Все вокруг трещало и раскалывалось. Все вокруг было стеклянным куполом, когда я открыла глаза и нащупала ближайшую ко мне поверхность. Под рукой я ощущала толстое стекло. Оно было холодное, и стоило по нему постучать, как становилось понятно, что самого стука не слышно.

Конечности мерзли. Я убрала ладонь от стекла и накрыла левую кисть правой, чтобы согреть. Вместо привычных пальцев я нащупала тонкие перепончатые лапки.

Почему холод, когда он доходит до своей высшей точки, начинает жечь не хуже огня? Существуют ведь ледяные ожоги, я слышала.

Что, если прижаться к стеклу и лежать вот так долго?

Тогда все, кто меня увидят, сразу поймут, что я – несчастная, запертая в этой холодильной камере.

Есть ли еще обитатели здесь, рядом со мной? Уж, наверное, они все такие же мерзкие, ползучие.

Я ведь, наверное, ползучая. Ведь не может же чудик вот с такими палочками вместо пальцев быть не ползучим?

Я оттолкнулась спиной от привычной и уже не такой холодной стены.

Что, если двинуться вдоль нее и попытаться найти выход? Ведь почему непременно купол? Может, и не купол вовсе.

Я побрела вдоль стены, размышляя о том, что неплохо бы увидеть себя в зеркало. И что бы мне это дало?

Почему непременно нужно увидеть свой облик, чтобы понять, кто ты?

Я вполне могу представить. Зрелище, скорее всего, неприятное.

Я погрязла в своих мыслях снова, ходя по кругу и держа правую лапку, или что-то иное, на поверхности стены.

И почему именно по кругу? Стена прямая, может, и не по кругу вовсе.

Вот так я бродила неисчислимое количество часов. Время утекало, и я просто шла. Может быть, для меня, такой новой, теперь время движется по-другому и прошли года? Не может быть, чтобы у этой поверхности не было конца. Ведь должен быть конец, даже для такой маленькой меня.

От бесконечных размышлений и рассуждений я так вымоталась, что длинные ноги подкосились, и я почувствовала, как плюхнулась на пол. Тело само собой завалилось на левый бок, правая рука отлепилась от стены, и я снова оказалась прижатой к ней спиной.

Скорее всего, это точно не колба и не купол, раз я решила, что это куб. А ведь это непременно куб. Совершено точно куб. Может быть, это аквариум или что-то вроде того?

У аквариума обычно бывают крышки, значит, я точно закрыта чем-то сверху.

Что это за изверги, в конце концов, поселили меня тут совершенно одну без света, воды и еды?

Подождите, но разве я смогу открыть крышку аквариума, если у меня вот такие лапки? Я снова ощупала тонкие перепончатые палочки.

Что-то выдернуло меня из сна, и я, распахнув глаза, с ужасом вгляделась в потолок. Голова болела, а в боку жгло.

В комнате нечем было дышать, все окна были закупорены.

В первую очередь я сжала левую руку, а потом вспомнила, что теперь умею видеть, приподняла ладонь и взглянула на свои худые длинные пальцы.

Эдит протерла заплаканные глаза. В такие моменты ей казалось, что она совершенно одна. Это было не так. Она пыталась доказать это себе раз за разом, но никак не могла заставить себя начать общаться с Кензи снова. Общение с Ализ оборвалось само, и Кензи оставался единственным из компании, кто пытался продолжить общение, но он напоминал ей о Лиаме.

* * *

Эдит зажала кисть левой руки в правой ладони, чтобы согреть руки.

Она волновалась перед выступлением. Я сразу понял, что она боится – в такие моменты она становилась собранной и сосредоточенной. Сейчас распознать ее страх было сложнее ввиду всего произошедшего.

Она сидела рядом со мной, держа в руках листки с докладом.

Всем как-то сразу стало очевидно, что Эдит возьмет эту роль на себя.

Я представлял этот день – сложись все иначе, выступала бы все так же Эдит? Я попытался представить Фергюса в этой роли. Несмотря на весь его артистизм, он не любил подобных выступлений на публике. Думаю, в нем было достаточно стеснительности, как бы это ни противоречило моим представлениям о нем.

Прошло больше двух недель, как мы получили информацию о том, что Фергюс по тому адресу не проживал или уже не проживает. Мы так до конца и не поняли. Нам сказал об этом Жан Боррель. Не знаю, с какой целью, но думаю, что как раз для того, чтобы мы больше не вмешивались в это.

Дом по адресу, указанному в письмах, действительно существовал, но его жильцы будто бы испарились. Я до сих пор не люблю вспоминать эту часть, потому что мне кажется, будто бы все вокруг стало съезжать с назначенного, правильного пути. Мне всегда было тревожно от подобных незаконченных историй.

Эдит вскоре после того, как ей не удалось найти новый адрес Фергюса, перестала искать ответы, и я мог ее понять, но сам продолжил следить за новостями. Я читал французские газеты, заказывал руанские новостные журналы. Через пару лет, не припомню точно, в каком году, до меня дошла одна история. Не берусь отвечать, что это как-то связано с исчезновением Фергюса, но я стал объяснять себе это так.

Просто мне нужно было переварить это хоть как-то, обвинить кого-то кроме себя. «Так устроен человек», – говорил я себе бессонными ночами.

Вот так Фергюс в моих глазах стал абсолютно точно виновен из-за парочки статей о том, как в городе, где он жил раньше и о котором мы знали по письмам Лиама, стала распространять свое влияние одна община. В новостях это называли так, но мы сами не можем знать наверняка. Подобные дела и по сей день не изучены до конца. Под завесой тайны до сих пор остаются их настоящие цели и их истинная природа.

Помню, что когда впервые прочитал об этом, то так быстро связал у себя в голове Фергюса с этой сектой, что стало смешно. Возможно, Эдит правильно сделала, что постаралась забыть обо всем этом и начала жизнь с новыми людьми в новом городе.

Эдит сжала листы в руке крепче и посмотрела на доску. Ее очередь подошла, и она замерла в нетерпении. Ализ сидела справа от нее и поддерживала Эдит ободряющей улыбкой.

Девушка вышла к доске, и между мной и Ализ осталось пустое место.

Эдит оглядела класс и быстро опустила глаза на листки.

Сегодня она была в светлом летящем платье зеленого оттенка. Длинные кружева рукавов закрывали ее кисти наполовину. Волосы она распустила впервые за последние несколько недель. Ее образ напоминал о былых временах.

Он напоминал о конце зимы, о рождении марта.

Она поглядела на Жана Борреля и начала доклад.

Эдит начала не с начала, по указанию Лиама, а со второй части. Она рассказала про собор, описала внутреннее и внешнее устройство. Рассказала о трехчастности – я сразу вспомнил ту записку, которую мы с Лиамом так долго изучали.

Из-за этих воспоминаний я слегка выпал из ее рассказа.

Закончив со второй частью, Эдит вернулась к началу, то есть к истории.

Она рассказала о первом упоминании собора, о том, что на месте него раньше была базилика, – все то, о чем я писал ранее, – об археологических раскопках и о составляющих частях постройки. Рассказала о пожаре в восемьсот сорок первом году и о разрушении храмового комплекса, о новых работах над собором в романском стиле, от которого по сей день осталась крипта. Эта крипта существовала целый век.

Рассказала о том, что в восемнадцатом веке собор пострадал от урагана, а затем получил серьезные повреждения при бомбардировках в ходе Второй мировой войны. Сильно пострадали именно неф и капеллы, а позже сгорела еще и северная башня.

– Это не история Руана или отдельно взятого собора – это наша история. Историю трудно прочувствовать, если ты не вникаешь в нее. Человек порой не задумывается об истории, даже когда пишет доклад. По моему опыту, история настигает в какой-то момент каждого из нас. До меня история добралась не архитектурой, а живописью. Пару дней назад я сама побывала в Руане, но не заходила в собор. Да, я была рядом с ним, но по своим личным причинам.

Ализ поправила локон, упавший на лицо. Она нахмурилась и слегка подалась вперед.

– Я поехала туда одна, просто чтобы погулять, посетила парочку исторических мест и музеев. Я уже давно задумывалась о том, что хочу добавить в этот доклад от себя, и одна из картин сыграла ключевую роль в моем решении. Полотно «Освещение», принадлежит кисти Мариетт Лансере. Его можно найти в музее изящных искусств. Я видела вживую полотна Клода Моне. Знаю, многие видели их.

Ее глаза на секунду застыли на мне, но она быстро отвела взгляд и запнулась. Она смотрела в пол, пытаясь вспомнить, что хотела сказать. Благо все сохраняли тишину и ждали.

Эдит перевела дыхание и продолжила.

– Я хочу сказать о том, что нужно особое знание, которое находит своего человека. Когда я рассматривала эту картину, я будто все сразу поняла. Я поняла, что хочу непременно вставить эти слова в конце своей речи. Этот собор, построенный для людей, живших больше века назад, стоит до сих пор на том же месте для нас. Ведь любая архитектура в первую очередь отражает историю конкретного времени и отдельно взятого человека. Собор стоит нетронутый, хранит в себе весь этот век и относится в первую очередь не к тому пугающему средневековью, а к настоящему. Это можно понять по истории. Человек не смотрит больше на каменные стены, освещенные солнцем. Солнце, которое существовало дольше собора, грело его стены сотню лет назад. Оно будет греть его и через сто лет, если люди будут замечать. Если люди будут видеть мир вокруг себя. Книги печатают в огромных количествах, а многие из них запрещают. Подобные книги бросают в топку, и они горят. К чему мысли отдельно взятого человека и сам человек, если такое происходит?

Я заметил, как слезинка скатилась по щеке Эдит, и метнул взгляд на Жана Борреля, который сидел в первом ряду, замерший. Я увидел, как профессора о чем-то переговариваются, но надеялся, что говорят не о речи – вспыльчивой, наивной местами, но полной боли.

Сейчас я оценил ее слова серьезнее, хотя тогда подумал, что вся речь сводится к переживаниям о Лиаме. Эти переживания будто открыли ей глаза.

Эдит стеснялась взглянуть на всех вокруг, но я заметил, как ее взгляд быстро пробежался по задним рядам. Она хотела знать оценку Алена о монологе, а может, это я себе напридумывал.

Я не знал, что она увидела там. Был ли Ален занят своими делами или слушал ее внимательно, но она опустила взгляд себе под ноги и собралась с мыслями еще раз.

– Я не могу сказать так, как надо. Просто природа, искусство, архитектура обладают такой красотой, потому что являются нашим отражением. Мы обладаем красотой, но если случается так, что внутри некоторых из нас наступает темнота, – нужно, чтобы внутренний мир оставался чистым, прекрасным, чтобы и снаружи все оставалось таким же. Простите, я, кажется, забыла свою мысль, – начала оправдываться она в конце.

Весь класс затих на несколько секунд. С заднего ряда послышались смешки и тихие перешептывания.

Ну конечно, всегда найдутся те, кому смешно. Интересно, им известно о произошедшем? Должно быть известно!

Не может быть, чтобы это оставалось тайной.

Но Эдит всего этого не замечала. Она стояла перед нами, чистая и искренняя. Я подумал о том, что любому здесь повезло, раз мы теперь видим ее эмоции. Любому повезло, что он хоть раз увидел такого эмоционального и открытого человека в этом обособленном, слишком зажатом в себе и слишком самостоятельном обществе. Я надеялся, что она навсегда останется такой и не научится этой зажатости.

– Мы должны ценить себя, свою природу и происхождение. То, как мы понимаем мир, любим его и изучаем, зависит от нас. Каждый понимает эти простые истины через свое дело. Любая мелочь в нашем мире может указать на простую правду. Я осознала это благодаря одной из картин, потому что, видимо, она оказалась близка именно мне, а Лиам – благодаря Руанскому собору.

Тишина сохранялась несколько долгих секунд, прежде чем Жан Боррель опомнился. Он вышел из-за своей парты и захлопал девушке.

Эдит удивленно взглянула на приближающегося к ней профессора.

А потом он обнял ее.