В среду вечером, после того, как вышел от Лиама, я отправил письмо Ализ. Тем самым мне отчасти удалось избавиться от той смутной тревоги, которая завладела мной после рассказа Лиама.

Я часто откладывал дела на потом и затягивал с решением даже мелких, незначительных вопросов, но здесь все уладил быстро. Эта часть дня порадовала меня. К тому моменту я еще толком не продумал, как будет проходить наша с Ализ встреча, но это было не так важно.

На первом месте стояла история Лиама.

Он не жалел. Он излагал факты так, как будто рассказывает какую-то выдуманную историю, а я чувствовал, будто слушаю спектакль из зрительного зала.

Итак, в соборе хранилось нечто, что именно – он мне не сказал. Может быть, это самая интересная часть истории, но я пишу все это по иным причинам.

Были люди – я полагаю, они есть и сейчас, – те, что охотились, по мнению Лиама, за подобными реликвиями.

Скажу одно: Лиам будто стал верить, что все рассказы об артефактах собора – не вымысел. Он понял это, когда столкнулся с первым и единственным в своей жизни доказательством, а значит, оно было весомым.

Я долго думал о том, что же там хранилось. Я думал о том предмете, но, как я до сих пор считаю и по словам самого Лиама, это всего лишь материальное проявление истинного сокровища. Насколько я понял из рассказа, Лиам боялся не того, что хранится в соборе, а того, к чему это может привести, окажись оно не в тех руках. Поэтому теперь я заставляю себя избегать размышлений о том, что же там было.

Простые истины встречаются на каждом шагу.

Подтверждением тому является Лиам.

Может, мистика окружает нас повсюду, каждая наша мысль обладает энергией, написанное или сказанное идет не от человека, а от вселенной и является не просто словами, интерпретацией мыслей, а чем-то бо2льшим. А возможно, это всего лишь заблуждение.

Мистики нет, все идет своим ходом.

Есть безграничная недвижимая сила – мир, в котором мы живем. Тайна вселенной живет не в безграничном пространстве над нами, не в глубинах тоннелей собора, а в первом кирпичике у главного входа, в линиях на руке человека, закладывавшего его.

Человек чувствует трепет души во время первого снега, при созерцании бескрайних гор и на минутку задумывается об истине.

Я четко запомнил одну из фраз Лиама в тот вечер.

Всю истину он уже знал до этого благодаря Эдит. Не то чтобы он не догадывался сам, просто она больше остальных напоминала о красоте жизни. В постоянных делах и занятости он не успевал подмечать подобных вещей.

Речь идет именно об осознании, потому что видеть и слышать может каждый, а вы попробуйте принять истину всем своим естеством.

У меня до сих пор это не получилось, а Лиаму потребовалось материальное доказательство.

* * *

Я ожидал напротив кабинета Жана Борреля, поставив локти на подоконник и глядя на синюю дымку за окном. Ни учителя, ни Лиама еще не было. Я задержал свое внимание на одном из прохожих, оглядев его спешившую куда-то фигурку с головы до ног.

Неужели и за мной так же наблюдают из теплого окошка, пока я бегу по делам, не замечая никого?

Теперь мне есть ради кого приходить сюда. Я знал, что ни за что не отстану от своих новых друзей даже после сдачи доклада.

Всего одна совместная работа – и человек обретает близких приятелей.

Я стоял и ждал Лиама в пустом коридоре на таком привычном третьем этаже. Со всеми этими заданиями, поездками и тайнами я забыл о простых радостях.

Я будто предчувствовал появление Лиама. Через пару секунд он показался на лестнице. Он не снимал своего длинного пальто, только распахнул его так, что светлый костюм выглядывал наружу. Поздоровавшись со мной, он положил чертежи на подоконник и стал снимать перчатки.

Мне нужно было поделиться своими мыслями. Тогда я думал, что это просто мои рассуждения, но это были слова поддержки, в которых он нуждался.

Во время вчерашнего разговора таких мыслей у меня не было. Просто глядя на него утром, я думал, что нужно что-то сказать. Черты лица Лиама никогда не вызывали жалости.

У него были широкие прямые брови, и иногда внешние уголки их опускались так, что лицо его менялось и становилось печальным, как это случилось в тот день.

– Я думал о сказанном тобою вчера, – начал неловко я.

Все в этой ситуации меня сильно раздражало. Я снова чувствовал себя жалким и непонятливым.

Лиам положил перчатки на подоконник и уставился на меня в упор. Лицо его за секунду изменилось. Он был выше и вдруг стал смотреть на меня так, как смотрел в день нашего знакомства.

Я поежился. Было трудно вспомнить, что это его обычный взгляд.

– Не думаю, что могу понять все рассказанное, если честно, я никогда бы не смог, это правда сложно.

Я остановился поразмыслить о том, что именно говорю. Кажется, я собирался сказать что-то другое. В любом случае нужно было закончить мысль.

– Сложно переварить. Мне уже сейчас не понять этого, хотя я всего не знаю.

Взгляд Лиама смягчился, но он продолжал молчать и ждать, пока я озвучу наконец главную мысль своего монолога.

– Я всегда рад выслушать, но советовать я не умею. Просто хотел сказать, что все понимаю, но оценки у меня нет.

Кажется, я планировал признаться, что счастлив дружить с ним, и что всегда рад выслушать его, и что все будет хорошо, и Фергюс все поймет.

Сейчас это все не важно, потому что этого я так и не сказал.

Лиам продолжал смотреть на меня еще некоторое время, слегка нахмурившись.

За окном осторожно пошел снег.

– Думаешь, я ждал оценки? – спросил он меня тихо, а потом принялся распаковывать чертежи, все так же хмурясь. – Я рассказал, потому что знал: ты выслушаешь и не осудишь.

Он вынул первый чертеж и положил его рядом с перчатками, раздумывая над дальнейшими словами.

– Ты мог этого всего не говорить, потому что я и так понял. По твоему лицу всегда видно, что ты не оцениваешь. Ты винил себя за то, что ничего мне не ответил.

Жан Боррель показался на верхней ступеньке лестницы в самый неудачный момент. Он шел по направлению к нам и улыбался.

Лиам задержал взгляд на профессоре, а потом взял все чертежи в руки и повернулся ко мне.

– Хорошая черта – уметь просто выслушать, поэтому я рассказал тебе, а не Фергюсу.

Я застыл, глядя на то, как Жан Боррель открывает ключом дверь, а Лиам шагает к нему.

Что значит «не рассказал Фергюсу»? Разве он не расскажет ему?

Вот о чем я думал в те минуты. Не было времени размышлять об остальном.

Я оторвался от подоконника и поспешил за ними в кабинет.

– Добрый день, молодые трудящиеся. Разве не прекрасное сегодня утро? Ветер не намеревается снести меня с ног, лишь слегка колдует и обдувает лицо, а снег пошел как раз тогда, когда я был у порога университета. Это ли не прекрасно? Увидев вас, я обрадовался еще сильнее. Иногда я забываю, какие умные молодые люди окружают меня. Вы оба – пример для всех, исключительные студенты.

Лиам снимал свое пальто и странно косился на профессора.

Он сегодня и правда был в особенном настроении.

– Обучать вас – поистине чудесно. Я очень извиняюсь, иногда мной овладевают чувства, схожие с теми, что испытывали древние философы, наставляя своих юных последователей. Разве не прекрасно передавать знания?

Я поглядел на Лиама, устроившегося за первой партой, и подсел к нему. Мы расположились прямо напротив Жана Борреля.

Он стоял во главе кабинета у своего стола и был правда похож на оратора.

– На самом деле, вы меня понимаете. Вы сами каждый день делитесь знаниями, – он вздохнул и задумчиво поглядел в окно. – Мы все в той или иной мере учителя.

Лиам перевел хмурый взгляд с чертежей на Жана Борреля.

Я подумал о том, что через несколько дней начнется учеба и он сможет насладиться своими прямыми обязанностями в еще большей степени.

– О чем мы? – резко вспомнил он, выходя из-за стола. – Точно, работа! Какие же у вас получились значения?

Он перевел тему разговора так резко, что ни я, ни Лиам сразу не ответили, а только продолжали задумчиво глядеть на его веселое выражение лица.

Я назвал толщину энтазиса, ориентируясь на значения из своих чертежей. Помню, что у нас с Лиамом совпал результат.

Жан Боррель нахмурился и стал рыться в своей папке.

– Что-то здесь явно не так, потому что у меня другой ответ.

Я поглядел на реакцию Лиама, а тот, нахмурившись, взглянул на Жана Борреля.

– Вы точно использовали все данные? – уточнил он.

– Да, – холодно ответил Лиам.

Лиам относился ко всей этой ситуации равнодушно. Он подошел к столу Жана Борреля, и они принялись проверять чертежи.

Лиам склонился над столом, облокотившись на него обеими руками. Жан Боррель, сильно уступавший ему в росте, стоял рядом.

Спустя некоторое время я опомнился и, соскочив со скамьи, направился к ним.

Меня не особо волновал чертеж, просто было интересно узнать, кто из них прав.

Я встал рядом с Лиамом, как прилежный ученик, и тоже стал смотреть на чертежи. Я мало понимал, что там можно сейчас разобрать. В руках Жана Борреля прыгал измеритель. Стол теперь казался загроможденным. С прошлого раза тут добавилось несколько линеек и карандашей, что стояли уже не в стаканчике с перьями, а просто валялись что где. Количество бумаг будто увеличилось. На правом краю стола все еще лежала одинокая книга.

Я вспомнил о ней, и мое любопытство пересилило. Я обошел стол, поглядел на сосредоточенных Жана Борреля и Лиама. Пока они занимались своим, я отошел еще левее и перевел взгляд на томик.

Книга была вторым томом «Божественной комедии». К тому времени я еще не прочитал ее.

Я вернулся назад.

– Вот здесь ситуация, – профессор указал на погрешность в формуле Лиама.

То есть они все это время проверяли его работу? Дали бы мне право решать – я бы скорее усомнился в верности чертежа Жана Борреля.

Лиам мрачно кивнул и покосился на меня.

– Теперь проверим твой чертеж, – сказал профессор, поправляя очки.

Лиам слегка кивнул мне.

Теперь были заинтересованы все трое. Я глядел на то, как Жан Боррель сравнивает наши чертежи. Все хмуро молчали.

– Потрясающе, – сказал он, взмахнув измерителем перед лицом Лиама, тот от испуга резко отклонился назад, – ваши чертежи практически идентичны. Вы делали вместе?

Все замолчали, глядя на чертежи перед собой. Первым заговорил Лиам:

– Мы специально не сверяли.

– Мне все ясно, – твердо сказал Жан Боррель. – Все дело в погрешности. Каждый раз, откладывая одинаковый отрезок, игла отклонялась на пару миллиметров.

Я ничего не понимал. Почему тогда такое же число получалось у тех, кто копировал чертежи?

– Общечеловеческая погрешность, – ответил Жан Боррель, усмехнувшись так, как будто слышал меня. – Хочу поблагодарить вас за проделанную работу. Такой опыт, – подвел он итог, снимая очки.

Таким образом, оказался прав Жан Боррель.

Он пожал руку Лиама, а затем уселся за стол.

Лиам и я продолжали возвышаться над ним, глядя куда-то в пространство перед собой.

Мы оба как будто его уже и не слушали. В целом я был рад хотя бы принять участие в работе с серьезными чертежами. Думаю, Лиам тоже, что неудивительно, потому как он с радостью соглашался на любое изучение всяких древностей, даже если нужно было просто измерить толщину колонн храма.

– Хочу похвалить вас за работу над докладом. Что вы решили по поводу доработки?

– Доклад готов, – отрезал Лиам так резко, что даже Жан Боррель вздрогнул. – Я учел все ваши замечания.

Профессор немного поразмыслил и снова вернул очки на нос.

– Вы были в Руане?

– Был.

– Есть ли новые сведения? Не хочешь внести их в доклад?

– Нет, – строго ответил Лиам.

Жан Боррель вгляделся в лицо студента так, как будто пытался прочитать его мысли. Но никто не мог знать, о чем Лиам думает.

После некоторого молчания профессор все-таки снял очки и сложил их, продолжая держать в руках.

– Понимаешь ли, студенческий доклад должен выглядеть определенным образом.

– Вы говорили об этом. Я все понял, – сказал Лиам, не сходя со своего места.

– Да, все так и есть, – кивнул заметно уставший Жан Боррель.

Я отвел взгляд от этой неловкой сцены и начал наблюдал за тем, как снег кружится за окном и бесконечно падает вниз. Но внимание мое все равно было сосредоточено на разговоре Лиама и профессора.

Из-за Лиама на душе стало паршиво.

– Ты можешь написать свою версию и отправить ее отцу Фергюса, – предложил Жан Боррель.

Видимо, Лиам и Фергюс рассказали ему, потому что я не понимал, как он мог узнать это иначе.

– Да, – сказал Лиам и отвернулся от учительского стола, собираясь уходить.

Я не знал, что мне делать, поэтому пошел собираться, считая разговор законченным.

– Лиам, я считаю ваш доклад очень толковым, тот, что без правок, но вы должны понять.

– Я понимаю, – сказал Лиам, подходя к вешалке и снимая с него пальто.

– Возможно, однажды мы увидим его в печати, – робко сказал Жан Боррель, приподнимаясь со стула.

Лиам слегка улыбнулся и поглядел на меня, якобы намекая на то, что мы уходим.

Я поспешил одеться и поторопился за ним.

– Спасибо еще раз за высокую оценку, – ответил Лиам, пожимая руку профессору, а затем вышел из кабинета.

Я растерянно улыбнулся Жану Боррелю и пошел за ним.

В голосе Лиама не было ни нотки обиды, ни нотки иронии. Он говорил это совершенно спокойно. Голосом человека, смирившегося с изменением содержимого доклада. Учитывая все его прошлые мысли и переживания, все шло так, как надо.

Я догнал его на лестнице.

– Откуда он знает про то, что вы договорились с Фергюсом?

– Я ему не говорил, – спокойно заметил Лиам.

– Тогда это сделал Фергюс?

– Я не знаю.

Мы с Лиамом дошли до ворот, там, где он оставил автомобиль.

– Если я могу чем-то помочь…

– Не можешь, – сказал Лиам довольно резко.

– Я могу зайти завтра, – продолжал напирать я. Все мои заботы отступили на задний план. Я помню, что хотел быть настойчивым. Надеюсь, я таким и был.

– Я уезжаю, – сказал Лиам, открывая водительскую дверь. – Вернусь во вторник.

– Встречаешься с Фергюсом? – спросил я, на что он промолчал.

Мы оба сели в автомобиль, продолжая хранить молчание. Я боялся продолжать.

Лиам молчал до того момента, пока не остановился перед моим домом.

Здание общежития, лишенное архитектурных изысков, в отличие от университетских построек, ждало меня, хмуро взирая сверху вниз.

– Ты едешь в Руан?

– Да, – коротко ответил Лиам, глядя на постройку за окном.

– Я тоже хочу поехать, – выпалил я, не зная, на что надеюсь.

– Я один поеду, вернусь ко вторнику, чтобы обговорить все с Фергюсом.

– Фергюс приедет только во вторник?

– Не думаю, что он хочет проводить лишние часы в общежитии.

Я вздохнул и взглянул на окна нового корпуса.

– Тогда удачи, – сказал я ему напоследок.

Лиам тоже попрощался со мной.