После принятия «доктрины Эйзенхауэра» определенно вырисовывается особое положение ближневосточного региона как арены американо-советского противостояния. Академик Е.М. Примаков в размышлениях о новом повороте американской ближневосточной политики высказывал мысль, что «доктрина Эйзенхауэра» по своему содержанию, по обстановке, в которой она появилась, и по событиям, последовавшим после ее провозглашения, была направлена, прежде всего, на нейтрализацию влияния насеровского Египта, считавшегося союзником СССР на Ближнем Востоке{296}. Действительно, популярность насеровских идей панарабизма вела к тому, что к власти в арабских странах приходили политики с антизападными, а в некоторых случаях прокоммунистическими настроениями. Это несло угрозу позициям традиционных арабских элит, которые в условиях холодной войны обращались к Западу для собственного спасения, нагнетая страхи перед коммунистической опасностью в масштабах всего региона. В Вашингтоне сознавали, что антизападные настроения арабов являются в первую очередь наследием колониальной эпохи и имеют мало отношения к коммунистической доктрине в ее советском варианте. Но именно на волне арабского радикального национализма происходило продвижение СССР в регионе, и именно сдерживание советского проникновения на Ближний Восток составляло суть американской политики.
Противоположность американского и советского взглядов на арабский национализм в его насеровском варианте была важным моментом в разворачивавшемся противостоянии сверхдержав. В американской интерпретации политика Насера преследовала исключительно личные амбициозные цели: «усечение», если не ликвидация Израиля, свержение правительств в Ливане, Иордании, Марокко, Тунисе, Ливии, Судане, Саудовской Аравии и т. д. и замена их своими марионетками из среды местных националистов, солидарных с египетским лидером. Его национализм, как полагали в Вашингтоне, не мог способствовать конструктивному и продуктивному объединению арабов{297}.
Советские вожди, критикуя Насера за его неприятие марксистко-ленинской теории классовой борьбы и построения общества на основе «научного социализма», очень положительно оценивали поставленную им задачу объединения арабов, считая, что совместные действия усилят противостояние общему внешнему врагу — колониализму{298}. В кризисных ситуациях 1957 г. и 1958 г. на Ближнем Востоке, возникших вследствие действий пронасеровских сил или близких им идеологически движений, как в случае антимонархического переворота в Ираке, уже отчетливо проявились советские намерения защищать «дружественные режимы от посягательств внешних сил империализма» и выстраивать таким образом свою сферу влияния в регионе.
Довольно наглядно это проявилось в первом постсуэцком кризисе на Ближнем Востоке летом 1957 г., начало которому положили неудавшиеся попытки антиправительственного переворота в Сирии, за которыми стояли американское посольство в Дамаске и агентура Центрального разведывательного управления[49]{299}. К началу сентября 1957 г. возросла напряженность на сирийско-турецкой границе, а также активность американских военно-морских сил в Восточном Средиземноморье.
Одна из главных причин кризисной ситуации состояла в том, что переход сотрудничества Сирии с СССР и странами Восточной Европы на новый уровень[50] воспринимался американцами в парадигме холодной войны как значительное усиление зависимости Сирии от советского блока. Тем более что советско-сирийские отношения не ограничивались расширением экономических связей, но распространялись и на военную область. В свете развертывания сотрудничества между ВМФ СССР и ВМС Сирии, когда, как заметил российский автор, на смену французам шли советские моряки{300}, переоборудование и модернизация порта Латакия силами специалистов из СССР и стран Восточной Европы в 1957 г. рассматривались как подготовка к созданию военной базы на сирийской территории. В обоснование американской позиции по событиям в Сирии Дж. Даллес указывал в беседе с А.А. Громыко[51], что соседние с Сирией страны испытывают чувство тревоги, которое разделяет правительство США{301}.
Советское правительство отреагировало на планы возвращения Сирии под западный патронаж традиционным дипломатическим способом, разослав 3 сентября 1957 г. ноты правительствам США, Великобритании и Франции о недопустимости подрывной деятельности и открытого вмешательства во внутренние дела арабских государств{302}. Турецкое правительство также было предупреждено, что участие в таком опасном по своим последствиям деле, как интервенция против Сирии, может навлечь на Турцию большие несчастья{303}. Помимо этого, к берегам Сирии был направлен отряд советских военных кораблей, а советские войска выдвинулись к границе с Турцией. Это повышение уровня угроз было продолжением советского активизма на ближневосточном направлении, начало которому было положено во время Суэцкого кризиса. Демонстрация возросших стратегических возможностей СССР также становилась характерной чертой советского реагирования в кризисной ситуации. 27 августа 1957 г. в советской печати было опубликовано сообщение ТАСС о проведении в Советском Союзе успешных испытаний межконтинентальной баллистической ракеты. 24 сентября ТАСС сообщило о проведении испытаний ядерных и водородных зарядов в рамках боевой подготовки Советской Армии и Военно-Морского Флота{304}.
В Вашингтоне, видимо, не ожидали такой резкой реакции. У Дж. Даллеса вызывали возмущение «быстрые и чудовищные меры» по захвату Сирии, советские маневры в Средиземном море, угрожающий тон советских сообщений о межконтинентальных ракетах. Ноту советского правительства он счел выдержанной в грубом и провокационном тоне{305}. Советская политика в сирийском кризисе, по оценкам американцев, поднимала на новый уровень холодную войну и создавала самую опасную ситуацию со времен Корейской войны.
Советское руководство считало своей победой вынужденное отступление США в сирийском кризисе. Обсуждение ближневосточных вопросов входило в практику советско-американских отношений, и это означало, что с Советским Союзом необходимо договариваться или, по крайней мере, вести переговоры о способах проведения политики на Ближнем Востоке. Это было тем более важно, что в постсуэцкий период ближневосточное направление считалось одним из главных в обеспечении безопасности СССР. Министр иностранных дел А.А. Громыко подчеркивал этот фактор в беседе с госсекретарем Дж. Даллесом, сравнивая значение ближневосточного региона для Советского Союза с местом, которое занимает Центральная и Южная Америка в политике безопасности США{306}.
К лету 1958 г. ведшаяся арабскими националистами пропагандистская и подрывная деятельность поставила прозападный режим в Ливане под угрозу свержения. В Иордании под влиянием идей радикального панарабизма зашатался трон Хашемитской династии. В Москве были хорошо осведомлены о ситуации в Ливане, о том, что ОАР[52] снабжает вооружением повстанцев из антиправительственного лагеря и перебрасывает туда с территории Сирии группы добровольцев. Но если легалистский Запад квалифицировал это как подрывные действия против законного правительства, то советская позиция исходила из законности борьбы арабских народов против реакционных, антинациональных правительств, связанных с бывшими колониальными державами. Ливанские повстанцы вписывались в общеарабское национально-освободительное движение.
Выступление министра иностранных дел СССР А.А. Громыко на III чрезвычайной специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН по Ближнему Востоку. Нью-Йорк, 13 августа 1958 г.
Кризисная ситуация достигла своего апогея вследствие антимонархического переворота в Ираке 14 июля 1958 г., в организации которого сыграли роль спецслужбы Египта и Сирии (при поддержке СССР){307}. Он стал триггером реализации «доктрины Эйзенхауэра». В Ливан были введены американские морские пехотинцы, был повышен уровень тревоги стратегических военно-воздушных сил США. Одновременно британские десантники по приглашению короля Хусейна высадились в Иордании для обеспечения защиты Хашемитского режима.
Характерно, что Г. Насер, находившийся с визитом в Югославии в момент революции в Ираке, принял решение о необходимости немедленных консультаций с Москвой, чтобы выяснить, на какие шаги готово пойти советское правительство в кризисной ситуации. Его крайне засекреченная встреча[53]{308} с Н.С. Хрущевым в подмосковном тогда Хорошёве, продолжавшаяся восемь часов, завершилась категорическим отказом советского лидера не только предпринять какие-либо военные действия по защите Ирака или ОАР, но даже выступить с ультиматумом, аналогичным советскому заявлению во время Суэцкого кризиса. Советское руководство объявило о больших маневрах на границе с Турцией, но развязывать третью мировую войну из-за Ближнего Востока Советский Союз не намеревался{309}.
Вместе с тем перед советским руководством встала задача предотвращения дальнейшего развертывания военных планов Запада против ОАР и Ирака. Для этого были пущены в ход уже отработанные в прежних кризисных ситуациях дипломатические инструменты: правительственные заявления, письма главам западных государств за личной подписью Н.С. Хрущева, выступления в ООН. Эти документы содержали более или менее серьезные военные предостережения, но ниже уровнем, чем те, к которым прибегала Москва в период Суэцкого кризиса.
Так, в Заявлении советского правительства от 18 июля 1958 г. указывалось, что «Советский Союз не будет оставаться безучастным к актам неспровоцированной агрессии в районе, прилегающем к его границам» и вынужден будет «принять необходимые меры, диктуемые интересами безопасности и сохранения всеобщего мира»{310}. В посланиях главам государств и правительств США, Великобритании, Франции использовался целый ряд исторических аналогий, прежде всего напоминание о том, что именно «малые» и «локальные» войны и захват чужих территорий привели ко Второй мировой войне, что агрессор, пытающийся навязать свою волю другим народам силой оружия, обречен на поражение. Ссылки на прошедшую войну сопровождались подчеркнуто настойчивым упоминанием паритета СССР с западными странами в современных видах вооружений{311}. Эта стилистика явно была рассчитана на восприятие оппонентом советских высказываний как реальных угроз. И в этом, вероятно, советские заявления достигали своих целей. Американские аналитики, хотя и полагали, что советские угрозы рассчитаны на предотвращение развязывания Соединенными Штатами «большой войны» из-за Ближнего Востока, но не исключали, что в случае военного вмешательства Запада в Ираке или в ОАР советские шаги могут оказаться непредсказуемыми{312}.
Широкая пропагандистская и политическая кампания по защите режима в Сирии, небольшой арабской стране[54], демонстративные военные угрозы Москвы и организация интенсивного политического давления на США и Англию в ООН в целях прекращения интервенции в арабских странах во время ливанского кризиса могли показаться неоправданно преувеличенной реакцией на фоне многочисленных внешнеполитических проблем, стоявших в это время перед Советским Союзом. Но, по-видимому, помимо внешнеполитических причин, обостренная реакция на ближневосточные события была обусловлена и внутренними факторами.
В окружении Н.С. Хрущева складывалась довольно напряженная обстановка. Далеко не все в высших эшелонах власти одобряли его курс на смягчение антагонистических отношений с Западом. Его ставка на насеровский режим, усиливавший репрессивные меры против коммунистов и левых сил внутри страны, выдавливавший левые элементы из сирийского руководства, подвергалась критике. «…Насер пытается продолжать линию использования противоречий между двумя мировыми лагерями, получая экономическую и военную помощь от СССР и других социалистических стран, и в то же время добивается изменения отношения к нему со стороны США и других западных держав, подчеркивая в переговорах с Западом свою враждебность к коммунизму и готовность услужить Западу в борьбе против коммунистов на Арабском Востоке», — говорилось в коллективной записке в ЦК КПСС, подписанной такими влиятельными членами советского руководства, как М. Суслов, И. Серов, Е. Фурцева и др.{313} Н.С. Хрущев, чуть было не отстраненный от руководства страной в июне 1957 г.[55], должен был соответствовать ожиданиям поддержавших его соратников и ужесточить непримиримую борьбу с «империализмом и силами международной реакции». Помимо этого, в какой-то момент сирийский режим, а также республиканское правительство Ирака, проявлявшие терпимость в отношении коммунистов, могли рассматриваться как альтернативная Насеру региональная опора. Необходимо было оказать поддержку режимам, расположенным к сотрудничеству с Москвой, и в то же время продемонстрировать необратимость сдвигов в соотношении сил на международной арене. В пропагандистском плане подчеркнутая приверженность СССР принципам защиты суверенитета и независимости арабских стран давала свой эффект, дискредитируя американскую политику и ослабляя позиции США в регионе.