Новое советское руководство не изменило подхода к арабо-израильскому конфликту, на который в оказывали сильное влияние арабская политика и пропаганда. Арабы демонстрировали категорическое неприятие любых попыток продвинуться в сторону политического урегулирования с Израилем, даже исходивших от арабских лидеров. Ярким примером этого стало выступление президента Туниса X. Бургибы весной 1965 г. с инициативой о проведении переговоров между Израилем и палестинскими арабами на основе плана ООН по разделу Палестины 1947 г. Он предлагал арабам признать Израиль в границах, установленных ООН в 1947 г., в обмен на возвращение в Израиль палестинских беженцев. В арабском мире предложение переговоров с Израилем вызвало бурю негодования и было расценено как предательство. Правда, и израильский премьер Л. Эшкол признал нереальными переговоры о мире с арабскими соседями на основе резолюции 1947 г. Общая позиция израильского правительства была выражена в емкой фразе А. Эбана: «Яйцо, разбитое 18 лет назад, нельзя сложить снова»[74]^{456}.

Москву, видимо, вполне удовлетворяла оценка инициативы Бургибы как результата деятельности американских сионистов, возможно, при консультации с Израилем, которую дал египетский дипломат, замминистра иностранных дел ОАР Ахмед Фекки в беседе с советским послом В.Я. Ерофеевым^{457}. Тем не менее по прошествии многих лет известный советский ближневосточник Е.Д. Пырлин, бывший как раз в те годы одним из руководителей ближневосточного отдела МИД, посвятил этой малоизвестной попытке миротворчества несколько страниц в своей монографии, назвав ее первой ласточкой, которая, к сожалению, не делает весны^{458}.

Арабы очень тщательно отслеживали любые высказывания советских представителей о возможности мирного урегулирования конфликта. В Каире, например, вызвали резкое неприятие слова советского дипломата о том, что было бы хорошо, если бы «дух Ташкента»[75] восторжествовал во взаимоотношениях между арабами и евреями, и что Советский Союз был бы готов к посредничеству между сторонами, если бы они об этом попросили^{459}. Во избежание осложнений с арабскими странами Москва вновь и вновь подтверждала, что выступает на стороне арабских народов «в борьбе против происков империализма на Ближнем Востоке».

Многие исследователи арабо-израильского конфликта пытались разобраться в причинах ненависти, которую Израиль вызывал у арабов. На ранних этапах, в 1950-х гг. и в начале 1960-х гг. насеровский панарабизм, как полагали некоторые авторы, был нацелен не только на политическое, но и на территориальное объединение арабов. Чисто с географической точки зрения Израиль был барьером, физическим препятствием для объединения арабского мира. Он мешал Египту справляться с сирийскими сецес-сионистами, препятствовал вмешательству в Иордании и установлению там режима, соответствующего интересам насеровского Египта^{460}. Недаром в 1950-х гг., еще до Суэцкого кризиса американцы для того, чтобы преодолеть блокировку Насером любых предложений по урегулированию проблем с Израилем, разработали проект эстакады в южной части Негева. Эта воздушная магистраль должна была пройти над израильской дорогой, ведущей к Эйлату, и обеспечить соединение Египта с Иорданией. Насер с большим юмором отнесся к этой идее: «А что будет, если у араба наверху возникнет естественная потребность, и все это попадет на крышу израильского автомобиля?» — спрашивал он. И сам же отвечал: «Будет война»^{461}.

Один из известных современных израильских историков Б. Моррис считает, что если непосредственно перед Суэцким кризисом уничтожение Израиля не входило в задачи арабской политики, то после 1956 г. произошла радикализация конфликта, и арабы стали говорить о «третьем раунде», т. е. о третьей попытке уничтожения Израиля^{462}. Враждебность арабского мира к еврейскому государству значительно усилилась из-за его участия в империалистическом заговоре против Египта и нападения на него. Получили подтверждения заявления многих арабских лидеров о том, что Израиль является троянским конем империализма на Ближнем Востоке.

Арабы вполне определенно объясняли причины своего неприятия Израиля, и наиболее четко эти формулировки звучали из уст президента Г. А. Насера. Он утверждал, что все спорные вопросы с Израилем условны, в то время как главным является агрессия, совершенная против «части арабского отечества» — Палестины, и вытекающая из этого угроза для всех арабских стран. В насеров-ском нарративе Израиль был создан империализмом, чтобы поставить под контроль «отчизну арабской нации»^{463}.

Похоже, что в СССР не вызывала сомнений адекватность антиизраильской риторики арабских руководителей ближневосточной реальности. Высшее партийное руководство было убеждено, что «вопрос не в национальном характере конфликта, а в том, что это столкновение между силами империализма и порабощения народов и теми, кто отстаивает национальное освобождение, демократию и социальный прогресс»^{464}. Отрицание национальной составляющей в конфликте как основы вражды арабов и израильтян было главным элементом советской позиции на раннем этапе, когда важно было утвердить «классовую» сущность событий, объяснить на пропагандистском поле причины сотрудничества с арабскими странами.

Вопрос об уровне угроз Израилю, исходивших от его арабских соседей, в советском внешнеполитическом дискурсе всегда связывался с экспансионистской политикой самого еврейского государства. Любые разъяснения израильской стороны, например, о том, что участие Израиля в военной кампании против Египта в 1956 г. было спровоцировано в том числе действиями федаинов с египетской территории, опровергались советскими дипломатами как несостоятельная пропагандистская версия. Израильтянам указывали, что советское правительство располагает данными о планах израильского Генштаба, в соответствии с которыми израильская граница должна была проходить по Суэцкому каналу[76]^{465}. Советская пропаганда утверждала, что Израиль спекулирует на численном превосходстве арабов, на заявлениях отдельных арабских деятелей об уничтожении Израиля, преувеличивает степень боеспособности и вооруженности арабских армий. Это дает возможность Израилю, как полагали советские пропагандисты, оправдывать милитаризацию страны и получать моральную поддержку извне.

В советских академических исследованиях происходила систематизация знаний и оформление внешнеполитического опыта в основные концепции о характере арабо-израильского конфликта, о его причинах и следствиях. Методом этого анализа оставалась марксистско-ленинская теория в ее приложении к историческим условиям середины XX века, но уже с широким использованием доступного документального и монографического материала западных авторов. Пожалуй, наиболее яркими образцами такого рода исследований стали монографии Е.М. Примакова «Анатомия ближневосточного конфликта» и «История одного сговора»^{466}. Их автор, один из самых известных специалистов по Ближнему Востоку, занимал руководящие должности в институтах Академии наук СССР, исполнял ответственные конфиденциальные поручения высших советских инстанций[77]. Его работы в советское время не могли не отражать тех взглядов, на основе которых формировалась политика.

Е.М. Примаков признавал, что главную роль в определении позиции арабских государств в отношении Израиля играет израильско-палестинский конфликт. Борьба за владение Палестиной, трагедия палестинского народа, как указывал автор, предопределили отношение к Израилю соседних арабских государств. Но не менее важной в этиологии конфликта он считал политику Израиля, основывавшуюся на планах территориальных захватов. Именно территориальная экспансия рассматривалась им как узловая часть политики сионистского руководства, начало которой было положено в период Первой мировой войны. Примаков утверждал, что одной из целей присоединения Израиля к англо-французской интервенции против Египта в 1956 г. было именно расширение границ государства, что эти же устремления были одной из главных причин Шестидневной войны в июне 1967 г.^{467} Такая трактовка израильской политики позволяла оправдывать и нападение арабских государств на Израиль в 1948 г., и даже шовинистические призывы к его уничтожению, которые, в советской интерпретации, исходили от арабских экстремистов и порождались израильским экспансионизмом.

На взгляды Примакова-ученого не мог не повлиять его карьерный опыт журналиста-арабиста, работавшего в том числе в Египте, его личные отношения с представителями правящих кругов целого ряда арабских стран. Идеологически выдержанная оценка израильской политики, которая, в советской интерпретации, была направлена против патриотических, антиимпериалистических сил в арабских странах, сопровождалась довольно тенденциозным изложением насеровской политики в отношении Израиля. Утверждения о том, что Насер как политический деятель был далек от предубежденного отношения к израильтянам, звучали малоубедительно. В своих работах автор не упоминал ни о закрытии Египтом Суэцкого канала для прохода судов, направлявшихся в Израиль, ни о причастности египетского, а затем сирийского руководства к подготовке вооруженных нападений на территории Израиля.

Как ни странно, некоторые современные зарубежные, в том числе израильские исследования перекликаются с оценками, которые давали советские авторы в своих работах пять десятилетий тому назад. Современный израильский историк из Иерусалимского университета Г. Ларон ставит под сомнение традиционный исторический дискурс об экзистенциальном уровне угроз Государству Израиль, исходивших от арабского окружения в 1967 г. В своей работе, посвященной войне 1967 г., Ларон, анализируя документы и мемуарные источники, приходит к заключению, что Г. Насер всячески стремился отодвинуть войну с Израилем. В беседах со своими приближенными он не рассчитывал, что вопрос с Израилем может быть решен на протяжении его жизни, и предполагал, что борьба между Израилем и арабами затянется не менее чем на сто лет. В публичных же выступлениях египетский президент вынужденно повторял мантру о неизбежности войны с Израилем только для того, чтобы сохранить лидерство в арабском мире^{468}.

На протяжении многих лет в израильской историографии превалировала версия, что плоды молниеносной победы в июне 1967 г. были неожиданностью для высшего израильского руководства. Однако ставшие доступными архивные документы позволяют сделать вывод, что военное планирование израильской армии предусматривало расширение территориальных границ в ходе военных действий. На протяжении почти двадцати лет в израильском политическом и военном истэблишменте существовала обоснованная убежденность, что линии перемирия, установленные в результате военных действий в 1948–1949 гг., делают государство весьма уязвимым перед военной опасностью, исходившей от враждебного арабского окружения. В августе 1963 г. одно из подразделений Генштаба Армии обороны Израиля подготовило инструкцию, касавшуюся организации военного управления территориями. В документе раскрывались вероятные направления экспансии, которые, с точки зрения военных, должны были стать целью следующей войны. К таким территориям относились Западный берег р. Иордан, Синай, Сирийские высоты и Дамаск и юг Ливана до р. Литани. Авторы плана не исключали, что международное давление может заставить Израиль уйти с завоеванных территорий. Однако рассматривался и такой благоприятный вариант, который позволил бы удерживать оккупированные территории в течение неопределенного времени^{469}.

Как утверждает израильский историк, Л. Эшкол, став премьер-министром в 1963 г., с удивлением обнаружил, что «генералы настроены использовать следующую войну для расширения границ Израиля»^{470}. Например, Э. Вейцман, до 1966 г. командовавший израильскими ВВС, постоянно убеждал летчиков, что «сегодняшние границы не являются священными… мы должны изменить их в следующей войне»^{471}. Другой высокопоставленный израильский генерал У. Наркис, командовавший в 1967 г. Центральным военным округом, вспоминал, что когда 5 июня разрабатывались операции по захвату районов Иерусалима к востоку от «зеленой линии», им двигало «желание, жившее в каждом из нас с 1948 г., — завершить дело, которое нам не удалось тогда…»^{472}. И. Рабин, будучи начальником Генштаба, также высказывал мнение, что «военный удар (по арабским армиям. — Т.Н.) и завоевание территорий должны идти рука об руку»^{473}. Ларон полагает, что именно израильский военный истэблишмент, манипулировавший общественным мнением и влиятельными политическими лидерами, создавал ту атмосферу неотвратимой опасности, в которой в конечном итоге было принято решение о нанесении превентивного удара^{474}. Причем открытие военных действий было не самообороной, а четким рациональным решением в ситуации, когда баланс сил говорил о том, что Израилю не грозит военное поражение. Это существенным образом меняет взгляд на характер арабо-израильской войны 1967 г.

Конечно, нельзя отрицать, что проблема враждебности в арабоизраильских отношениях многослойна и причинно-следственные связи ее перехода в военную стадию не были прямолинейными. Выбор путей решения конфликтной ситуации зависел от многих переменных, и мотивация военных кругов с обеих сторон была не последним фактором. Однако все это не может заслонить реального пафоса отрицания Израиля, который был присущ арабской политике. Любые рассуждения о том, что у Г. Насера не было планов войны с Израилем, плохо совместимы с его заявлениями о неизбежности войны арабов с Израилем, о готовности нанести удар по Израилю в случае его нападения на Сирию, которые неоднократно цитировались в телеграммах из советского посольства в Каире^{475}. Руководители разных арабских стран также не раз говорили советским дипломатам, что в стратегической перспективе Насер собирался начать войну против Израиля, хотя в середине 1960-х гг. это не подразумевалось в его тактических маневрах^{476}.

Как уже было сказано выше, еще более воинственную позицию занимало сирийское руководство. Министр иностранных дел Сирии в беседах с советским послом подчеркивал, что партия БААС руководствуется «теорией народно-освободительной войны против Израиля, предусматривающей широкую организацию трудящихся масс и их подготовку к ведению такой войны в будущем вместе со всем арабским народом»^{477}. Да и «умеренный» иорданский король прямо говорил советским дипломатам, что основной задачей, стоящей перед всеми арабами, является «ликвидация сионистской угрозы»^{478}. Судя по тому, что арабы отводили, по словам Хусейна, три года на укрепление своей военной мощи, именно такой целевой срок был назначен, чтобы дать «решительный отпор» Израилю.

Однако после замещения сил ООН египетской армией на Синайском полуострове и закрытия Тиранского пролива во второй половине мая 1967 г. египтяне продолжили наращивать военные приготовления, как об этом свидетельствовали данные израильской разведки^{479}. В этих условиях как иначе, чем военную консолидацию арабских стран против Израиля, можно было толковать заключение египетско-иорданского военного договора 30 мая, к которому 4 июня присоединился Ирак? Тем более что в высказываниях египетского президента содержались прямые угрозы в адрес Израиля. В конце мая он заявлял, что любые агрессивные действия Израиля против Сирии и Египта обернутся тотальной войной против него и главной целью будет уничтожение Израиля^{480}.

Трудно сказать, было ли советское руководство действительно убеждено, имея секретную информацию (документальное подтверждение которой до сих пор отсутствует), что именно арабы являются жертвой израильских агрессивных намерений, в то время как с их стороны нет угрозы существованию Израиля. Все же профессионалы-ближневосточники могли бы трезво оценивать ситуацию. Но в советский период идеологические каноны и политическая целесообразность требовали оставаться в русле заданных партийно-правительственных установок. В советском академическом нарративе вина за создание обстановки провокаций и угроз в отношении соседних стран возлагалась исключительно на Израиль. Египетская сторона, наоборот, изображалась в качестве миротворца, все предложения которой о поисках решения спорных вопросов якобы отвергались агрессивным Израилем. Советские авторы со ссылками на пресс-конференцию Насера от 28 мая 1967 г. упоминали о будто бы выраженной им готовности возобновить деятельность смешанной египетско-израильской комиссии по перемирию, договориться о взаимном отводе войск, приступить к глобальному обсуждению палестинской проблемы^{481}. Действительно, весной 1967 г. египетское правительство было не против возобновления работы комиссии ООН по перемирию, только в качестве предварительных условий отвергались любые меры, например разметка границ, которые могли бы означать признание Израиля и прекращение состояния войны. Что же касается выступления египетского президента на упомянутой пресс-конференции, то оно было выдержано в бескомпромиссном тоне и переполнено агрессивными обвинениями в адрес Израиля. Он заявлял, что Израиль создан силами империализма, которые передали ему большую часть территории Палестины, и именно это является главные актом агрессии, что права палестинцев должны быть восстановлены во всей Палестине и что арабы никогда не примут никаких условий сосуществования с Израилем. Насер и на этот раз повторил аргумент египетского правительства, что Израиль не имеет права претендовать на порт Эйлат, построенный на территории, незаконно оккупированной им уже после подписания в феврале 1949 г. соглашения о перемирии^{482}. Публичное оглашение такого жесткого набора претензий к Израилю вряд ли могло рассматриваться как основа для миротворческой деятельности.

Все же искаженное представление причинно-следственных связей в ближневосточном конфликте было обусловлено зависимым положением академического сообщества в советской политической системе, где научная деятельность стояла на службе заданных политических и идеологических интересов. В своей поздней работе, написанной уже в постсоветский период, Е.М. Примаков признавал, что израильские военные приготовления в середине мая 1967 г. были нацелены на то, чтобы «покончить с активностью палестинцев, которых поддерживала Сирия, и предотвратить возможность создания палестинских лагерей на территории, граничащей с Израилем»^{483}. Рассуждая о победе арабского странового национализма над идеей арабского единства, он отмечал, что проблема безопасности Израиля сохраняется, но она видоизменилась и больше не идентична проблеме выживаемости государства^{484}. Это можно рассматривать как косвенное признание, что на ранних этапах конфликта экзистенциальная угроза Израилю, исходившая от арабского окружения, не была сугубо пропагандистской уловкой израильского руководства.