Я не мог вот так просто отпустить тот медитативно-умиротворенный мир, расположенный в отдалении от Лондона, наполненный ржанием лошадей, туманными полями и разговорами с Ализ.

Осознание пришло, когда я очнулся в рабочих буднях, полных суеты и нахлынувшей былой тревоги.

Вообще-то сейчас меньше всего хотелось вспоминать об этом. Я направился к леваде[44]. Я не связывался заранее с Ализ, так как не был уверен, что до выходных не передумаю.

Чарли встретил меня понимающей улыбкой.

Я брел по поросшей тропинке, замечая различных лошадей. Напоминанием о том, что я все еще в их владениях, служил невысокий заборчик метрах в десяти по правую руку. Я не знаю, где были границы этих свободных, мирных земель. Слева от меня тянулась лесополоса, не огороженная ничем.

«Как мы закрыты в себе», – подумалось мне, как только я очутился в этой сказке. В огромном городе, в стенах своей квартиры мы уменьшаемся, чтобы было комфортно существовать в этой среде. Это отчетливо ощущается, когда выбираешься на природу и начинаешь дышать свободно.

Все здесь было похоже на сказку. Справа прогуливались лошади и мерины. Могут ли лошади наслаждаться жизнью? Здесь они будто только этим и занимались. Мои мысли сразу потекли вслед за этим миром. Я думал о лошадях и о том, насколько судьба этих, с полей, отличалась от тех, что остались позади, там, в стойле. Может быть, ничем и не отличалась. Меня радовал тот факт, что существует иппотерапия[45], что есть лошади, которые специально обучены тому, чтобы быть наедине с незнакомыми людьми, оказывать им, можно сказать, терапевтическую помощь. Чарли приставил ко мне человека, который должен был быть неподалеку как наблюдатель, но я его, признаться, и не замечал. Он оставался на расстоянии.

Я приехал очень рано. Лучи пробивались через листву и падали на мое лицо, отчего приходилось щуриться.

Мне было страшно. Страшно от свободы, от того, что творится внутри меня на контрасте со всем этим. Я казался чужаком, который пришел сюда ради каких-то своих низменных желаний.

Этот мир заслуживал того, чтобы здесь никогда не ступала нога человека.

Тогда я уже не любил себя. Не удивляйтесь, вы, наверное, и так всё поняли.

Вот к чему я пришел, до каких глубин опустилась моя душа. Все это случилось из-за того, что я сам привязал к себе этот груз и позволил утащить меня на дно.

Справа заржала лошадь, и я вздрогнул. Чарли говорил, что они все чувствуют. Я боялся представлять, как выгляжу в их глазах.

Тогда я еще не понял, что уже отношусь к ним как к людям, а они ведь и правда всё понимали.

Я здесь, чтобы прочесть все предметы вокруг, и не более: тот камень или топот копыт, золотой штрих, пересекший небо на западе за редеющими кронами лесополосы. Можно просто читать то, что находилось вокруг, и ни о чем не думать.

Когда был маленький, я ведь всегда находился в подобном мире. Я не жил мыслями. Точнее, мысли не были прошлым. Кажется, я читал, что прошлого не существует.

Я провел ладонью по волосам и глубоко вздохнул.

Здесь были лошади разного возраста и пола. Некоторые мерины постарше вызывали у меня непреодолимую грусть и что-то безысходное, но стоило повернуть голову в другую сторону, как я видел молодых лошадей с длинной гордой шеей – таких вот молодых кокеток, строящих глазки.

Солнце все больше и больше подтягивалось, еще чуть-чуть, и его золотая грива завладеет всем горизонтом.

О чем я должен сейчас думать? Наверное, не существует правильных мыслей.

В пяти шагах от себя я заметил темного бархатистого мерина. В золотых лучах восходящего солнца его шерстка блестела и выглядела особенно роскошно. Мне захотелось дотронуться до него, погладить. Он уже смотрел на меня так, как будто знал, с чем я пришел.

Смутное чувство вины задело меня. Я дотронулся до его шеи и провел рукой до самого бока.

Мне всегда нравилось гладить лошадей. Такое нежное и одновременно сильное создание поражало меня с самого юного возраста. Проникнуться к ним было проще, чем к кому? Я вдруг задумался.

К людям.

Солнце практически поднялось, все плавало в золотой дымке. Микроскопические частицы парили в воздухе вокруг нас.

Слеза скатилась и упала так внезапно, что я испугался и быстро протер щеку. Темный мерин махнул ухом, подтверждая, что все в порядке.

Я улыбнулся и подошел к нему ближе. В тот момент я не раздумывал над тем, что сейчас происходило и что я чувствую, поэтому для непосвященных это может показаться сумасшествием.

Меня это не пугало, так как я был знаком с подобным опытом. За что я был благодарен, так это за то, что смог наконец дать волю эмоциям. Признаюсь, я часто их смущался.

Я не помню, о чем думал, хотя уже привык подмечать и фиксировать свои мысли. Может, в тот момент их и правда не было.

Второй раз за неделю я приблизился к грани. Сколько можно мучить себя? Мерин фыркнул и, отстранившись от меня, удалился от тропинки.

Что это значит? Надо ли преследовать его или он отправился по своим лошадиным делам?

Неведомая мелодия завладела моим сознанием. Это песни птиц и шум здешних мест слились в одну вибрацию, созданную только для меня. Я не хотел анализировать и ее. Я перестал желать разобрать каждую свою мысль. Я перестал хотеть. Как завороженный, я направился вслед за знакомым. Он отошел на достаточное расстояние от меня и, наклонившись к земле, принялся жевать травку.

Перекусив и внимательно поглядев на меня, он прилег на землю.

Я стоял и продолжал глядеть как завороженный.

Большой мир раскинулся за моей спиной, пока я вот так стоял над прилегшим мерином. За моей спиной осталась дорога, ведущая вниз в город. Моя квартира, в которой я попытался начать новую историю. Работа, на которой я всю неделю грезил об этом дне. Одинокая Ализ застыла дома над своими привычными делами. За моей спиной, где-то там, раскинулась Франция со своим Руаном. Стены университета с его длинными коридорами. Там осталось все.

Я встал на колени, а потом прилег рядом с мерином. Он открыл один глаз и пошевелил ухом.

Он дышал, просто дышал. Он жил. Его грудная клетка вздымалась так размеренно, что совсем не соответствовало моему темпу дыхания.

Горячие слезы потекли из моих глаз – не помню, когда точно, возможно, через минуту, а быть может, через полчаса.

Так я не плакал даже у Ализ, кажется, я даже всхлипывал. Я сильнее прижался к нему и опустил лицо в его гриву.

Чернота внутри меня не казалась такой уж темной. Я больше не был похож на спрута. Я вдруг подумал о том, что у меня светлые волосы и что теперь я зарылся ими в его темную гриву. Я слышал, как стучит его сердце.

Оно должно быть больше моего.

Позже я бы ни за что не поверил в это, потому что наверняка вернулся в тот мир, которого больше не было. Сейчас я был золотыми песчинками, застывшими в воздухе. Они не имели отношения к тому миру, который я знал. Я улыбнулся сквозь слезы. Все замерло, не было стрелки часов – она вытянулась вверх до самого неба, а когда я почувствовал ее конец – она рассыпалась на этом поле.

Кто-то играл на скрипке, или мелодия звучала внутри меня. Помню только то, что никогда так не дышал.

И я дышал, прижавшись к грудной клетке моего нового друга. Мои вздохи растянулись. Они стали равными его дыханию. Я просто глядел на небо.

Разве можно было довести себя до такого? Я обрадовался, так как все, что было раньше, произошло со мной. Я подумал о том, что оно ушло, и заплакал снова так, что защипало в глазах. Голова раскалывалась.

Я все понял. Он был счастлив. Он так мучил себя и опустился так же, как я, глубоко, но в конечном итоге он был счастлив. Он узнал правду, не ту, что хранилась в соборе, а ту, что хранилась на этом поле.

Мерин недовольно фыркнул.

– Спасибо, – сказал я ему на ухо.

А потом, испугавшись того, кто лежал рядом со мной, я вскочил и взглянул на его морду. Он лежал, прикрыв глаза, но внимательно слушал. Уши были приподняты.

Я с ужасом уставился на него. Возможно ли то, что он все знает про меня да и вообще про все? В висках так стучало, что я уже не мог соображать.

Мерин снова фыркнул. Я перестал дышать и посмотрел на рассвет.

– Спасибо, – сказал я.

А потом еще раз:

– Спасибо за все.

Я не знал, кому посвящалось это «спасибо».

Может, Лиаму, который наверняка обрел истину и помог мне таким сложным путем тоже ее понять. Истина кажется эфемерной, когда ее ищешь в мире. Она предстает кем и чем угодно, и может казаться временами, что вы найдете истину в любимом человеке или что вы ее уже нашли. Иным она представляется Граалем, философским камнем, живительной водой – иначе говоря, чем-то материальным. Людям кажется, что нужно совершить ряд действий, чтобы узнать правду о себе.

Это и есть ответ.

Когда ты остаешься наедине с собой на некоторое время, по-настоящему наедине, и просто задаешь себе вопросы, которые всплывают сами в сознании, появляется чувство, что не надо никуда бежать вовне, спешить, что можно просто расслабиться. Все мысли замирают, и ты чувствуешь простое существование. Это захочется описать словами, объяснить себе, что все привиделось, но это чувство ни с чем не сравнить и не передать. Правда в том, что весь мир внутри тебя, он держится на твоем внутреннем стержне, и когда ты мечешься в поисках истины вовне, ты должен замереть и услышать себя. Для меня, по крайней мере, истиной стало то, что все внутри меня: мои переживания, то, как я теперь жил в постоянных жалобах, и этому причиной были не другие люди, мои друзья, обстоятельства, а я сам.

Я не раз слышал высказывания о том, что все только в наших руках, – думаю, подобное слышали все, – но испытать это, пропустить чувство освобождения через себя и просто еще раз услышать эту прописную истину – это разные вещи. Думаю, Лиам должен был до этого дойти в конце концов. Я надеюсь на это, потому что теперь стал понимать многие слова Фергюса о том, что он ищет не там, что он ищет вовне.

Может, моя благодарность посвящалась Фергюсу, позволившему пережить мне все это.

Может, Ализ, за то, что она опять появилась в моей жизни.

Может, этому темному мерину, приносящему такое спокойствие на этой одинокой поляне. Именно то самое холодное спокойствие, которое я не испытывал столько лет, но которое узнал сразу же.

Я не мог ошибаться.

Растрепанный и уставший, снова родившийся, я посмотрел на золотой горизонт, а потом вздохнул и снова лег, прижавшись всем телом к мерину.

Я был ребенком, который умел чувствовать до того, как его научили.

* * *

Когда я пришел в себя и вернулся в привычный мир, сразу подумал о том, что хочу отправиться к Ализ. Голова болела так, что решения приходили сами собой. Мне было очевидно, что я хочу увидеть ее, раз уж я здесь.

Я побрел вверх по ухабистой дорожке к поселку, где находился ее дом. Чувствовал я себя плохо. К тому времени все мои привычные мысли и рефлексы еще не пришли в себя, но я чувствовал, что нечто незнакомое поселилось во мне.

Может, Ализ не окажется дома, и тогда миссис Бланш позволит мне войти и привести себя в порядок.

Солнце проснулось окончательно и теперь светило прямо в лицо, пока я шел вверх по дорожке скорым шагом.

И все-таки я абсолютно счастлив, потому что существуют такие вот моменты.

Сверху будто стучали молоточком прямо по макушке. Я судорожно вздыхал и жмурился от солнца. Кожу под глазами стянуло от прошлых слез, так что вся эта ситуация стала меня еще сильнее раздражать.

Спустя несколько минут ходьбы я приблизился к той части дороги, которая располагалась близко к утесу. Я долго глядел на свободную воду там, внизу, настолько долго, что притянул ее к себе. Мне даже почудилось, будто я нахожусь очень близко к ней, а не вдалеке.

Не помню, о чем думал.

Помню, что больше не жалел себя. Думал о том, что делал это очень долго.

Дом Ализ выглядывал из-за деревьев как дневной, солнечный мираж. Он купался в лучах и уже не казался таким хмурым и настроенным враждебно к любому посетителю. Кладка при таком освещении была очаровательного красно-розового оттенка. Окно, расположившееся слева от главного входа, было распахнуто, как бы подтверждая то, что мне рады. Первый этаж во многих местах зарос густым мхом, что очаровывало меня в этой постройке больше всего.

«Возможно, они кого-то принимают», – подумал я, приближаясь к дому, но было поздно размышлять об этом.

Я еще раз осмотрел себя, ощупал свои волосы и прошел к крыльцу.

Над массивной дверью располагалось витражное окно.

Я постучал металлическим кольцом дверного молоточка. В тот момент я сильно надеялся на миссис Бланш и ее гостеприимность. Мне не пришлось долго ждать. Послышались быстрые шаги, и дверь отворилась.

В проеме меня встречала Ализ. Сегодняшний день повлиял и на нее. Поразил меня именно ее внешний вид. На ней не было обуви. На тонких ногах Ализ были только носки голубого оттенка. Даже такой удивительный и, что не менее странно, домашний образ был подобран со вкусом. Костюм был выполнен из тонкой летящей ткани – такие костюмы обычно и носят только дома. Кое-где на ткани можно было различить пятна краски. Длинные темные волосы были стянуты в высокий пучок.

Для Ализ все это было необычно, по крайней мере для светской ее версии, но мне так понравилось то, что я увидел. Она соответствовала своему жилищу, погоде на улице и в целом моему настроению.

– Кензи, это ты! – воскликнула Ализ и улыбнулась.

Я давно не видел ее улыбку. Я заметил то, как улыбнулись и ее глаза.

Она обняла меня, а затем направилась по левому коридору, видимо, в зал.

– Входи скорее, миссис Бланш здесь нет.

Я промолчал и стал разуваться.

– Сожалею, если ты к ней, – добавила она кокетливо.

Возможно, это было сказано для того, чтобы я сразу выдал цель своего прихода, но я промолчал.

Я направился за ней, параллельно разглядывая интерьер в новом, незнакомом освещении.

В центре зала стоял мольберт, на котором покоилась картина. Вся конструкция была развернута к окну, то есть я не видел то, что изображено на ней. Но холст просвечивал, и благодаря этому я заметил красные оттенки, намешанные в нечто неразборчивое с первого взгляда.

Хотелось бы увидеть картину.

– Еще не закончено, – сказала девушка и, выпорхнув из-за моей спины, заслонила собой холст.

– Хорошо, я не смотрю.

Ализ добродушно улыбнулась, но скрыть волнение у нее так и не вышло. Она слегка покраснела и покосилась на стол.

Зачем же она тогда привела меня сюда, если так боится, что я увижу полотно?

– Я покажу позже, просто пока не закончено, – сказала она сбивчивым тоном, а потом поглядела на меня настороженно. – Ты был у Чарли?

Прозвучало скорее утвердительно.

– Вообще-то да, нужно было расслабиться после работы.

Такое было несвойственно прошлому Кензи. Я теперь не стеснялся открыто говорить с Ализ, наверное, по причине того, что я и так раскрыл ей всю душу.

Она самодовольно ухмыльнулась.

– Я была уверена, что они не оставят тебя равнодушным. Их все любят.

– Почему?

– Почему их все любят?

– Нет, почему была уверена?

– Их все любят, – повтоила она.

Я внимательно поглядел на Ализ. Кажется, тогда я смотрел не только в глаза, потому что она отвела взгляд. Это был второй за последнее время раз, когда я видел ее смущенной.

– Вообще-то, потому что они не оставили меня равнодушной. Если что-то смогло впечатлить меня, значит, тебя поразит точно.

Я попытался осмыслить ее фразу. Она считает себя слишком равнодушной или меня слишком сентиментальным?

Теперь она смотрела на меня внимательно, в ее глазах застыло что-то хрупкое и печальное.

– Ты не такая, – осторожно промямлил я.

– Конечно нет, – усмехнулась она и быстро упорхнула за холст. – Просто была уверена, что на тебе сработает.

Я опять оказался поверженным.

– Садись туда и не сбивай мой творческий настрой.

Я поглядел на кресло рядом с ближайшим книжным шкафом. Оттуда не было видно того, что рисует Ализ.

– Я могу и уйти.

– Мне нужен собеседник, пока я рисую, – твердо сказала она.

Я не стал спорить и устроился в кресле.

Картина была ее творением. Она не стала расспрашивать о лошадях, так как сама проходила через такое. Я понял это не сразу, но задавать вопросов по поводу картины не стал.

– Обычно этим занята миссис Бланш?

Я заметил еще одну картину на дальней стене, которую не было видно с того места, где стоял ранее. Всю поверхность холста покрывали ярко-красные бабочки. Их крылья были написаны хаотичными, почти беспокойными мазками.

– Да, она часто приходит поинтересоваться, что я тут рисую, хоть у нее и много дел.

С кресла мне было видно саму Ализ. Она рисовала стоя, не опускаясь на стул.

– Я думал, дверь откроет она, не ожидал застать тебя.

Наступила тишина. Пару минут Ализ отвлеклась на работу настолько, что забыла, о чем мы говорим.

– Да она ушла за покупками и вернется нескоро.

Я не стал продолжать, просто откинулся на кресле и принялся внимательно следить за тем, как рисует Ализ. Это было еще одной медитативной картиной для меня. Она успокаивала душу после тех бурь, которые мне пришлось сегодня испытать.

Вниманием Ализ полностью завладел мир по ту сторону холста, она водила кистью по бумаге и временами бросала напряженный взгляд в окно. Ее брови часто хмурились. Скорее всего, на этом полотне она переживала не очень приятный опыт.

– Вообще-то она сбежала из-за Уолтера, – строго отрезала Ализ, так что разбудила меня от сладких дум. Я понятия не имел, кто такой этот Уолтер, и не знал, что думать. – Уолтер Макинтайр, еще один из тех ухажеров, которых подсовывают мне родители.

Я внимательно оглядел напряженную фигуру Ализ, продолжающую писать. Я не знал, зачем она мне все это рассказывает. Точнее, я понимал, что это опять проявляется ее стиль, но мне это было не по душе.

– Миссис Бланш поступает правильно, – сказал я, чтобы сбить ее.

– Если бы она делала это из уважения, ты бы знал, что она говорит мне о них позже.

Я вздохнул и уставился в потолок.

– Я ужасно обращаюсь с мужчинами, Кензи. Я понимаю.

Я оглядел ее настороженным взглядом. Она продолжала спокойно водить кистью по бумаге. Ничего не выдавало ее волнения.

– Как?

– Тебе не стоит волноваться.

– Спасибо, – усмехнулся я.

Она закончила с этой темой так же быстро, как и начала. Честно говоря, я не помнил за ней такого качества. Она понравилась мне именно потому, что если и затевала разговор, то делала это по какой-то особой причине. Она никогда не говорила о ерунде, лишь бы заполнить паузу.

Брошенное невзначай словечко про этого Макинтайра оставило неприятное послевкусие. Это было сказано в соотвествии с какими-то ее планами, жаль, что эти планы могли включать лишь простую насмешку надо мной. С годами Ализ стала постоянно искать веселья.

Она взяла маленькую палитру в руку и теперь усиленно разводила на ней какой-то цвет.

– Как неделя? – перевела она тему.

– Благодаря будням я понял, что хочу увидеть лошадей снова.

– И Чарли, – усмехнулась она.

Жить в таком относительно уединенном месте, иметь возможность прогуливаться по неведомым тропинкам и не видеть людей каждый день – все это заставляло меня завидовать ей.

– Не знаю, как можно не мечтать об этих холмах, тропинках, лесах. Там внизу все такое будничное и серое. Ну ты и сама видела.

– Да, здесь красиво, – произнесла она холодно.

– Вообще-то, можно быть счастливым где угодно, – произнес я задумчиво.

Она вздохнула.

– Я выброшу эту работу, как только закончу, если мы продолжим в том же духе.

– Зачем так категорично?

– Ненавижу ее.

Такого от нее я еще не слышал.

Я замолчал и посмотрел на выпрямившуюся над холстом фигуру Ализ.

– А знаешь что? – сказала она, подумав. – Иди сюда и смотри.

Я схватился за ручки кресла, но не встал с места.

– Точно можно?

Она кивнула, глядя на холст. Я прошел через залу к Ализ, обошел ее и встал рядом с ней, после чего посмотрел на рисунок.

Все пространство вытянутого по вертикали холста занимала девушка. Она была очень худой и обнимала себя за плечи. Длинные темные волосы, огибая плечи, падали вниз густой волной.

На заднем фоне Ализ изобразила множество темных глаз, зрачков, штрихов, черточек, кружочков, планет чернильного цвета. Они ширились, сливались, увеличивались и растворялись друг в друге.

На девушке было платье, которое уходило вниз вместе с волосами и разбивалось о край холста. Одеяние состояло из красных бабочек. Они были написаны густыми кровавыми мазками, теряющими очертания, напоминавшими мастихин тем больше, чем ниже они располагались. Некоторые крылья имели объем и сильно выделялись на фоне темных зрачков и густых темных волос, сотканных из пустоты.

Это была Ализ.

Настоящая Ализ повернулась и взглянула на меня.