В отечественной историографии советская политика в условиях роста напряженности в зоне конфликта в 1966 — первой половине 1967 г. оценивается вполне однозначно: советское руководство категорически не хотело войны{485}. В Москве стали задумываться о необходимости ослабления напряженности в регионе. Во время визита А.Х. Амера в СССР в ноябре 1966 г. советский премьер А.Н. Косыгин впервые, по утверждению М. Хейкала, поставил вопрос о возможностях снижения уровня вооружений в регионе{486}. Однако израильский историк М. Орен, признавая, что Советский Союз никогда не поддерживал эскалацию насилия в конфликтной ситуации, отмечал, что к середине 1966 г. эта сдержанность начинала постепенно исчезать{487}. По-видимому, эти оценки отражают суть противоречия, которое всегда было присуще советской политике в арабо-израильском конфликте: с одной стороны, стратегические интересы требовали всемерно поддерживать арабов в их воинственности в отношении Израиля, а с другой — опасения, что локальный конфликт перерастет в большую мировую войну, заставляли прибегать к мерам сдерживания в отношении сторон конфликта.
После февральского переворота в Сирии стало очевидным повышенное внимание Москвы к сирийскому направлению ближневосточной политики. Транслируемая сирийским режимом идеологическая близость с марксистскими доктринами, и при этом его слабость и нестабильность[78] заставляли советское руководство особенно внимательно следить за всеми событиями в регионе, которые потенциально могли рассматриваться как подготовка антисирийских акций. Созванное после февраля 1966 г. срочное совещание военно-политического блока СЕНТО, совещание тринадцати американских послов в ближневосточных странах, активизация американского и британского военно-морского присутствия в портах Бейрута и Хайфы, по соседству с Сирийской республикой, — все это, с советских позиций, имело целью дестабилизацию ситуации вокруг Сирии. Поощрение Сирией деятельности палестинских боевиков, которые с иорданской территории совершали подрывные акты против Израиля, вызывало обострение отношений между двумя странами. Советское правительство усматривало в этом очередные попытки Запада заставить Иорданию вмешаться во внутренние дела Сирии и в специальном заявлении предостерегало короля Хусейна от следования такой политике{488}.
Военные столкновения на сирийско-израильской границе, ответственность за которые, по крайней мере в публичном пространстве, возлагалась исключительно на Израиль, беспокоили Москву из-за возможности повторения 1956 г. теперь уже в варианте сговора Израиля и США в целях свержения сирийского режима. Обвинения Израиля в концентрации войск на сирийской границе для нанесения удара по арабской стране повторялись в целом ряде советских заявлений на протяжении этого периода. Так, в заявлении советского правительства, которое 25 мая 1966 г. было передано израильскому послу К. Кацу, а затем продублировано 28 мая в виде заявления ТАСС, говорилось, что «Советское правительство располагает сведениями о концентрации в настоящее время израильских войск на границах с арабскими странами. Эта концентрация приобретает опасный характер в связи с тем, что она осуществляется одновременно с ведущейся в Израиле враждебной кампанией против Сирии»{489}. Советская сторона подчеркивала недопустимость угроз применения военных мер против Сирии, которые она усматривала в выступлениях израильских руководителей, и указывала, что такие действия являются нарушением Декларации о недопустимости вмешательства во внутренние дела государств, принятой на XX сессии ГА ООН. В то же время и сирийцев предостерегали от необдуманных действий в отношении Израиля, которые могут привести к широкомасштабному военному конфликту на Арабском Востоке{490}.
Такая концентрация внимания на Сирии, не свойственная предыдущим этапам советско-арабских отношений, объяснялась, видимо, и переосмыслением чрезмерного «египтоцентризма», присущего политике времен Н.С. Хрущева. В Египте происходил процесс размежевания политических сил, появлялись, как писал Хейкал, американское и русское «лобби»{491}, в окружении Насера все отчетливее звучали голоса тех, кто подталкивал его к преодолению разногласий с США. Египетский посол в Вашингтоне М. Камель утверждал в июне 1966 г., что он сильно рисковал своей карьерой, когда, будучи в Каире, приложил немало усилий, чтобы убедить Насера и других египетских руководителей в необходимости ясно дать понять США, что правительство ОАР стремится к улучшению отношений. Он передал в Госдепартамент мнение Насера, что, проводя умеренную конструктивную политику, избегая тесной ассоциации с СССР и коммунистами, соблюдая американские нефтяные интересы и заморозив вопрос с Израилем, Египет удовлетворил требования США и может рассчитывать на налаживание отношений{492}.
Не вызывает сомнений, что советское руководство было осведомлено о проамериканских настроениях в окружении Насера. И хотя военно-стратегическое сотрудничество с Египтом развивалось по нарастающей, советское руководство было заинтересовано в создании дополнительного военного плацдарма в Сирии, который обеспечивал бы советское военное присутствие, сравнимое с Египтом{493}.
В русле стратегии удержания Насера в поле советского влияния выстраивалось и видение военно-политической ситуации в регионе. Советские представители предупреждали египетских дипломатов, что в связи с выходом Франции из военной структуры НАТО[79] в Соединенных Штатах повысится заинтересованность в создании новых военных баз на южном побережье Средиземного моря. Получаемая советской стороной информация якобы давала основания полагать, что Египет, как и Сирия, могут оказаться под прицелом американских ракет, размещенных на территориях соседних арабских стран — Марокко, Туниса, Ливии. В этой связи в СССР опасались, что «ЦРУ может быть использовано для создания условий, которые приведут к вооруженному конфликту в регионе. Египет будет объявлен агрессором и последует американское вторжение на его территорию, которое будет представлено как усилия по поддержанию мира»{494}. С учетом этого Египту предлагалось не только усилить кампанию против размещения иностранных баз на территории арабских стран, но и более настойчиво стремиться к преодолению межарабских противоречий и всячески избегать любых шагов, которые могут привести к большой арабо-израильской войне. Египет также предостерегали от обольщения посулами американской помощи, которая в конечном итоге может оказаться наживкой, предназначенной для разрушения Египта{495}.
Как представляется, советская сторона, видимо, не без умысла завышала перед своими арабскими партнерами степень угроз, исходивших от внешних, нерегиональных сил. Очевидно, что главной задачей было пресечение любых попыток разворота в сторону США. Но не менее важной, особенно из-за накалявшейся все больше и больше региональной атмосферы, становилась задача предотвращения большой войны, сдерживание арабского радикализма в отношении Израиля. Война на Ближнем Востоке рассматривалась как прямая угроза безопасности СССР. Немаловажным фактором были геополитические соображения: не раз советские представители указывали, что ближневосточный регион расположен на таком же расстоянии от советских черноморских портов, как Волгоград от Москвы, и это, с точки зрения советских властей, требовало уделять ему повышенное внимание в советской доктрине безопасности.
В этих условиях необходима была большая маневренность для сдерживания и арабов, и израильтян. Израильская сторона, например, отмечала, что выступление А.Н. Косыгина в Национальной Ассамблее Египта во время его визита в мае 1966 г. было выдержано в значительно более умеренных тонах, чем того, вероятно, хотелось бы принимающей стороне{496}. Советские руководители полагали, что были приняты достаточные меры для того, чтобы помочь арабам, как говорил Л.И. Брежнев, выработать правильную политическую линию в отношении разгоравшегося кризиса на Ближнем Востоке. «Мы говорили арабским представителям, что постоянные враждебные заявления сирийских лидеров и лидеров ОАР и их призывы к “тотальной национально-освободительной” войне с целью ликвидации Израиля могут стать как раз тем горючим материалом, который поможет Израилю и стоящим за ним империалистическим кругам разжечь пожар на Ближнем Востоке», — напоминал Генеральный секретарь в своем известном докладе на пленуме ЦК КПСС 20 июня 1967 г., когда военные действия уже были прекращены{497}.
Израильский посол сообщал из Москвы, что в беседах с ним советские дипломаты особо подчеркивали усилия Советского Союза, предпринимаемые, чтобы убедить арабов в бессмысленности угроз в адрес Израиля, которые они к тому же не в состоянии реализовать. «Но не все в Сирии зависит от желаний Москвы», — передавал посол слова директора ближневосточного отдела советского МИД{498}.
Советские дипломаты, работавшие в это время в Каире, вспоминали, что передачи каирской радиостанции «Голос арабов» приобретали совершенно разнузданный и безответственный характер{499}. Один из известных египетских радиожурналистов с арабским красноречием, достойным лучшего применения, в полной эйфории обещал отправить всех израильтян на обед средиземноморским рыбам{500}. Неистовство арабской пропаганды, сохранявшаяся напряженность на сирийско-израильской границе не могли не вызывать беспокойства израильского руководства, которое не раз обращалось к Советскому Союзу с просьбой оказать влияние на арабов для предотвращения вооруженного конфликта. Эшкол даже предлагал встретиться с советскими руководителями в любом месте и в любое время для обсуждения создавшегося положения. Однако МИД не рекомендовал высшим партийным инстанциям принимать это предложение, считая, что Израиль хочет снять с себя ответственность за ситуацию, в которой повинны экстремистские круги в его правительстве{501}.
В Москве сознавали ограниченность своих возможностей в том, что касается влияния на арабов. Усилия по сдерживанию арабской стороны не афишировались, никаких публичных заявлений с осуждением арабской агрессивности не делалось ни в прессе, ни в ООН. Напротив, в выступлениях советского представителя в СБ ООН причиной постоянной напряженности в регионе по-прежнему называлась экстремистская политика Израиля и стоящих за ним сил, намеревающихся сломить борьбу национально-освободительных движений арабских народов{502}. Сутью советской публичной политики в эти месяцы, предшествующие Шестидневной войне, оставалось всемерное сохранение имиджа Москвы как абсолютного защитника арабских интересов.
Однако сложная ситуация в арабском мире, разногласия, ослаблявшие силы арабских стран и делавшие их более уязвимыми для вмешательства извне, вызывала в СССР беспокойство за собственные позиции на Ближнем Востоке. Иорданский король Хусейн в беседе с советским послом рисовал мрачную картину состояния дел в арабском мире, указывая, что разобщенность арабских стран может быть использована Израилем для развязывания войны, в которую могут оказаться втянутыми великие державы{503}.
Важной задачей советской политики становилась консолидация просоветских сил на Арабском Востоке. Это было особенно актуально в связи с деятельностью короля Саудовской Аравии Фейсала по созданию Исламского пакта, которая осуществлялась при поддержке США и воспринималась в СССР как новая попытка создать антисоветский блок на Ближнем Востоке. НаXXIII съезде КПСС (март 1966 г.) была сформулирована установка на «разносторонние, глубокие и прочные связи» со странами, которые выбрали некапиталистический путь развития. На Арабском Востоке к таким странам относились Объединенная Арабская Реет блика (Египет), Алжир, позже Сирия{504}. Претерпевала изменения советская позиция по арабскому единству, приобретая более нюансированный оттенок: в ней появился призыв к объединению прогрессивных патриотических сил, чтобы «противостоять непрекращающимся попыткам империалистических государств и сил реакции расколоть и удушить освободительные движения в арабском мире»{505}. С этой точки зрения на первый план выходил вопрос разрешения противоречий между Египтом и новым сирийским режимом.
Это был один из главных вопросов, который обсуждал советский премьер А.Н. Косыгин с египетским руководством в ходе майского визита 1966 г. в Каир. У египтян складывалось мнение, что Советский Союз крайне заинтересован в том, чтобы Египет более активно демонстрировал свою поддержку Сирии. С одной стороны, это оказывало бы сдерживающее влияние на Израиль, а с другой — обеспечивало бы контроль Египта над сирийскими радикалами. Советские и зарубежные авторы полагают, что именно Косыгин сыграл роль своего рода посредника в сближении двух стран, что привело в конечном итоге к заключению египетско-сирийского договора о взаимной обороне в ноябре 1966 г.{506}
В условиях возрастающей напряженности на Ближнем Востоке Политбюро приняло решение вновь направить в Каир в марте 1967 г. высокопоставленного советского руководителя — министра иностранных дел А.А. Громыко. В доступных документах нет сведений о целях этого визита. У израильского историка Я. Рои, однако, не вызывает сомнений, что главным вопросом в переговорах с Насером было укрепление единства «прогрессивных» арабских сил и предотвращение большой войны с Израилем, которая, с точки зрения Москвы, соответствовала интересам империалистических держав, но несла в себе угрозу Египту и Сирии{507}.
В отношении Израиля позиция оставалась жесткой. Агитационная деятельность израильтян среди советских евреев по-прежнему вызывала большое раздражение и приводила к сокращению контактов по дипломатической линии и в других областях, из Москвы даже был выслан израильский дипломат. В прессе продолжалось нагнетание антиизраильской истерии. В поддержку Сирийской Арабской Республики проводились массовые демонстрации. Советский представитель Н.Т. Федоренко в своих выступлениях с трибуны ООН громил израильских агрессоров. «Дело дошло до того, что пренебрежение международным правом стало неотъемлемой частью поведения израильского правительства в отношении Сирийской Арабской Республики и других арабских стран»{508}, — заявил он на заседании Совета Безопасности.
Но в то же время в закрытых, непубличных контактах обозначалась более спокойная, более осторожная позиция. Так, вполне в позитивном ключе прошла беседа А.А. Громыко с израильским министром иностранных дел А. Эбаном в сентябре 1966 г. в Нью-Йорке. Глава советской дипломатии впервые признал возможность хороших отношений параллельно и с арабскими странами, и с Израилем. Громыко после многих лет замалчивания темы напомнил о той роли, которую СССР сыграл в создании Государства Израиль и подчеркнул, что его страна не поддерживает лозунги его уничтожения. Он особо отметил, что между СССР и Израилем нет конфликта, хотя с советских позиций сионистская идеология рассматривается как консервативная и даже реакционная. Но даже когда Эбан затронул вопрос о советских евреях, никакого резкого ответа со стороны советского министра, как это бывало обычно, не последовало{509}.
У израильтян особые надежды на положительные сдвиги в отношениях с СССР вызвало послание советского правительства от 9 ноября 1966 г., переданное через израильского посла в Москве К. Каца. В нем не было ни обычных упоминаний о концентрации израильских войск на границе с Сирией, ни обвинений Израиля в намерении свергнуть сирийский режим{510}. Передавая это послание, заместитель министра иностранных дел В.С. Семенов, только что вернувшийся из поездки по странам Ближнего Востока, убеждал израильского посла, что советскому правительству известно о радикальных заявлениях арабских государственных деятелей в адрес Израиля, но оно не принимает их всерьез. Так же советская сторона рекомендовала поступать и израильскому правительству, проявляя осмотрительность, выдержку и дальновидность, чтобы не оказаться вновь орудием в руках политики внешних империалистических сил, чуждой коренным интересам Израиля. Со своей стороны советское правительство заявляло, что намерено принимать необходимые меры, чтобы не допустить нарушения мира и безопасности в районе Ближнего Востока. В Израиле послание было интерпретировано как ответ на просьбы Эшкола оказать сдерживающее влияние на Сирию, как положительный знак, свидетельствующий о намерениях Москвы не допустить войны. Оно было передано через неделю после заключения Египтом и Сирией оборонительного договора, то есть, видимо, имело целью успокоить Израиль, подчеркнув, что СССР держит руку на пульсе событий.
В самом конце апреля – начале мая 1967 г. в Москве побывал израильский дипломат Г. Рафаэль. Назначенный постоянным представителем Израиля при ООН, он посетил советскую столицу на пути в Нью-Йорк. Его визит совпал с довольно резкими заявлениями советского правительства в адрес Израиля, поводом для которых послужили очередные сирийско-израильские инциденты в демилитаризованных зонах, вылившиеся в крупное военное сражение 7 апреля 1967 г.[80]{511} Беседы с советскими представителями носили довольно напряженный характер, но, несмотря на это, Г. Рафаэль покидал Москву с убеждением, что продолжение диалога возможно и есть перспективы в продвижении даже по таким вопросам, как выезд советских евреев{512}.
Неявная, большей частью непубличная деятельность советского руководства и дипломатии по сдерживанию сторон конфликта велась в момент, когда в высших эшелонах советской власти вызревали идеи разрядки, «возможности согласованных советско-американских действий в целях поддержания мира и обеспечения решения некоторых крупных международных проблем»{513}. Перспектива большого военного конфликта на Ближнем Востоке, в который могли быть вовлечены две великие державы, была крайне нежелательна.
В этом не были заинтересованы и американцы. Во внешнеполитических приоритетах администрации Л. Джонсона Ближний Восток был отодвинут на задний план из-за войны во Вьетнаме. С точки зрения американского руководства, нестабильность в ближневосточном регионе не представляла в тот момент угрозы того же уровня, как война во Вьетнаме. Как пишет американский исследователь Дж. Сури, «политики в Вашингтоне не забывали о советской угрозе в регионе, но они в основном игнорировали ее вплоть до мая 1967 г.»{514} Из мемуаров посла А. Добрынина также можно сделать заключение, что ситуация на Ближнем Востоке в это время не входила в число совместно обсуждаемых проблем{515}.
В ряде зарубежных исследований высказывается мнение, что снижение внимания к ближневосточному региону служило причиной некоторой отстраненности в отношениях США с Израилем в середине 1960-х гг.{516} Современные американские и израильские авторы занижают уровень военной поддержки Израиля со стороны США, видимо, стремясь подчеркнуть ее неадекватность тем угрозам, которые возникали для Израиля в связи с увеличением потока советского оружия в Египет и Сирию. Действительно, по оценкам SIPRI[81], за 1960–1967 гг. продажи советского оружия Египту возросли в 1,5 раза, Сирии — в 4 раза{517}. Одна из самых крупных советско-египетских сделок по продаже оружия на 500 млн долл, была заключена в июне 1963 г. и рассматривалась в Израиле как опасное нарушение баланса сил в пользу арабов{518}. В основном это было оружие устаревших образцов, предназначавшееся для целей обороны. Клету 1967 г. на вооружении египетских ВВС было только 15 тяжелых бомбардировщиков СУ–7{519}, которые могли использоваться для глубинных рейдов, но имелись и сверхзвуковые истребители МиГ–21, и новейшие модели советских танков Т–54 и Т–55.
При этом и американо-израильские отношения в военной области развивались достаточно динамично. С учетом возраставших рисков израильское руководство активно добивалось от администрации Джонсона установления особых отношений между двумя странами, опираясь на произраильское лобби и благосклонное отношение самого президента к Израилю. Именно в этот период формировались и крепли американо-израильские отношения по модели клиент-патрон, именно в эти годы США становятся главным поставщиком вооружений Израилю[82]{520}. Если в 1964 г. военная помощь составляла 20% в общем объеме американской помощи Израилю, то в 1966 г. она возросла до 70%, составив 92 млн долл. В феврале 1966 г. было подписано соглашение о поставках Израилю американских самолетов «Скайхок». Впервые Соединенные Штаты продавали самолеты-штурмовики стране на Ближнем Востоке{521}.
Фактически в эти годы завершается процесс поляризации арабо-израильского конфликта. Каждая из сверхдержав становится покровителем одной из сторон конфликта. Правда, осенью 1965 г. американский госсекретарь Д. Раск в неформальном конфиденциальном разговоре с А. Громыко во время сессии Генеральной Ассамблеи ООН затрагивал тему возможности сокращения поставок оружия на Ближний Восток. Но советский министр ответил, что Советский Союз готов обсуждать создание безъядерной зоны на Ближнем Востоке, но не снабжение арабских стран обычным вооружением{522}. Аргументируя эту позицию, посол А. Добрынин указывал, что страны, получающие советское оружие, не могут не проявлять заботы об обеспечении своей собственной безопасности в условиях, когда в Средиземном море курсируют американские военные корабли, а в сопредельных районах размещены американские военные базы[83]{523}. В советской логике снабжение арабских стран оружием являлось помощью в их антиимпериалистической, антиколониальной борьбе. Заместитель министра иностранных дел В.С. Семенов проиллюстрировал эту советскую позицию красноречивой метафорой, указав, что есть разница между тем, даешь ли ты нож грабителю или потенциальной жертве грабителя{524}. В ней содержался, конечно, и намек на то, кого снабжают оружием западные страны.
Американская сторона интерпретировала советскую позицию как стремление использовать поставки оружия в качестве механизма с низкими рисками, обеспечивающего влияние в ближневосточном регионе. «Почти не вызывает сомнений, что советские лидеры рассматривают арабо-израильский конфликт как способствующий их интересам. Но они не хотели бы, чтобы он перерос в вооруженное столкновение. Продолжая поставлять оружие своим арабским друзьям, они, видимо, хотят предотвратить выход гонки вооружении из-под контроля»{525}, — рассуждали американские аналитики в самый канун майского кризиса 1967 г.
В целом нежелание СССР договариваться о сдерживании гонки вооружений, чрезвычайно резкая антиизраильская позиция в публичном пропагандистском пространстве и безоговорочная поддержка арабов заставляли предполагать, что Советский Союз намеревался поддерживать на Ближнем Востоке конвенциальный конфликт малой интенсивности. Такое представление на Западе о целях советской политики в ближневосточном конфликте оказалось недалеким от истины. В опубликованном уже в постсоветское время авторитетном издании Института военной истории Министерства обороны РФ содержится довольно определенная характеристика советского отношения к конфликту: «…урегулирование конфликта означало бы уменьшение зависимости арабских стран от Советского Союза, что никак не соответствовало внешнеполитическим установкам КПСС и Советского государства. Фактически СССР был заинтересован в сохранении состояния “ни войны, ни мира”»{526}. В более мягкой формулировке ответственного сотрудника ЦК КПСС К.Н. Брутенца Москва была заинтересована в «сохранении напряженности, поддающейся контролю, до тех пор, пока невозможно урегулирование, приемлемое для нас и для наших арабских друзей»{527}. Эта формула во многом объясняет последующее поведение СССР в событиях майского кризиса 1967 г.