Говоря о Прометее.

В этой истории мы неизменно видим эпическое развертывание темы Проклятия. Бремя наказания одного выводит человечество из убогого недоделанного существования через искусство, технику и наверняка науку. Он дарует смертным украденное у сакральности пламя, привнося нечто сверхценное оттуда сюда. Пламя может быть символом множества вещей, таких как Знание или Сознание, но дело этим не ограничивается.

В первую очередь мы все должны понимать, что значит Знание. Слово никогда не передает смысла, но мы можем познать его и раскрыть, насколько это возможно, если обратимся к разным источникам и языкам. Разные народы, языки и их трактовки собирают смысл одного слова по крупицам и приоткрывают малую часть того смысла, которое пытались донести оттуда, но об этом можно размышлять вне данной истории.

Итак, Прометей, кроме пламени, дарит людям надежду как частичную замену предвидения, которым они когда-то обладали. Взамен же сам получает забвение, прикованность и муки.

Прометей принес человеку Пламя, и этим необходимо воспользоваться и не отвергать уже полученный Дар, как и нельзя разорвать контракт, подписанный кровью.

Будни теперь напоминали мне прошлый год, который я провел в одиночестве. Я жил между сном и явью. Каждый день был похож на предыдущий, каких у меня накопилось много.

С Ализ я практически не общался.

Боль моя будто притупилась. Ализ отдалилась слишком уж резко. Я спрашивал себя, могу ли как-то повлиять на происходящие события.

Единственный, кто у меня остался, – это Эдит.

На парах я отвлекался от своих мыслей, потому что график у нас был достаточно плотный, но, возвращаясь в свою комнату после пар, я чувствовал себя особенно гадко.

В такие моменты я обращался мыслями к Эдит.

Жизнь девушки переменилась сильнее, чем моя. Эдит подыскивала новое жилье.

В первые несколько дней я замечал, как она приходит с опухшими глазами, но не акцентировал на этом внимание. На парах она напоминала прошлую версию себя. В эти дни, которые я отношу к первой фазе ее изменений, Эдит улыбалась, хоть и гораздо реже. Она стала более холодной и отстраненной. Излучала тепло только по очевидным причинам.

С каждом днем я наблюдал ее улыбки все реже, по крайней мере в мою сторону.

Спустя несколько дней в Эдит зародилась какая-то новая решимость. Это проявлялось в каждом ее движении, даже когда она просто шла по коридору. Она подходила ко всему с новой, несвойственной для нее резкостью.

Эта резкость проступала еще и в общении с кем-либо. Я старался думать о том, что она ведет себя так не только по отношению ко мне.

Однажды я заметил, как Ален подошел к ней в коридоре, а она, сказав ему пару слов, особенно резко развернулась и ушла прочь.

Тогда я не взялся бы утверждать что-то подобное, но сейчас думаю, что нам с Аленом досталось больше остальных.

Фергюса девушка не видела, а с Ализ она пересекалась нечасто, и та не особенно общалась со всеми нами. Я в эти месяцы был единственным близким человеком Лиама, а значит, напоминал о нем больше всех.

Возможно, я все это только надумал, но Эдит в присутствии меня как-то по-особенному тоскливо замирала, внимательно вслушивалась в слова или подолгу смотрела в мою сторону на общих парах. Я наблюдал за ней, что было для меня уже привычным занятием, и делал выводы.

Я также заметил и то, что Ализ отдалилась от Эдит. Ализ всегда сохраняла независимость, как в компании с нами, так и с Эдит, но сейчас между ними будто пробежала кошка.

Эдит перестала говорить о Лиаме через пару дней. Эта тема стала запретной, ну или, опять же, мне так казалось.

Возможно, если бы я осмелился обмолвиться об истории, произошедшей с Лиамом, хоть словечком, она бы не была против. Тем не менее основную версию событий я узнал от нее уже на следующий день.

В моем рассказе и так достаточно отступлений и примечаний, поэтому эту часть истории хотелось бы пересказать сухо.

Это было убийство. Нам не удалось узнать, как это произошло, так как факты, касающиеся этого события, скрывались. Больше всего было известно родителям Лиама, но они посчитали нужным утаить информацию по определенным обстоятельствам.

Хоронили его в закрытом гробу. И одно только это заставляло меня страдать от бессонницы.

По одной из версий, все произошло возле собора, но это не было подтверждено. Это вполне могло случиться и внутри, но разве о таком расскажешь?

Мы с Эдит не знали, что думать. Во все это верилось с огромным трудом. Это, в общем-то, была вся доступная информация.

Его отправили в Лондон вечером, через два дня после того, как нашли. Эта мысль не должна была значить что-то, но она значила. Никто из нас так ни разу и не побывал у него. До сих пор мне не верится, что он в Лондоне. Для меня он остался там же, где все и случилось.

Еще один вопрос стоял остро в те дни. Не помню, с чего это началось, но мы, а точнее я, начали подозревать Фергюса. И именно я заставил Эдит подозревать его еще больше, чем вначале.

Я рассказал ей о том, что Лиам собирался встретиться с ним в Руане. Это единственная деталь, которой я не мог не поделиться.

Но зная всю правду о том, что происходило между ними, о том, что Лиаму приходилось что-то скрывать, а Фергюс допытывался до этого, я не мог не подозревать его. Загвоздка заключалась в том, что мы не знали, как это произошло. Фергюс отчислился до того, как успел бы узнать о случившемся, и даже до того, как случилось преступление, ведь процесс отчисления длился около недели, а может, и больше. Он назначил встречу Лиаму в Руане, когда уже знал, что вскоре будет отчислен. По крайней мере, это был единственный человек, которого мы могли подозревать.

Полиция искала убийцу, но само расследование держалось в секрете.

Спустя неделю Жан Боррель уведомил о том, что на отправленное письмо не получено ответа.

Эдит тогда уже набралась этой своей новой решимости. Ей необходимо было что-то предпринимать, находиться все время в движении. Несколько раз она порывалась уехать в Руан, но мы с Ализ ее всячески отговаривали. Что девушке одной делать в этом мрачном городе?

На сообщения о Фергюсе она реагировала слишком остро. Иногда мне казалось, что она обижается на него больше из-за того, что тот оставил ее одну разбираться со своими проблемами. Фергюс бросил ее в такой момент, вызвал у всех подозрения и бесследно исчез, чем взбаламутил ее душу.

Впрочем, и мою, я ведь тоже сомневался в нем не меньше.

Эдит почти жила с жаждой мести, к тому моменту настолько сильной, что решила пойти на крайние меры.

Жан Боррель всего этого не знал, и хорошо, потому что под этим яростным огнем обиды я и сам боялся лишний раз подавать голос. Разговор с Жаном Боррелем девушка бы не пережила. Она бы испытала новую волну стресса, а потом натворила бы чего-нибудь.

Эдит пару раз и сама отправляла письма Фергюсу, но все они оставались без ответа.

Через год или два – не помню точной даты – в руки мои станут будто нарочно попадаться статьи о Шотландии. Точный город назвать не могу по понятным причинам, но он был известен нам, ведь там проживал Фергюс. Статьи оповещали о том, что некогда известный в Шотландии культ, который так долго разыскивался из-за похищения людей и других злодеяний, противных закону, снова дал о себе знать. Это никак не доказывало того, что Фергюс виноват, но тем не менее натолкнуло меня на мысли и воспоминания о нем и влиянии его отца. Я размышлял о том, мог ли это быть целый план, ведь не первый век тайные общества и культы охотились за Граалем, и все возвращался мыслями к внезапному исчезновению Фергюса. Зачем его отцу надо было отправлять письма с неправильного адреса?

И снова об Эдит. Второй фазой изменений Эдит стала новая «холодная версия», как я прозвал ее про себя. Она будто впитала в себя характер Лиама, его строгость и отстраненность, будто пыталась тем самым справиться с тревогой и болью.

Менялся не только ее характер, но и внешний вид. Например, до этого она никогда не собирала волосы, отчего казалась такой естественной и свободной. Теперь ее волосы часто были собраны в тугой пучок на затылке. Она стала краситься ярко и, пожалуй, даже агрессивно. Ее настроение как никогда отчетливо отражалось в ее внешнем виде.

А еще выражение ее лица… Она часто стала нервно дергать бровями и строго прерывать меня, как только я поднимал болезненные для нее вопросы в нашем разговоре.

Доклад она забрала в свое владение. Эдит сказала, что займется им. Я пытался отговорить, но все было тщетно.

Я понял, что для нее самой будет лучше направить свое внимание на подобное занятие, потому что остальные увлечения ее больше не утешали.

Она ушла с танцев, бросив своего партнера.

Вместе я видел их редко, но когда это случалось, то лицо Эдит излучало тревогу и какой-то неведомый страх. Я все пытаюсь восстановить в своей памяти то, как развивались их отношения, но толком ничего не помню. Я знаю, что она упрямо не желала замечать своего бывшего партнера по танцам. Возможно, она думала, что общаться с Аленом будет предательством по отношению к Лиаму, так как тот, можно сказать, ревновал ее к нему. Возможно, она стеснялась того, что я увижу их вместе и буду осуждать ее попытки отвечать на флирт Алена.

Я не знаю, что испытывала Эдит каждый день, когда заходила в класс и видела меня одного за пустым столом Лиама. Скорее всего, ей было очень больно, и ее нельзя винить за нежелание общаться со мной, но я человек и хотел бы каких-то объяснений.

Я всегда относился к Алену с настороженностью, хотя бы потому, что он покусился на нашу Эдит, а Лиам был жив для меня всегда. В чем я уважал его, так это в том, как он относился к ней.

Он с самого начала знал, чего хочет. Ален всегда обращался к ней с трепетом, уважением и терпением. Он ждал и дождался. Он принимал все ее перемены с пониманием и с любовью. Новая «холодная» Эдит нравилась ему так же, как и прошлая. Он продолжал добиваться ее с уважением и учтивой внимательностью. Когда она любила Лиама, когда она потеряла его, когда ей никто был не нужен, когда вся ее жизнь была в упадке, когда ей понадобились новые знакомства – он просто старался быть рядом.

Мне всегда казалось, что он нарочито уверен в себе, раз так неотступно следует за ней, но он, наверное, и перестал уже хоть на что-то надеяться. В те темные для нее времена он будто бы повзрослел еще больше. В его действиях прослеживалось больше искреннего обожания и желания помочь.

Он должен был помочь, потому что ей нужна была помощь. Это раздражало меня еще больше, признаюсь. Все это тянулось года два, наверное.

Они были очень красивой парой. Через год он выпустился, так что я не знал, как их отношения развивались дальше. К тому времени он отрастил красивую бородку и стал стричься по современной французской моде.

Чем больше Эдит сближалась с Аленом, тем больше я отдалялся от нее – такова была закономерность.

В конце концов, я был мало знаком с той новой Эдит, я как будто бы боялся и сторонился ее и Алена. Возможно, я не хотел напоминать о прошлой жизни, хотел, чтобы Эдит начала новую. Я хотел ее блага, как я рассказывал ранее, и это было частью моего эгоистичного плана сбежать как можно дальше от себя.

Но это все ждало меня далеко впереди, а пока я сохранял хоть какую-то связь с Эдит, она все-таки сбежала от нас в Руан, чтобы утешиться, чтобы не сойти с ума или по еще какой неведомой нам причине. Она уехала, отсутствовала несколько дней – я помню, как мы тогда волновались. Вернулась Эдит с готовым докладом и выполненной миссией.