Вторник оказался туманным. Город, как и сам кампус, застыл во сне и теперь недовольно щурился темными окнами на невесомую зимнюю дымку.

Я вышел рано, так, чтобы прийти пораньше или хотя бы вовремя. Слишком часто со мной случалось так, что «пораньше» в конечном итоге оказывалось «хотя бы вовремя».

Я глянул на одно из освещенных, дарящих пробуждение этой природной фантасмагории окон, именно на то, что являло собой глазницу кабинета Жана Борреля. Это был редкий мазок теплого оттенка на мрачной зимней картине, из-за которого ощущение уюта и теплоты разлилось по моему телу.

Я еще раз взглянул на горящее окно, прежде чем нырнуть в темные одинокие коридоры, соединявшие холодную улицу и маленький мирок, полный света. В том, что Лиам пришел сюда сильно раньше, я ни капельки не сомневался.

«Всего три этажа – и я в тепле», – подумалось мне, как только я пересек порог главного входа.

В классе царила чистота. Вечно заваленный стол Жана Борреля теперь казался пустым, хотя на нем и лежало множество предметов. Там расположилась книга в красном переплете и с закладкой примерно на четверти. С такого расстояния нельзя было разобрать, что это за книга, и я мысленно пообещал себе, что гляну позже.

Рядом с ней стоял граненый стаканчик с несколькими перьями и чернильница. Под стакан были подложены две карточки непонятного назначения. Две пачки бумаг лежали на правой стороне стола, при том, что листы в этих пачках разнились по своему размеру настолько, что это бросалось в глаза. Такой стол был образцом порядка в сравнении с тем, к чему мы привыкли.

Я поглядел на серое небо за окном, прежде чем перевести все свое внимание на Лиама.

Он сидел один и задумчиво глядел на какие-то листки, в правой руке держал карандаш и что-то помечал в блокноте. Он заметил меня, только когда я приблизился к столу, и к этому времени успел захлопнуть записную книжку.

– Жана Борреля пока не было?

– Доброе утро, пока нет, – строго ответил он.

Лиам занимал всю первую парту так, что она казалась маленькой даже для него одного. Я устроился за соседней, повернувшись к нему лицом, и приготовился слушать, но он продолжал молчать, уставившись в пространство и крутя в правой руке карандаш.

– Что-то случилось? – поинтересовался я.

Ответа не последовало.

Я уставился на исписанные листки, но с такого расстояния не удавалось различить написанное, так что мне пришлось его окликнуть. Это подействовало, и он вернулся к изучению записей.

– Что это?

– От Фергюса пришло письмо, – он перегнулся через парту и, мрачно взглянув на меня, вручил лист. – Второе за последнюю неделю.

Я посмотрел на письмо, на Лиама и снова на письмо.

– Я ему не отвечаю, – сказал он уже тише.

Строчки размашистого, вольного почерка Фергюса располагались столь плотно друг к другу, что при первом взгляде их было даже не разобрать.

Я еще раз оглядел напряженное лицо Лиама, а затем начал читать.

Дорогой мой друг, пишу без претензии, но интересуюсь настойчиво!

Чем именно ты занят, что не можешь ответить на письмо? Или ты подумал, что я нахожусь в том состоянии беззаботного веселья, в котором ты меня помнишь? Ну так вот, спешу сообщить, что ничего подобного. Мне жизненно необходимо, чтобы ты ответил! Я знаю, что ты уже ездил за информацией. Ты говорил, что поедешь в первых числах января. Если это не так, разубеди меня, потому что я не получил никакого ответа.

И я интересуюсь не из праздного любопытства, как это обычно бывает.

Только обещай не обижаться, это просто мои ощущения. Не доходят мои письма или, может, ты их не читаешь?

Мог – уже бы приехал, но сейчас я нужен здесь. Ты столько планов наметил или уже забыл про них?

А знаешь, покажи это письмо Кензи и расскажи ему все, что тебя мучает, потому что я устал впустую раздумывать над тем, что с тобой, когда ты даже не делишься переживаниями. Это, видимо, все, что ты можешь сделать для меня сейчас.

Был бы у Кензи личный адрес – написал бы ему, но не хочу, чтобы письмо попало в эти стены. Я слишком хорошо знаю, что с ними там делают!

Кензи, надеюсь, ты читаешь! А ты читаешь это, судя по характеру моего друга.

В общем, разберись со всеми его муками совести, пожалуйста, сообщи кому надо, например Эдит или Жану Боррелю, если потребуется, и пришлите мне наконец-то информацию.

Все написано без капли иронии.

Скорее всего, вы оба живы и здоровы, хотя и не отвечаете. Извини, Кензи, что я и тебя сюда приплел. Насколько я успел изучить моего друга, скорее всего, он уже был в Руане и ознакомился со всем тем, что ему показали. Мне это пока неведомо, но представляю, что там есть что-то стоящее, раз мой друг теперь не отвечает на письма.

Я допускаю также, что он еще там не был, в таком случае пускай поедет на днях. Я жду ответного письма в течение пары дней.

Никакого послесловия.

Написано было в стиле Фергюса, настолько в его характере, что я будто слышал его голос при прочтении, но несмотря на это, улыбаться не хотелось. Что-то тревожное было в этих строках. Почему он так волновался?

Я взглянул на мрачного Лиама.

Теплый свет, наполняющий кабинет, будто стал тусклее.

– Я не знаю, можно ли об этом распространяться, – он отложил карандаш, а затем отодвинулся подальше от стола.

Только сейчас до меня дошло, что Лиам теперь не был таким спокойным, как раньше. Его колени упирались в столешницу, и он часто нервно отодвигался от парты. Он брал карандаш в руки, а потом снова клал.

– Я, быть может, рассказал бы ему, если бы он был здесь, но отправлять письмом…

Мурашки пробежали по коже. Значит, он уже успел съездить в Руан, как и писал Фергюс. Туман будто бы проник в кабинет.

Помню, как взглянул на входную дверь, потому что померещилось нечто странное. Такое бывает, если долго всматриваться в одну точку, а как только переводишь взгляд – ничего уже и нет.

– Я не знаю, что мне это дало, – наконец признался он.

Взгляд Лиама был рассеянным, казалось, он хотел продолжать говорить, но за дверью послышались скорые шаги. Теперь уже слева в дверном проеме точно промелькнула фигура. Это был опоздавший профессор.

– Доброе утро, извиняюсь, господа!

Лиам вскочил, готовый кланяться, но Жан Боррель взяв со стола какой-то ключ и взмахнув им в воздухе, быстро покинул кабинет.

– Я скоро, – бросил он из-за двери.

Лиам ошарашенно сел. Ему хватило нескольких секунд, чтобы развернуться на стуле и начать с главного:

– Ни одного слова Жану Боррелю, – произнес он слегка угрожающим тоном. – Мы делаем доклад согласно утвержденному плану. Письма от Фергюса мы не получали.

Мне оставалось кивать, сохраняя спокойствие.

Тогда я ничего не понимал, но могу попытаться объяснить все так, как я вижу это сейчас, в настоящем. Письма от Фергюса так пугали Лиама, вероятно, по одной только причине. Лиам пообещал тому, что когда изучит предложенный ему текст, сделает пересказ или даже перепишет важные фрагменты, то отправит его отцу Фергюса, чтобы тот, будучи историком, мог тоже изучить текст. Он, как оказалось, также заинтересовался историей собора. А Фергюс, в свою очередь, явно был напуган чем-то или кем-то и даже давил на друга, чтобы тот прислал информацию как можно быстрее. В подобной ситуации я бы представил реакцию Фергюса немного иной, и причина, почему он так заинтересовался находкой, была непонятна мне до сих пор.

При этом Фергюса, очевидно, очень напугал тот факт, что Лиам написал пресвитеру со ссылкой на его отца. Мне кажется, это и является главной зацепкой в нашей истории.

Исходя из этого, я считаю, – основываясь во многом на дальнейших объяснениях Лиама, – что он узнал нечто, что ни в коем случае не хотел говорить другим. Он, может, и надеялся объяснить всю ситуацию Фергюсу, когда тот появится сам, но тому эти бесценные сведения почему-то требовались очень срочно. У меня есть догадки, почему Фергюс был так настойчив, но о них я скажу позже.

Таким образом, если Лиам не хотел делиться этим даже с другом, то его реакция на слова Жана Борреля становится понятной. Профессор был против сомнительных, ничем не подтвержденных отсылок в тексте его доклада, так с чего он должен был выслушивать историю о странных находках Лиама?

Спустя пару минут тишины за дверью снова послышались шаги. Расстроенный взгляд Лиама метнулся туда, он на миг приложил палец к виску, а затем сел ровно, как ни в чем не бывало.

Я прогнал из мыслей ужасное видение беспокойного Лиама, каким он был со мной минуту назад.

Только сейчас до меня донеслось тиканье часов.

Он схватил карандаш за мгновение до того, как профессор вошел в класс, и дернул коленом так, что стол слегка сдвинулся с места.

– Итак, я снова извиняюсь, – на этот раз учитель застыл у двери, внимательно оглядывая нас, будто мы не виделись месяц. – Как продвигается работа?

Лиам поздоровался и слабо кивнул, но профессору этого было мало. Он медленно проследовал к столу и стал искать что-то в своем портфеле.

– Прежде чем приступим к предмету, ради которого мы сегодня собрались, хочу услышать вопросы по поводу доклада, если таковые имеются. Девочки с собором в Альби предоставили мне вчера законченный вариант. Каждая из них в течение декабря высказывала свою точку зрения по поводу проделанной работы. У них были противоречия, но им удалось собрать все идеи вместе. Это только благодаря совместной работе. – Он аккуратно извлек из сумки какие-то пожелтевшие листы, обернутые в прозрачную пленку, и положил на стол.

Я поглядел на Лиама, чтобы проверить его реакцию, но он смотрел куда-то за спину Жана Борреля, предположительно на доску.

– У ребят с Шартрским собором, например, случилось такое, что возражения появились на самом позднем этапе, при том, что все уверяли, будто удовлетворены работой вполне, поэтому теперь я и интересуюсь. У остальной части вашей команды я уже поспрашивал, так что остались только вы двое.

Как странно, что ребят вызвали отвечать без нас, хотя им и нужно было уезжать раньше. Тогда получается, они говорили о докладе за нашей спиной.

Я перевел взгляд на Лиама. Он замер, недовольно уставившись на Жана Борреля.

– Вы знаете все, что я думаю об этом, – едва ли получится внести правки. – Лиам произнес окончание фразы так, как будто не внесет ни правки ни от одного из нас.

Жан Боррель застенчиво улыбнулся, а затем кивнул и посмотрел в мою сторону.

Я заметил, как Лиам расслабился и приготовился слушать.

Что говорить, я не знал. До сих пор я не выражал ни единого мнения насчет доклада. Все сразу началось с того, что Лиам занял роль лидера. Возможно, такой порядок вещей был не совсем верным, и аналогичный подход как раз привел к тому, что в других командах стали появляться вопросы, но у нас будто и не было возражений, что за все отвечает Лиам. Он распределил работу, а мы выполнили. Нас все устраивало. Тогда что могли сказать остальные по поводу доклада?

Сейчас бы найти то, что не задело бы Лиама. Я с ужасом вспомнил, о чем размышлял минуту назад. И понял, что нужно сказать хоть что-то, когда Лиам повернулся в мою сторону. Тут же мне пришла идея.

– Первая часть, та, что про историю… кажется, она слегка суховата. Я бы добавил описаний самой постройки. Тогда можно было бы преподнести информацию не прямо, а через контекст.

Жан Боррель над чем-то глубоко задумался. На лице Лиама проскользнула новая эмоция, казалось, что он что-то понял. Он отвел глаза, а затем тихо рассмеялся.

Мне не удалось скрыть улыбку.

– Что сказали другие? – поинтересовался Лиам.

Его раздражение из-за письма Фергюса и всего того, что лежало на душе, будто бы уже прошло.

Жан Боррель улыбнулся и захлопнул портфель.

– Они все довольны проделанной работой, вам не о чем беспокоиться. Речь Фергюса, как всегда, отличалась от остальных, но в целом, думаю, он гордится собой. Он сказал, что некоторым формулировкам не хватает свободы. Доклад слишком идеален даже для тебя, Лиам. Не совсем понимаю, что это значит, но думаю, это схоже с тем, что думает Кензи.

Лиам обменялся со мной понимающим взглядом.

– Но теперь о другом. – Жан Боррель взял листы со своего стола и подошел к нам. – Я обещал посвятить Лиама в детали моей работы, но рад, что ей заинтересовался и ты. Мое исследование посвящено храму Артемиды в Гаритзе. Постройка не дошла до наших дней, как и многие храмы того времени. Данные чертежи – только копия с тех, что хранятся в Сицилии, но это первые экземпляры.

Лиам, не прикасаясь к потемневшему пергаменту, склонился над чертежом дорической капители[41].

Я наблюдал за всем с занятого мной места.

– Проблема заключается в чертежной погрешности. Утолщение энтазиса[42] на первых копиях, принадлежавших нам, и на последующих не совпадает, а так как мы не владеем оригинальными снимками и храм не сохранился, остается только перепроверять. Также есть неточности в скульптурном оформление аттика[43], но это встает на второе место. Это не крупная работа, но вам будет интересно поучаствовать. Насколько я знаю, Кензи отлично владеет черчением, так что должно выйти профессионально. Предлагаю каждому сделать свою версию чертежа, а потом сверить и вынести решение.

Я сидел не моргая, переводя взгляд с профессора на Лиама, который изучал чертежи. В животе что-то тикало. Я положил туда руку и осознал, что сердце почему-то стучит теперь там.

Эта работа с чертежами никак не была связана ни с нашим докладом, ни с расследованием Лиама, но для меня оказалась значимым испытанием. Впервые я настолько, насколько это возможно, серьезно погрузился в архитектуру. Это была первая работа, которая не относилась к обычным студенческим заданиям. Когда мы выполнили ее, я понял, что вещи, на которые мы порой смотрим как на что-то не нашего уровня, как на что-то сложное и невозможное для нас, оказываются едва ли не пустяковым делом. Конечно, с нашими чертежами дело обстояло не так, но я понял, что даже с этим смогу разобраться, просто мне придется потратить чуть больше времени.

– Вот здесь все нужные размеры для чертежей. – Профессор передал нам по листочку и заложил руки за спину. Я поглядел на исписанный листок. – Причем цифра энтазиса по письменным источникам совпадает с поздними копиями.

Я несколько раз моргнул, а затем поднял глаза на Жана Борреля.

– В целом это все. Вы можете располагаться тут или делать работу дома. Увидимся в пятницу. – Когда возражений не последовало, Жан Боррель сказал: – Хорошо, оставайтесь тут, я пока загляну на кафедру.

– Мы, наверное, пойдем, – вдруг опомнился Лиам. – Спасибо за предоставленную информацию. Чертежи будут в срок.

Я глядел на него и не совсем понимал, который сейчас час. Чтобы как-то поддерживать связь с реальностью, мне приходилось кивать.

– Тогда до пятницы, – согласился Жан Боррель.

Лиам быстро сложил лист в свой блокнот, а затем поднялся со своего места.

– Пойдем, – поторопил он меня, набрасывая пальто и поправляя торчавшие рукава.

Что-то слишком важное металось в сознании Лиама.

Я не знал, как подступиться к нему. Все вопросы, приходившие в голову, я сразу отметал, считая глупыми.

Почему Фергюс так переживает? К этому вопросу я вернулся вновь уже на лестнице, когда вдевал руку в правый рукав.

Или, например, почему Фейн так боялся того, что об этом узнает Жан Боррель? Лиам взялся за ручку массивной двери, и мы оказались на улице.

Все мысли сконцентрировались вокруг высокой фигуры передо мной.

Заговорил он, когда мы устроились в его машине. Только тогда до меня дошло, насколько сокровенным он считал все это, раз не повел меня в кафе и даже не рассказал по дороге.

Он не особо тянул.

– Как тебе задание? – начал Лиам, как только мы устроились в машине.

Я даже не сразу понял, что за задание, так как думал совершенно о другом.

– Я удивился, что нужно именно чертить.

– Можешь не делать, если не хочешь, это же я позвал, – ответил Лиам, глядя на меня.

После такого я бы точно не смог отказаться, совесть не позволила бы.

Меня интересовало совсем не это, поэтому я ухмыльнулся и указал на письмо Фергюса, торчащее из блокнота.

Лиам слегка сощурился и посмотрел на меня так внимательно, как будто мысленно рассчитывал, что именно можно рассказывать.

Он поглядел на сложенный листок и понимающе кивнул. Несколько мгновений мы сидели в полной тишине, слушая, как завывает ветер.

– Я думал, что хочу раскрыть нечто неведомое, но сейчас мне кажется, мой мозг неспособен на это. Я чувствую только тревогу, растерянность. Я ничего не понимаю, – признался он сразу, глядя прямо мне в глаза. – Я не знаю, что ответить Фергюсу. Я не понимаю, почему это знание было дано мне. Почему оно не досталось отцу Фергюса, почему выбрало человека вроде меня?

Мне стало страшно за него. В тот момент я подумал, что не могу представить, насколько ужасно то, о чем он размышляет, если самый минимум, который он может рассказать, уже меня впечатлил.

Наверное, что-то недоверчивое и мрачное промелькнуло в моем взгляде, потому что он вдруг поерзал на сиденье и заговорил тише:

– Я читал рукопись, поэтому я только посмотрел на знание, даже не прикоснулся.

Я не знал того, о чем он говорит, и не представлял, но по его тону я понял, что не хочу знать. За окошком автомобиля подул ветер, и я почувствовал, как вспотела моя спина.

– Я наслаждался процессом и не хотел этого знания. Оно больше, чем я. Или я прикоснулся к нему? – Он вдруг взглянул на потолок салона. – Наверное, когда я изучал, тогда только смотрел. Да, тогда смотрел, а сейчас как раз и прикоснулся.

Он снова перевел на меня внимательный взгляд.

– Кензи, тебе этого нельзя знать ни в коем случае. Там нет ничего романтичного, человек все романтизирует. Я все романтизировал. Все просто, настолько ужасно и просто. Я хотел таинства: притягательного и таинственного. Я хотел золотого знания, а получил топор. Послушай, меня пугает Фергюс. Почему-то он представляется мне как тот, кто все это поймет, воспримет это как нечто ностальгическое и понятное из своего детства. Что мне делать? – подвел он резко черту.

Вся его фигура будто бы ссутулилась.

Я оглядел его лицо, а затем и весь салон. Ничего не было мне понятно тогда, как непонятно и сейчас, впрочем.

Мои мысли вновь коснулись того недоверчивого, отстраненного спокойствия, какое я испытывал в прошлый раз. Я ведь тоже романтизировал Лиама. Он казался мне особым человеком, обладающим энергией, которая дана для изучения чего-то таинственного. Он излучал покой и тишину. На них строилась и реальность вокруг Лиама. Она казалось мне такой же таинственно-спокойной.

Но он был ужасно обычным человеком. Тогда я это понял.

– Ты говорил, что нельзя писать об этом в письме? – уточнил я у него.

– В письме точно нет.

– Тогда напиши, чтобы приехал, если хочет все узнать.

Лиам нахмурился.

– Я так не хочу ему рассказывать. Он посмеялся бы просто потому, что это для него значит не столько, сколько для меня. Я верю, что оно должно значить для всех столько же, сколько для меня. Если все будут смотреть на правду как Фергюс, тогда наступит конец. Я волнуюсь, потому что не уверен.

Я, наверное, с ужасом глядел на него в те минуты.

– Но знаешь, я уверен в одном. Именно ты бы не отнесся к этому так, как Фергюс.

Одна эта фраза уже стоила того, чтобы я мучил себя позже. Я до сих пор думаю о том, что, быть может, он ошибался. Мне страшно от глубины своего невежества и от того, как глупо я все это описываю. Возможно, Лиам поэтому так и мучился, не мог выразить всего того, что есть на душе.

– Эта информация представляет какую-то опасность? – поинтересовался я у него.

– Сомневаюсь, что ее можно использовать в своих целях. Понимаешь, эта информация не объясняет ничего, она только наводит на новые вопросы.

– Тогда чего бояться? Если не расскажешь ты, он поедет и узнает сам.

Лиам вздрогнул и почему-то оглянулся посмотреть в боковое окошко.

– Я разговаривал с пресвитером Жаном Пьером, который и передал всю эту информацию, – он не моргая смотрел на меня, а затем резко закрыл глаза пальцами и потер их. – Я теперь ничего не знаю. Мне кажется, что ты знаешь все, а я ничего.

Таким был наш разговор в тот день. Или точнее, это все, что я помню с того дня, это же мешало мне спать в последующие дни и месяцы. По-моему, после этого я ни разу не видел Лиама в его обычном холодном спокойствии.