Суэцкий кризис ослабил позиции бывших колониальных держав в регионе и усилил популярность СССР в арабском мире. Обеспокоенная этими деструктивными для интересов Запада тенденциями американская администрация сочла необходимым выдвинуть свой проект по сохранению Ближнего Востока в орбите западного влияния. В послании Конгрессу 5 января 1957 г. американский президент заявил, что проникновение СССР на Ближний Восток не имеет никаких иных целей, кроме коммунизации этого региона. Поэтому Соединенные Штаты будут оказывать экономическую и военную помощь ближневосточным странам в случае, если им будет угрожать вооруженная агрессия со стороны любой страны, контролируемой международным коммунизмом^{280}.

Заявление американского президента, вошедшее в историю как «доктрина Эйзенхауэра», не обошлось без двойных стандартов в оценке событий прошедшей осени. В нем мягко упоминалось о «недавних военных действиях на Ближнем Востоке с участием стран Западной Европы» и об «относительно серьезном нападении Израиля» на соседнюю арабскую страну. Но Советский Союз подвергался резкому осуждению и за насильственное сохранение контроля над странами-сателлитами в Восточной Европе, и за применение «прямой вооруженной силы» для подчинения Венгрии. Из этого делался вывод, что и на Ближнем Востоке ничто не остановит СССР перед использованием любых средств для достижения своих целей. Даже в американском истэблишменте явная демонизация противника вызвала отторжение. Один из американских сенаторов назвал выступление президента «предварительным объявлением войны».

Другой критик Д. Эйзенхауэра считал, что он сильно преувеличивает советскую военную угрозу и ошибочно недооценивает советские законные интересы в этом регионе, хотя бы с точки зрения безопасности^{281}. Тем не менее на долгие годы декларация американского президента стала основой для разработки американской ближневосточной политики. Американское руководство исходило из данной ЦРУ оценки, что активная политика «блока» (СССР и его союзников. — Т.Н) «будет направлена на подрыв стратегических позиций Запада в регионе, включая базовую структуру, и на то, чтобы перекрыть Западу доступ к нефтяным ресурсам региона»^{282}. Разработанная Советом национальной безопасности в начале 1958 г. директива по долгосрочной политике США на Ближнем Востоке давала установки на ликвидацию или сокращение влияния советского блока в регионе, перекрытие доступа к ресурсам, рынкам и линиям коммуникаций Советскому Союзу и его союзникам, а также на формирование проамериканских правительств во всех странах региона^{283}.

Трудно сказать, были ли у руководства Советского Союза те цели на Ближнем Востоке, которые приписывались ему американцами. Многие звенья процесса принятия внешнеполитических решений в советское время до сих пор остаются под замком секретности. Лишь по некоторым эпизодам можно предположить, что в высших советских политических кругах имелись разные взгляды на то, каким образом следует выстраивать региональную политику. Так, например, высокопоставленный советский дипломат в неофициальной беседе с членом египетской делегации, гостившей в Москве, мог выражать весьма презрительное отношение к политике неприсоединения и убеждать гостя присоединиться к советскому лагерю. «Вы либо с нами, либо с американцами. Присоединяйтесь к нам, и мы вам дадим все, что вам нужно»^{284}.

В этой коминтерновской логике мыслили, видимо, многие советские руководители высшего и среднего звена, но в окружении Н.С. Хрущева намечалась тенденция к преодолению такой прямолинейности в международных отношениях. Взятый на XX съезде КПСС курс на мирное сосуществование с Западом предполагал, что в задачи советской внешней политики не входит ниспровержение капитализма в других странах путем «экспорта» революции. Не случайно в очередном раунде борьбы Н.С. Хрущева за укрепление своей власти в июне 1957 г. участникам так называемой антипартийной группы — Молотову, Кагановичу, Маленкову вменялось в вину то, что они «пытались противодействовать ленинскому курсу на мирное сосуществование между государствами с различными социальными системами, ослаблению международной напряженности и установлению дружественных отношений СССР со всеми народами мира»^{285}. Правда, установка на мирное сосуществование не отменяла соперничества сверхдержав в «третьем мире» и нацеленности Москвы на превращение развивающихся стран в свою резервную базу в противостоянии с Западом. Но военные, политические и экономические возможности Советского Союза в тот период вряд ли позволили бы строить агрессивные экспансионистские планы в отношении Ближнего Востока. Уже в более позднее время один из самых сведущих советских мемуаристов, бывший ответственный сотрудник аппарата ЦК КПСС К. Брутенц утверждал, например, что, в отличие от США, Советский Союз не ставил и не мог ставить задачи вытеснить из региона своего противника^{286}.

«Доктрина Эйзенхауэра» была воспринята в СССР как новый вариант колонизаторского наступления в целях изоляции молодых независимых государств Ближнего и Среднего Востока и ограничения их связей с СССР и странами социализма. В ответ на американские обвинения в экспансионистских замыслах советская сторона разоблачала захватнические планы правящих кругов США, «имеющие целью установление мирового господства американского империализма»^{287}. За громкими пропагандистскими клише стояла серьезная обеспокоенность Москвы намерениями заокеанского противника произвольно размещать в близлежащем регионе свои вооруженные силы, создавать враждебные СССР коалиции и по своему усмотрению вмешиваться во внутренние дела ближневосточных стран.

Советские оценки целей западных противников в ближневосточном регионе не уступали американским в завышении уровня угроз. Летом 1958 г., в связи с резким повышением напряженности после антимонархического переворота в Ираке и военным вмешательством США и Великобритании в Ливане и Иордании, Президиум ЦК КПСС утвердил совершенно секретные указания советскому послу в Каире о передаче Г. Насеру следующего: «…оккупация территории Ливана и Иордании и планы развязывания агрессии против Ирака, Объединенной Арабской Республики и других арабских стран тесно связаны с более широкими планами превращения стран Арабского Востока в опорную военностратегическую базу США и Англии для подготовки третьей мировой войны. Оккупировав территории арабских стран, США и Англия намереваются использовать их для создания мощных баз атомного и водородного оружия, а также строительства стратегических площадок для запуска ракет. При этом США и Англия преследуют цели отдаления от своих территорий возможного театра военных действий в случае третьей мировой войны, чтобы таким образом отвести от себя первые ответные удары и перенести их на те страны, в которых им удастся разместить свои атомные и ракетные базы»^{288}.

Вероятно, этот документ был нацелен на то, чтобы усилить обеспокоенность арабов ситуацией в регионе. В закрытых документах советское руководство выражало недовольство тем, что «ОАР проявляет недостаточную активность в разоблачении империалистической политики США и Англии»^{289}. В то же время это заявление, выдержанное в алармистском тоне, отражало определенную психологическую особенность советского политического мышления в послевоенный период. Недавно окончившаяся тяжелая война оставила глубокую психологическую травму у руководителей страны. На это обращал внимание академик А.М. Васильев со ссылками на ряд свидетельств участников событий^{290}. Одержимость советского руководства проблемой безопасности отмечали многие западные исследователи советской политики. Это приводило к завышению у ровня угроз, тем более что недружественная военная инфраструктура, которую Запад выстраивал вокруг СССР в рамках политики сдерживания, не способствовала более трезвым оценкам опасности в Кремле.

Советским ответом на «доктрину Эйзенхауэра» стало предложение правительствам США, Великобритании и Франции принять «Декларацию по вопросу о мире и безопасности на Ближнем и Среднем Востоке и невмешательстве во внутренние дела стран этого района» (11 февраля 1957 г.). В ней предлагалось решать все спорные вопросы на Ближнем Востоке мирными средствами путем переговоров, отказаться от попыток вовлечения стран региона в военные блоки, ликвидировать на их территории иностранные военные базы, прекратить поставки оружия и оказывать им помощь в целях развития без каких-либо предварительных условий^{291}. В связи с напряженностью на Ближнем Востоке, нараставшей на протяжении 1957–1958 гг., советское правительство выступило с рядом заявлений и предложений. По своей сути они повторяли изложенные в первоначальной декларации принципы и предлагали различные форматы встреч на высшем уровне для обсуждения как общих проблем обеспечения международной безопасности, так и мер снижения напряженности в ближневосточном регионе^{292}.

Об этих советских инициативах в западных исследованиях советской ближневосточной политики упоминается редко, в основном упор делается на вкладе СССР в развитие гонки вооружений в этом регионе. Но нельзя не отметить, что в целом это были вполне здравые основы для регионального сотрудничества, хотя в условиях очень низкого уровня доверия межу сторонами было бы трудно рассчитывать на выработку эффективных механизмов для реализации предлагавшихся принципов. К тому же Н.С. Хрущев отказался от идеи Совещания в верхах после своего визита в КНР в августе 1958 г. Руководство компартии Китая во главе с Мао Цзедуном было против компромиссов с империалистами, и СССР, во избежание потери руководящего положения в коммунистическом и антиколониальном движении и осложнения отношений с КНР, вынужден был ужесточать свои позиции.

Западные страны фактически ответили отказом на советские предложения. В обоснование своей позиции лидеры США и Англии ссылались на то, что все эти принципы уже содержатся в Уставе ООН, что предлагаемые меры будут ущемлять суверенитет ближневосточных стран. Глубинная причина западного негативизма в отношении советских предложений заключалась в том, что лидеры «свободного мира» ощущали слабость своих позиций в условиях подъема арабского национализма, сильно окрашенного антизападными настроениями, и опасались, что советская сторона получит гораздо более весомые выигрыши от договоренностей. В метафорическом языке Дж. Даллеса арабский национализм уподоблялся несущемуся потоку, скорость которого подстегивается советскими усилиями. «Мы не можем соревноваться с ними, потому что они подыгрывают арабским желаниям “сбросить Израиль в море” и изгнать Запад», — объяснял американский госсекретарь своему президенту^{293}. Американские аналитики указывали, что договоренности такого типа, связав руки американцам и англичанам в использовании военной силы, оставят за советской стороной различные возможности для подрывной деятельности, а ограничения в поставках оружия будут работать против непопулярных прозападных режимов с их серьезными внутренними проблемами^{294}. Таким образом, потери западных стран в случае принятия советских принципов оказывались весомыми, а возможности торможения советского проникновения неочевидными. К тому же продолжала действовать установка на перекрытие доступа СССР в пул великих держав, напрямую решающих ближневосточные проблемы.

Арабы также очень сдержанно восприняли советские предложения. Во-первых, их настораживал пункт об отказе от поставок вооружений, хотя советские представители настаивали, что он будет действовать только в случае реализации всех остальных пунктов^{295}. Во-вторых, арабы стремились сохранить свое поле маневров между СССР и США. Ссылаясь на необходимость придерживаться нейтрального курса в отношениях с Западом и Востоком, арабские лидеры не спешили высказываться в поддержку советских предложений.

Израильское руководство резко отрицательно оценило перспективу Совещания глав правительств по Ближнему Востоку, а пресса даже не погнушалась уподобить возможное согласие на советские предложения с поражением Запада в прошлом в Мюнхене[48]. Вероятность того, что Израиль может стать разменной монетой в борьбе между Востоком и Западом за Ближний Восток, что его интересы могут быть ущемлены в советско-американской гонке за благосклонность арабских стран, отныне становилась одним из главных кошмаров всех израильских правительств. Когда летом 1959 г. стало известно о готовящемся обмене визитами между Н.С. Хрущевым и Д. Эйзенхауэром, Д. Бен-Гурион поспешил направиться с секретной миссией во Францию, куда должен был приехать в ходе европейского турне Д. Эйзенхауэр. Израильтянам нужно было донести до европейских руководителей точку зрения израильского правительства на коренные международные проблемы и заручиться их поддержкой в том, чтобы советско-американский саммит не стал прологом к сговору супердержав по Ближнему Востоку за спиной Израиля.