} и предупреждало, что в ином случае США будут считать себя свободными от обязательств по проявлению сдержанности, данных Советскому Союзу. Насер заверил, что ОАР не собирается первой начинать войну, но будет защищаться в случае нападения.
Письмо израильскому руководству было выдержано в более жестком тоне и предостерегало его от уступок силам, требующим открытия военных действий. Советское послание призывало найти способы урегулирования конфликта невоенными методами, какой бы сложной ни была обстановка на границах Израиля с Сирией и ОАР{594}. Одновременно 27-го числа от имени Косыгина были направлены послания президенту Л. Джонсону, премьер-министру Великобритании Г. Вильсону и президенту Франции Ш. де Голлю с целью подтвердить советскую позицию и призвать великие державы к поискам мирных путей решения конфликта. В них особо подчеркивалось, что именно действия Израиля могут вызвать вооруженный конфликт с далеко идущими последствиями, в то время как действия арабской стороны носят оборонительный характер. До сведения американской стороны особо доводилось, что в случае израильской агрессии СССР будет оказывать помощь странам, подвергшимся агрессии{595}.
Многие десятилетия после событий 1967 г. отечественные авторы не переставали настаивать, что версия о подготовке Насером превентивного удара по Израилю была не более чем мифом{596}. Однако в хорошо документированном и наиболее исчерпывающем исследовании израильского автора М. Орена о Шестидневной войне эпизод о готовившемся египетском наступлении в ночь на 27 мая под кодовым названием «Заря» подтвержден рядом арабских и западных источников{597}. Более позднее израильское исследование показывает, что, действительно, приказ об ограниченной военно-воздушной операции для нанесения удара по югу Израиля был отдан командовавшим египетскими войсками Амером. Но по настоянию Насера он был отменен 25 мая, еще до получения советского послания{598}. Насер говорил правду советскому послу. В этот момент Египет не собирался нападать на Израиль.
В то же время в израильских правящих кругах (и не только военных) зрела решимость нанести упреждающий удар по арабам. Но именно в эти дни в Вашингтоне американская администрация на переговорах с израильским министром иностранных дел А. Эбаном давала понять, что Америка будет поддерживать Израиль до тех пор, пока Израиль не решит действовать в одиночку. Эта формула, впервые высказанная госсекретарем Раском, а затем неоднократно повторявшаяся президентом Джонсоном, означала, что американцы будут поддерживать Израиль в случае, если на него будет совершено нападение. От Израиля требовали воздерживаться от превентивного удара и дать шанс поработать невоенным мерам воздействия на арабов{599}. Правда, и в Пентагоне, и в ЦРУ были уверены, что Израиль легко победит независимо от того, кто первым откроет военные действия. Но брать на себя какие-либо конкретные обязательства в отношении Израиля в Вашингтоне не хотели. Центральное место в повестке правительства занимала война во Вьетнаме, и перспектива второй войны на Ближнем Востоке никого не привлекала. Кроме того, конституционные процедуры ограничивали право президента Джонсона давать какие-либо обещания по использованию американских вооруженных сил без согласия конгресса.
Неопределенность американской позиции оказала влияние на патовую ситуацию, которая сложилась в израильском кабинете 28 мая при голосовании по вопросу об открытии военных действий: 9 голосов было подано за и 9 против. Важную роль в таком решении сыграла позиция Эшкола и Эбана, наиболее остро ощущавших опасность потери американской поддержки и рассчитывавших на удачное осуществление американских планов по преодолению блокады Акабского залива посредством международного вмешательства. Но одним из важнейших факторов, сдерживавших израильтян, была угроза советской интервенции, вероятность которой, как предупреждали американцы, значительно возрастала в случае израильского превентивного удара. Только гарантированная американская поддержка могла нейтрализовать эту угрозу. На несколько дней, таким образом, начало войны было отодвинуто.
В последних числах мая — первых числах июня градус напряженности на всех израильских границах с арабскими странами значительно повысился. 30 мая в Каире король Хусейн подписал договор о взаимной обороне с Египтом, в соответствии с которым стороны обязывались рассматривать любое вооруженное нападение на одну из них как агрессию и против другой и принимать соответствующие меры по отражению атаки. Иорданский монарх, опасавшийся остаться один на один с Израилем в случае начала войны, должен был продемонстрировать солидарность с арабским миром и готовность бороться за права палестинцев, которые составляли большую часть населения его страны. Насер информировал советского посла, что король Хусейн вынужден был пойти на такие уступки, означавшие, что Египет фактически оккупировал Иорданию{600}. Таким образом, под непосредственной угрозой оказывались израильская часть Иерусалима и узкий коридор шириной всего 14,5 км в центре Израиля между Западным берегом и морем. Формирования египетской армии занимали позиции на подступах к Эйлату, серьезно укреплялись в районе Газы. На Голанских высотах дислоцировалась пятидесятитысячная сирийская армия и 260 танков. 4 июня к египетско-иорданскому договору присоединился Ирак, направлявший в Иорданию 200 танков и пехотную дивизию. Выступая на церемонии в честь этого события, Насер не упустил случая повторить, что любые попытки нарушить блокаду Тиранского пролива будут пресечены силой{601}.
В эти дни усилилась воинственная риторика египетского руководства, явно готовившая население к столкновению с Израилем. В речи перед депутатами Национальной ассамблеи 29 мая Насер прямо призывал к триумфальной победе в борьбе за восстановление прав палестинского народа{602}. В газете «Аль-Ахрам», верном рупоре насеровского режима, М. Хейкал выступал с довольно провокационными статьями, утверждая, что теперь, когда Египет добился своих целей, не прибегая к оружию, у Израиля нет другой альтернативы, кроме как нанести ответный удар. Он призывал дождаться этого удара, чтобы окончательно сокрушить противника{603}.
Советское руководство было хорошо осведомлено обо всех действиях по концентрации вооруженных сил арабских стран в приграничных с Израилем районах. Более того, находившиеся в Египте советские военные специалисты сообщали, что, по их наблюдениям, далеко не все высшее политическое и военное руководство ОАР соглашается с политикой «сдержанности» Насера{604}. Однако из резидентуры КГБ в Каире поступали донесения, что Насер, используя свои преимущества после вывода войск ООН, собирался добиваться политическими средствами выполнения Израилем резолюции по Палестине от 1947 г.{605} В частных беседах с советскими представителями он давал понять, что готов на ряд компромиссных шагов в вопросе навигации в Акабском заливе{606}. У советского руководства складывалось мнение, что Египет по своей инициативе не начнет военные действия.
Что же касается Израиля, то в верхах советской власти не было сомнений, что он готовит вероломное нападение на арабские государства, прикрываясь официальными заявлениями о своих мирных устремлениях. В эти последние решающие дни перед началом войны в ЦК КПСС по рекомендации МИДа было принято решение сделать послу Израиля в устной форме представление, в котором в категорической форме осуждалась бы активизация «авантюристических воинствующих кругов в Израиле, которые стремятся навязать правительству, государству и народу Израиля линию, могущую повлечь непоправимые последствия, прежде всего для самого Израиля»{607}. Поводом для очередного строгого предупреждения Израиля стало выступление министра иностранных дел Эбана на пресс конференции 30 мая, в котором он оценивал ситуацию в Акабском заливе не только как нарушение норм международного права, но и как угрозу безопасности Израиля. Главной и самой тревожной частью его выступления было предупреждение, что в отсутствие политического решения этого вопроса в ближайшей перспективе Израиль будет действовать самостоятельно для открытия пролива{608}. Поскольку проблема Акабского залива рассматривалась в СССР всего лишь как способ империалистического давления на арабов, то и последовавшая советская реакция на новые израильские угрозы, соответственно, имела целью уберечь «прогрессивные арабские режимы» от новых происков империалистических держав, орудием которых считался Израиль.
Все попытки израильтян донести до советского руководства причины своей обеспокоенности, разъяснить опасения за свое существование перед лицом нараставшей арабской угрозы были безрезультатны. В надежде пробудить простые чувства сострадания Эшкол в своем послании советскому премьеру от 1 июня 1967 г. напоминал и о трагических событиях уничтожения двух третей еврейского народа нацистским режимом, и о помощи, которую Советский Союз оказывал еврейскому государству в период его становления{609}. Но классовое сознание советского руководства было настроено на сопереживание египетскому народу, лидеры которого постоянно напоминали о травме, полученной в 1956 г. в результате империалистической интервенции при участии Израиля. Когда в самый канун войны израильский посол К. Кац, вновь вызванный в советский МИД, не выдержал обвинений Громыко в «военном безумии» и эмоционально ответил, что такая миролюбивая страна, как СССР, не вправе обвинять Израиль в момент, когда из арабских столиц несутся призывы к его уничтожению, советский министр всего лишь посоветовал ему «не давать волю своим эмоциям»{610}.
Правда, политбюро 28 мая приняло решение организовать в Москве встречу премьер-министра Израиля Эшкола с президентом Насером, которая должна была состояться 2 июня{611}. Против этого категорически выступили сирийцы, мотивируя свою позицию тем, что это вызовет в арабском мире недоверие к политике Советского Союза. Насер, первоначально одобривший эту идею, через несколько дней заявил, что «визит Л. Эшкола в Москву уже не дал бы прямой выгоды для интересов ОАР»{612}. Зависимость Москвы от эгоистических интересов арабских партнеров, следование догматическим внешнеполитическим установкам препятствовали осуществлению разумных шагов, которые могли бы не только способствовать снижению напряженности на Ближнем Востоке, но и значительно повысить престиж СССР на международной арене. Как писал свидетель и участник тех событий Е.Д. Пырлин, «широкого видения ближневосточной ситуации во всей ее противоречивости советское руководство в тот период проявить не смогло»{613}.
В советском дискурсе о войне 1967 г. закрепилось многократно повторенное утверждение, что «израильская агрессия против соседних арабских стран… отвечала интересам Запада, стремившегося руками Израиля добиться резкого ограничения прогрессивных потенций арабского мира» и тем самым подрыва позиций Советского Союза{614}. Действительно, минимизация советской роли в регионе оставалась важнейшей задачей всей американской ближневосточной политики. В высшем военном руководстве, например, полагали, что проблема Тиранского пролива всего лишь завеса для более радикального продвижения ОАР, нацеленного на то, чтобы при поддержке СССР добиться доминирования над всем Ближним Востоком, включая Иран{615}. В Израиле американцы видели надежного союзника, антисоветский бастион в море арабского радикализма. Но именно вовлеченность Советского Союза в дела региона на стороне ряда арабских радикальных режимов предопределяла еще один аспект американских интересов, а именно, предупреждение риска прямого столкновения двух сверхдержав на почве арабо-израильского конфликта. Помимо многосторонней дипломатии и двусторонних контактов с СССР американский арсенал сдерживания на региональном уровне пополнился попытками войти в прямые контакты с Насером. В последние дни мая в Каир были направлены высокопоставленный дипломат Ч. Пост и доверенное лицо президента Р. Андерсен, нефтепромышленник из Техаса, еще в 1956 г. пытавшийся посредничать между Египтом и Израилем для заключения мира. В ходе этих контактов была достигнута договоренность о визите в США египетского вице-президента 3. Мохиэддина, который должен был прибыть в Вашингтон 5 июня. Для Израиля это стало еще одним толчком, побудившим принять окончательное решения о наступлении. Политические решения, которые могли быть достигнуты в этих переговорах, совсем необязательно соответствовали бы интересам Израиля.
Израиль жил в эти дни в состоянии максимальной напряженности. Маленькая нация — численность населения Израиля составляла тогда немногим более 2,5 млн человек — со свежими воспоминаниями о массовом уничтожении евреев в Европе в годы Второй мировой войны оказалась лицом к лицу с враждебным, не скрывавшим своей ненависти многомиллионным арабским миром, за спиной которого маячил могущественный Советский Союз. Сформированное 1 июня правительство национального единства, министром обороны в котором стал М. Даян, герой Синайской кампании 1956 г., стояло перед необходимостью срочно определиться с решающим ударом. 30 мая в Вашингтон под завесой секретности был направлен М. Амит, глава Моссад, для выяснения, дают ли Соединенные Штаты «зеленый свет» Израилю для начала военных действий. Источником его информации были не Белый дом и Госдеп, а его друзья в ЦРУ, утверждавшие, что этот кризис «много лет планировали Советы и что Джонсон в тайне будет только приветствовать инициативу Израиля, разрушающую эти планы». Министр обороны Макнамара, с которым также встречался Амит, в завуалированной форме согласился с его аргументами об опасности для Израиля дальнейшего промедления{616}. Амит возвратился с уверенностью, что, если Израиль будет действовать самостоятельно и быстро одержит решительную победу, никто в Вашингтоне не будет этим недоволен{617}. Правда, спустя 2 дня в письме Эшколу Джонсон вновь призывал Израиль к сдержанности и следованию по пути поисков политического урегулирования{618}. Как неделей ранее побывавшие в Москве египетские посланцы предпочли услышать самые радикальные мнения советских покровителей, так и израильское руководство основывало свои решения на заключениях Амита, из которых следовало, что американское руководство не отговаривало Израиль от превентивного удара. Жребий был брошен, 4 июня израильский кабинет двенадцатью голосами против двух принял решение о начале наступательной операции.