Как бы это ни было удивительно для них самих, но мальчики продолжали посещать занятия как обычно.

Какие бы вопросы им ни задавали, они продолжали молчать, поэтому их оставили в покое до возвращения аббата Мартина и пресвитера.

За ними неустанно следили. Их перестали брать на ежедневные службы и запретили им выходить на улицу.

Камиль был их единственной надеждой из-за того, что был не под подозрением. Он собирал для них слухи и рассказывал на переменах. От услышанного Жан Пьер каждый раз расстраивался и потом подолгу испытывал мерзкое чувство вины.

Это чувство становилось гораздо глубже, когда он осознавал, что и правда виноват.

Ирэн реагировал более спокойно. Поначалу он переживал, и по нему это было видно. При первых разговорах Жана и Ирэна со служителями последний ухмылялся и готов был вступить в настоящую схватку, чем только доказывал их виновность.

Отец Ланс приехал ровно в назначенное время, но их разговор состоялся только на следующий день. Жан Пьер подозревал, что слухи дойдут до его сведения не сразу. Он надеялся, что этот момент наступит как можно позже хотя бы потому, что у отца Ланса и без того было слишком много дел.

Ирэн и Жан Пьер очень обрадовались, что разговор состоялся не с аббатом Мартином. Он для них оставался темной лошадкой. Они оба считали отца Ланса справедливым и честным, а вот аббат Мартин уже знал об их выходках. Он был прямым свидетелем сцены, состоявшейся пару дней назад.

– Мне рассказали о случившемся, – заговорил пресвитер, когда трое мальчиков устроились в классе после уроков.

Пресвитер стоял на фоне доски. Он был достаточно высоким и теперь возвышался над ними, устроившимися за первой партой.

– Мне также сказали, что вы не желаете говорить на эту тему.

Жан Пьер поглядел на Ирэна, сидевшего слева от него. Тот глядел на пресвитера из-под густых бровей.

Ирэн размышлял о том, стоит ли ему действительно признаваться. Все трое осознавали, что это последний шанс на честный разговор.

– Что случилось? – спросил он спокойным и несколько холодным тоном.

– Извините, – начал напряженно Ирэн. – Но почему здесь присутствует Камиль? Он не был с нами.

Камиль нервно заерзал на своем стуле.

– Мне рассказали обо всем произошедшем в мое отсутствие. За пару дней до утреннего происшествия вас двоих застали ночью в коридорах?

– Да, все верно, – кивнул Ирэн. – Ему стало плохо.

Жан Пьер удивлялся тому, как он мог сохранять такую силу духа и спокойствие. Это было по-настоящему впечатляюще.

Отец Ланс оглядел трех довольно смышленых учеников. Он понимал: они лукавят и что-то скрывают. Он также знал о выходках Ирэна, о чем ему нередко докладывали преподаватели, но он не считал, что должен относиться к нему иначе, чем к другим. Он хотел все выяснить.

Он молчал с минуту, а потом кивнул.

– Хорошо. Тогда что насчет утра? У вас должна была быть утреня.

– Да, мы на нее шли.

Ирэна расположило, что пресвитер не наседает так, как это делают остальные, он как будто действительно хотел знать всю историю как есть.

– Зачем вы отправились в крипту?

– Я впервые заметил, что лестница идет еще и вниз. Меня это заинтересовало.

Продолжал говорить один только Ирэн. Жан Пьер и Камиль просто молча уставились на пресвитера.

Отец Ланс перевел внимание на тихого Жана.

– Зачем ты прятался?

Жан Пьер задумался, не отводя взгляд.

– Он прикрывал меня, – ответил Ирэн за него.

– Допустим, что так, но почему вы оказались там в такой ранний час? До утрени оставалось еще полчаса, за вами бы зашли.

– Мы проснулись раньше и отправились туда самостоятельно.

Отец Ланс устало вздохнул и оглядел учительскую доску.

У Ирэна на все были ответы. Он глядел на пресвитера с вызовом. Он готов был сделать все, чтобы защитить товарищей.

– Значит, простой интерес, – кивнул он. – Но вы должны были понимать, что подобное недопустимо. Ради простого интереса вы нарушили устои. Вы могли бы обратиться ко мне и спросить, что там внизу, я бы все вам разъяснил и, возможно, устроил экскурсию. Я знаю, аббат Мартин и еще несколько присутствующих тогда на месте вашего преступления считают, что вы виноваты, но я поверю вам. Я хочу, чтобы вы пообещали мне впредь поступать осмысленно и обращаться ко мне за советами.

Жана Пьера уколола вина, и он чуть не подпрыгнул на месте. Как же он мог не подумать о том, чтобы поделиться всем с пресвитером? Было в этом какое-то глупое упущение.

Но что, если он может все исправить и они признаются сейчас?

Жан Пьер перевел внимание на Ирэна, ища у него поддержки.

Ирэн заметил его взгляд и все понял. Он покачал головой в знак молчаливого отказа.

«Непременно надо все рассказать сию же секунду, – осознал Жан Пьер. – Раз уж простил, раз отвел с моей души тяжелый камень, то сейчас же и надо».

Он отвернулся от Ирэна, готовый вставить свое слово, но Ирэн толкнул его своим коленом под столом.

Жан Пьер не отреагировал, с твердой решимостью глядя на отца Ланса.

– Мы за вас боялись.

Пресвитер обратил все свое внимание на мальчика, а Ирэн, сильно сощурив глаза, опустил голову набок, чтобы привлечь внимание Жана Пьера.

– Вам угрожает беда. Здесь, в соборе, в общем… Мы думали, но вы уехали, и там встреча, на которой вам все сказали. Вам же всё сказали? Но аббат Мартин с ними, поэтому не говорите ему ничего, пожалуйста, ради нашей же безопасности. Вы же считаете, что наша безопасность теперь важна? На самом деле и тот, кто нашел Ирэна, то и он, скорее всего, тоже, но теперь, может, и нет. Может, теперь и вы.

Он остановился и только сейчас взглянул на Ирэна.

Тот в ужасе прикрыл глаза и тяжело дышал через нос. Камиль сидел, уставившись в одну точку на доске, не смея пошевелиться.

Никто не ожидал от него такого. Всегда хранящий самообладание Жан Пьер впервые проявил свои эмоции ради такого дорогого ему человека.

Ощущение скорой потери взволновало его до такой степени, что он выдал все их тайны, но, когда это случилось, не почувствовал себя легче.

* * *

Лиам потянул за тяжелую дверь и нырнул внутрь собора.

Руан встретил его пасмурно. Несмотря на все обстоятельства вокруг и на хмурую погоду, у Лиама на душе было очень легко. Он чувствовал, будто его ожидает только хорошее.

Лиам пересекал главный неф широкими, уверенными шагами, стараясь не наступать в места стыков напольных плит.

Запах в храме стоял незнакомый, либо же Лиам раньше просто не отдавал себе отчета в том, что его окружает.

Он тут же припомнил прошлую поездку в Руан. Он подошел к ограждению около алтаря и уставился на горящую рядом свечку. Видимо, ее зажгли совсем недавно, потому что она успела сгореть лишь наполовину. Свеча сильно накренилась вправо и теперь беспокоила Лиама своей неправильностью. Он даже подумал о том, чтобы поправить ее как должно, но вовремя остановил себя.

Время близилось к вечеру. К его удивлению, прихожан в храме не было, но он смог войти сам.

Лиам думал, что если главные двери будут закрыты, то он отправится через задний двор к пресвитеру, но это не понадобилось.

Вокруг стояла темнота и тишина, только пламя редких свечей освещало его окружение.

Лиам отмахнулся от навязчивой мысли.

«А из-за чего? Может, и сошел с ума, – подумалось Лиаму. – Странные все-таки у меня мысли, тем более теперь, на фоне всего этого».

На фоне чего?

Лиам потрогал свой лоб в надежде, что у него жар. Жара не было.

Послышались шаги позади него, но Лиам поднял голову и уставился на изображения святых, а затем на скульптуры слева от алтаря.

Надо бы побольше спать.

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул прохладный воздух. Когда он снова обернулся, никого в соборе не было.

Снова показалось?

Постояв немного внутри, Лиам вышел из собора, обогнул его и оказался в маленькой пристройке, где они в свой прошлый приезд говорили со служащим. На посту охраны стоял уже другой человек. Лиам напомнил ему о встрече с пресвитером, и тот кивнул, махнув рукой в сторону небольшого темного холла.

Служащий проводил Лиама в одну из комнат, примыкающих к этому холлу.

Комната была небольшой. В ней размещались несколько книжных шкафов, длинный стол и пара стульев. Единственное окно располагалось очень высоко от пола.

За столом сидел мужчина лет сорока в темной сутане. Он читал книгу, но, как только завидел Лиама, поднялся ему навстречу.

– Мистер Фейн, – сказал Жан Пьер утвердительно, глядя на то, как молодой человек приближается к нему.

– Добрый вечер, – растерялся Лиам.

– Можете меня называть патер или отец, как вам удобно, – отец Пьер махнул рукой на один из стульев.

Лиам осторожно присел, не зная, что сказать.

– Мы проверили почтовый адрес вашего отца, который вы указали в письме.

– О нет, он не мой отец, просто знакомый.

– Таких знакомых стоит ценить, – кивнул Жан Пьер. Он подвинул листы, которые все это время лежали на пустом огромном столе, к Лиаму.

Лиам, видимо, так долго и сосредоточенно изучал лицо Жана Пьера, что тот слегка замялся.

– До вас лишь двое имели доступ к этим бумагам.

Лиам посмотрел на листы перед собой новым взглядом. Он совсем перестал понимать ситуацию, но уже сейчас осознавал, что его втянули во что-то странное. Кем был отец Фергюса, раз ему дали доступ к бумагам, которые ранее изучали всего два человека? И почему это все проворачивалось через Лиама, а не решалось им лично, если было так важно?

Лиам посмотрел на пресвитера, ожидая пояснений.

– Вы можете ознакомиться с содержимым при мне, но переписывать или отправлять информацию без моего ведома нельзя даже вашему поручителю мистеру Баррлоу, думаю, вы понимаете.

Пресвитер улыбнулся одним уголком губ.

Лиам замер, глядя на листы, но кивнул.

– Мистер Баррлоу сможет рассчитывать на личное изучение бумаг в случае необходимости? – решил уточнить он на случай, если Фергюс и его отец будут настаивать на возвращении долга за поручительство.

– Конечно, – ответил пресвитер и еще некоторое время смотрел Лиаму в глаза.

Затем Лиам с облегчением коснулся первого листа и замер, пытаясь как бы заранее прочувствовать то, что он должен был узнать.

* * *

Отец Ланс (думаю, теперь и мы будем называть его подобным образом) не сразу понял, о чем говорят мальчики. Это было естественно, если учесть то, как изъяснялся Жан Пьер.

Все было иначе, чем представлялось ему самому, и смысла в их поступке было гораздо больше, чем он подозревал. Хоть они в силу своей незрелости и отсутствия многих знаний не смогли собрать воедино всю картину, они получили важные сведения, которые могли сослужить хорошую службу для обладающих большей властью, например для отца Ланса.

Благодаря спокойному разговору и более подробным объяснениям ему удалось понять, о чем идет речь.

Для него это не стало новостью, учитывая то, во что его уже собирались вовлечь. На встрече, на которой присутствовал еще и аббат Мартин, ему четко разъяснили ситуацию. Видите ли, я не могу выражаться в некоторых фрагментах более точно, ввиду своих интересов. Думаю, вы уже догадались, что не все написанное здесь принадлежит руке Кензи, хотя бы потому, что не при всех перечисленных в книге событиях он был свидетелем, но о славном малом позже. В узких кругах я известен как Фергюс, в широких же мне приходится существовать под другим именем, но и обо мне позже.

Отец Ланс, пораженный тем, что все достигло таких масштабов, понял, что нужно действовать. Он поставил себе четкую цель узнать причины возникновения некоего общества, о котором до сих пор ничего не знал. Пресвитера и сейчас интересовало, был ли в курсе этого епископ, и если да, то каким образом он сам так долго оставался в неведении?

Чтобы не пугать учеников, он успокоил их, прибегнув к легкому обману, но сам посвятил этому расследованию практически все последующие годы своей жизни. О том, что хранится в соборе, он узнал сильно позже. В те времена эта тайна еще не обрела той власти и величия, которой достигла сейчас.

Став пресвитером, Жан Пьер и не догадывался, что система, в которую теперь попал, была создана его собственными руками и руками его товарищей, что благодаря их расследованию отец Ланс заинтересовался этой темой.

Скажу проще: им удалось отвести от отца Ланса невзгоды, но в остальном они привлекли его к общей миссии. Благодаря отцу Лансу они организовали сеть, которая распространила свое влияние за границы Руана. По нашим источникам, во времена студенчества Кензи она уже достигала Парижа.

Отец Ланс сделал эту сеть официальной, и Жану Пьеру досталась роль его последователя. Жан Пьер не знал, что стоял во главе огромной паутины, в центре которой находилась волшебная реликвия – камень. Я думаю, что пресвитеру даже не было известно, где именно он хранится.

К сожалению, прочитав его рукопись, Жан Пьер не поймет всего этого, так как отец Ланс сам этого не понимал.

Он поймет только то, что существует некое общество. Общество, которое хранит камень. Его также называют «Марсовый камень».

В девятьсот восемьдесят шестом году человек, знакомый нам из источников как Н., привез на свою родину в Руан oeil de l'univers[52]. Так во французских источниках называют этот камень. Мы так и не узнали, кем был этот человек, но, судя по доступной информации, он один из тех, кто решил отделиться от Гластонбери и основать свою секту поклонения этой реликвии, а затем выкрал камень. Нам неизвестно также, насколько это было просто или тяжело сделать, насколько эта информация была тайной за пределами узких кругов в тот период времени. Если копнуть дальше, то выяснится, что в шестьдесят четвертом году нашей эры Иосиф Аримафейский прибыл в Гластонбери с этим камнем и создал там аббатство. Он отправился в Британию из Галлии вместе с несколькими спутниками после путешествия на север с апостолом Филиппом.

Мы не знаем также, как именно попал камень в их руки, но, по преданию, паломники нашли его в пустыне Сахаре еще до нашей эры. Они чтили этот камень потому, что верили, будто он исполнял желания, давал человеку право на бесконечную власть и могущество. Паломники и люди тех времен считали, что этот камень пришел к нам из другого мира, – я полагаю, им мог быть осколок метеорита.

К Марсовому камню нельзя было прикасаться, так как, если верить легендам, к этому был готов далеко не каждый: алчные люди, движимые жаждой наживы, потерянные души после контакта с сокровищем должны были запутаться еще больше. Некоторые, по легенде, даже сходили с ума. Могу сказать только то, что все это правда, я сам стал свидетелем этого ужаса – когда люди, прикоснувшиеся к камню, сходили с ума, впадали в прострацию или обезумевали.

Более ранние сведения о камне нам найти не удалось. Как он оказался в пустыне и к какому метеориту принадлежал этот кусочек – нам неизвестно до сих пор, но я полагаю, мы выясним, потому что этого хотим.

По уже известным нам данным, возраст метеорита составляет около 4,5 млрд лет, в составе его – марсианская брекчия из спрессованных фрагментов различных горных пород, главным образом базальта с вкраплениями циркона, алюминия и натрия. На вид он глубокого черного цвета с рельефной, будто чешуйчатой поверхностью, на которой можно увидеть вкрапления золотистых, светящихся кусочков неизвестной нам породы. Размером с мой кулак, и когда я увидел его в первый раз, мне сразу стало очевидно, что он не является порождением нашей планеты. Он выглядит крайне чужеродно даже для такого обывателя, как я.

Лиама же ужаснул не факт его существования, а то, из-за чего он оброс такими слухами. Лиама пугало, что есть угроза разрастания этого дальше – угроза появления обществ, охотящихся за сокровищами, желающих заполучить камень, исполняющий все желания.

Он действительно исполняет их, но так ли важно, если человек может воплотить свои мечты в жизнь сам? Люди, по моему мнению, делятся на два типа: тех, кто, как Лиам, познают истину в лоб, ищут подтвержденных фактов, материальных доказательств чуда, и тех, кто, как Эдит, нащупывают знание с помощью чувств, тех, кому не нужны камни для того, чтобы понять свою уникальность. И кто знает, у кого получается достичь истины быстрее.

Люди превозносят камень, пришедший к нам откуда-то из космоса, столетиями ищут его, чтобы, увидев и прикоснувшись к его шероховатой поверхности, испытать катарсис, но никогда не задумываются о себе как о таком же удивительном явлении. Да, об этом задумываются ученые, но кто из людей по-настоящему ощущает себя невероятной находкой, талисманом, созданным из удивительных пород? Кто видит себя уникальным созданием, живущим на нашей планете и не пришедшим из космоса, как этот чужеродный черный самородок, за которым охотится столько людей?

В этом заключается истина, которую искал Лиам, но люди, которые еще не признались себе в том, что их конечная цель на самом деле не камень, будут думать, что ей грош цена.

На тот момент времени, когда я пишу эти строки, камень находится в безопасности – если это вообще возможно. Лиам запретил мне писать кому-нибудь из его прошлого, так как он боится разрушать чужие жизни, но я не могу оставить в неведении Кензи. Наверное, это ужасный поступок – вмешиваться в дела других, но мне грустно осознавать, что все они не знают о том, что Лиам вполне жив и бодр.

Так как мне поступить с этой дилеммой? Поговаривают, что когда выплескиваешь свои мысли на бумагу, то приходят все нужные тебе ответы. Кензи вроде помогло.

23 июля 1966 года. Фергюс Баррлоу