Но освободи нас от незрелости не пребывать в Настоящем.

Почему люди настолько привыкли к миру вокруг? Почему их не удивляет то, насколько он продуман?

Однажды в детстве я задумался над тем, что даже складки на сгибах пальцев обладают своей функцией. Я был странным ребенком, и меня постоянно посещали такие вот мысли.

Почему структура нейронных сетей человеческого мозга и сеть галактик во Вселенной имеют множество общих черт? Есть ли конец у Вселенной и как он выглядит на самом деле? Почему когда мы начинаем об этом задумываться, то кажется, будто мы наталкиваемся на невидимую стену, которая заставляет нас размышлять об этом как о чем-то незначительном и глупом?

Космос – это символ стремления человечества к недосягаемому. Может, он только для этого и существует, для этого простого урока. Ведь все космическое и так здесь: в годичных кольцах на дереве, в складках на сгибе пальца, в беременности, в муравье, в плаче ребенка. Ведь как бы ни было это парадоксально, но наша планета взаимодействует с космосом, он обнимает ее полностью, а мы сами отодвигаем его на множество километров. Чтобы почувствовать его, нам нужно непременно оказаться в этом темном пространстве, и только так мы сможем ощутить его присутствие в нас.

Почему когда стоишь на краю пропасти, тебя тянет все ближе, и вот ты уже склоняешься над бездной? Наверное, потому, что ты думаешь о ней, о глубине и темноте, скрывающейся внизу, но ты никогда не думаешь о траве и скалах за спиной – может, тогда бы тебя тянуло назад?

Почему для человека ничего не значит искусство, если он не закрыл свои простейшие потребности? И что, если искусство – это всего лишь еще одна ступень простейших потребностей, просто мы не шагнули дальше?

Почему если человек хочет заниматься чем-то и у него на это времени нет, он будет желать этого страстно и ежедневно, а если время появится и ему дадут возможность посвящать этому целые сутки, ему станет вдруг скучно?

И так ли это, что главной функцией архитектуры является создание нового пространства для человека?

Если архитектура имеет мемориальную функцию, то является самым большим заявлением человека на то, что он может и будет оставлять после себя след. Она как и книги, музыка, полотна – тоже несет в себе историю.

Так размышлял Лиам, и для него все это казалось важным.

* * *

Покончил с изучением тетради Алена я в воскресенье, когда доделал последний из чертежей. Тогда до праздника оставалось чуть меньше двух недель. В тот же день я отыскал Алена в левом крыле на третьем этаже, возле кафедры рисунка. Я испытывал чувство, чем-то похожее на ощущение из детства, как во время игры в прятки, такое ноющее и не сказать что приятное волнение в животе.

Весь день я прятался от Лиама, потому что боялся, что, если взгляну ему в лицо, тетрадь не смогу вернуть уж точно. Тем более что я уже уверился в том, что знать о нашей тайной связи с Аленом он не должен.

Я заметил выходящего из аудитории Алена и сразу же поспешил к нему, чтобы избавиться от обременяющей меня ноши.

Я ощущал над собой длинные пальцы чего-то незримого, пока тетрадь была у меня.

Ален переговаривался с рыжим парнем со своего потока, поправляя при этом перекрутившийся ремень на плече. Я устремился к нему.

Ален заметил меня. Он поспешно шепнул что-то другу, а тот понимающе поглядел в мою сторону и, ловко перескочив через порог кабинета, скрылся за дверью.

– Ну как? – поинтересовался Ален усталым голосом.

Обычно люди предпочитали белый верх и черный низ, а у Алена все было наоборот. Он, видимо, просто обожал черные рубашки.

– Я выписал кое-что, – соврал я, протягивая тетрадь.

Ален недоверчиво уставился на меня, покусывая нижнюю губу, а его темные глаза посматривали на меня с некоторым лукавством.

– Спасибо большое, – продолжил я, пожимая плечами.

Он молчал, только задумчиво водил пальцем по кожаной обложке тетради.

– Думаю, ваш доклад вышел гораздо лучше моего, – сказал он наконец, слегка улыбаясь и глядя мне за спину.

Я обернулся так резко, как только мог, но, кроме компании неизвестных мне студентов, там никого не было.

– Мы пока не доделали, – ответил я, все еще оглядывая коридор.

Точнее, Лиам пока не доделал, наша помощь никак не мешала ему выполнять львиную долю исследования.

Одна из девушек, шустро жестикулируя руками, громко рассмеялась, и по моей спине прошелся неприятный холодок. Желание поскорее разорвать сомнительные связи, которые я накрутил за спиной Лиама, росло.

– Тогда скоро закончите, – сказал Ален, выделив последнее слово.

Я поглядел в его сторону, но он уже оказался в проеме, где стоял, опираясь на дверной косяк и поигрывая ремнем сумки. Что-то незримое кольнуло меня, уж не знаю, собственная совесть или обида за Лиама. Провожаемый лукавым взглядом Алена, я быстро ретировался оттуда.

Доклад Алена и правда не дал мне того, чего бы я не нашел среди лекций Жана Борреля или в библиотеке. Меня заинтересовала пара моментов, которые я и выписал, сомневаясь в том, что когда-нибудь вспомню о них. И все-таки одно место в его докладе показалось крайне важным, то, где рассказывалось, что раньше на месте Руанского собора был другой, посвященный Деве Марии. Вообще-то, я это и так знал из разных источников, да и Лиаму об этом было известно.

Нам не удалось обсудить это с ним в тот вечер. После рассказанных им вещей все из моей головы будто вытряхнули. Я так и не понял, знал ли он об этом ранее или слышал впервые. Ведь это очень важно, судя по всему. Такая подробность играет большую роль в этой истории.

Именно с такими мыслями я вошел в аудиторию. То была большая лекционная, ряды в которой располагались как в амфитеатре. Такое огромное пространство пока что заняли человек тринадцать от силы. На четвертом ряду уже восседал Лиам. Никого, кто мог бы его сопровождать, заметно не было.

Я облегченно выдохнул и направился к нему, поднимаясь среди рядов парт.

Он слегка откинулся назад, вытянув длинные ноги под партой так, чтобы было удобно, одной рукой что-то выводя в тетради.

– А где Фергюс? – поинтересовался я, пододвигаясь к нему по длинной скамье.

– Скоро должен появиться.

А что еще можно было сказать в такой ситуации? Я занял себя мыслями о том, где и чем я буду писать на предстоящей лекции. Сейчас тема для разговора с Лиамом нашлась, а что будет дальше, когда нам придется десять минут в тишине просидеть? Я успокоил себя тем, что не обязан придумывать вопросы каждый раз, ведь Лиама это совершенно не заботит. Неловкое молчание для него было наилучшей средой.

Стало хуже, когда и в мыслях тоже наступила тишина. Шум ветра за окном и эта пасмурная, дремотная тень с улицы, будто расплывшаяся по всей аудитории и притаившаяся в зрачках Лиама.

Может, притвориться спящим? Это всегда помогало.

По позвоночнику, начиная от затылка, пробежала горячая волна, и меня настигло понимание того, насколько здесь душно по сравнению с холодной улицей за окном.

Я бы так и сидел в неловком волнении, если бы мое внимание не привлек голос девушки, переговаривающейся со своими товарищами. Их было пятеро, и по сравнению с Лиамом они казались такими простыми и открытыми.

Голос принадлежал той девушке, что вечно перебивала остальных и была активисткой, постоянно участвовавшей в каких-то важных для университета событиях, выигрывала в спортивных олимпиадах и была помощником заведующего. Она была крепенького телосложения, небольшого роста и, когда стояла, всегда широко расставляла ноги, чтобы крепче держаться на земле, видимо.

Для меня все это было фантастикой. Я настолько не понимал такого подхода к студенческой жизни, что даже раздражался при виде нее, хотя, скорее всего, просто завидовал. Мне казалось, что в ее сутках больше двадцати четырех часов и что с делами она расправляется в разы быстрее меня – это все удручало.

Я наблюдал за ее выгнутой спиной и прямой осанкой, за тем, как каждое ее слово сопровождалось жестикуляцией. Я просто завидовал ее энергичности и умению дружить.

Мне стало грустно от того, что я ничего не сделал для дружбы с ребятами в нашей компании, постоянно сидел и молчал.

– Мне сон недавно приснился, – выпалил я, с опозданием поняв, что сон-то был о Лиаме.

Лиам ткнул указательным пальцем в изгиб брови и медленно перевел взгляд на меня. На его лице из-за этого жеста появилось нечто похожее на искусственное удивление, видимо, моргать ему теперь стало тяжелее, поэтому он делал это несколько странным образом.

Я стал лихорадочно соображать, как лучше пересказать мой сон, чтобы это не было похоже на озабоченность его персоной.

– Ты сидел и книгу читал, долго размышляя, а потом что-то отвлекло тебя в камине, ты пошел проверить, а там… – я моргнул левым глазом и повел неопределенно пальцем, – из огня вылез Фергюс.

«Из огня? Лучше уж неловкая тишина», – послышался голос в моей голове. Но Лиама это, видимо, заинтересовало, потому что он чуть подался вперед, нарушив свою идеально-расслабленную позу.

– И что Фергюс? – спросил он, обводя мое лицо внимательным взглядом. Его локоть оказался на спинке скамьи всего в пяти сантиметрах от меня.

Неведомо откуда потянуло свежим ветерком, и мне стало чуточку легче.

– Ну, я потом проснулся.

– Понятно, – спокойно ответил он, переведя взгляд на входную дверь. – Мне накануне сессии тоже всякое снится.

«Всякое». Он произнес это слово так тихо и мрачно, что для меня оно приобрело негативный окрас.

– Что-то страшное?

Лиам глянул на меня с подозрением.

– Я только повторяющийся сон помню, – сказал он, снова поглядывая на дверь. – Мне снится, что я собираюсь на какую-то важную встречу, тороплюсь и все из рук валится, а когда уже готов выходить – оказывается, что сильно опоздал.

Да уж, для Лиама это, наверное, настоящий кошмар.

– Ясно, – только и ответил я и снова чуть не оборвал разговор.

– Ты думал, к чему это?

– А сны вообще что-то значат или это наше подсознание дает нам то, что мы хотим видеть?

В эту секунду я заметил кудрявую тень, падающую на распахнутую дверь, а через секунду послышался голос Фергюса.

– Нет, вы первый! – спорил он с кем-то.

В аудиторию неторопливо прошел учитель с тяжелым на вид портфелем в руке и перекинутым через него пиджаком серого оттенка. Следующим в помещение вплыл Фергюс. Он, подражая учителю, держал свой портфель и пиджак таким же образом.

На этом наше обсуждение снов и закончилось.

Фергюс постоянно ошивался рядом с Лиамом, а когда он был рядом, внимание Лиама, и без того рассеянное, переключалось только на одного Фергюса.

Через пару дней произошла еще одна занимательная ситуация. Я уже выходил из класса следом за остальными, когда внутри оставалась всего парочка человек и, кажется, Ализ. Я практически столкнулся лбами с Лиамом, который поджидал меня за дверью. Чуть дальше, возле окна, расположились Эдит и внимательно слушающий ее Фергюс.

– Я бы с тобой не спорила, но он явно обыграл его во всех отношениях, – сказала она, предостерегающе подняв палец перед его носом.

Лиам качнул головой, привлекая мое внимание.

– Мы завтра вечером идем играть в бильярд, – оповестил он меня все в той же своей холодной манере.

– Отлично, – ответил я, пытаясь вспомнить, когда я последний раз пробовал себя в этом.

Лиам не спешил отодвигаться. После нескольких секунд молчания он указал подбородком на кабинет, где осталась Ализ, и только тогда двинулся прочь.

Я так и застыл там на месте, не понимая, куда мне двинуться, назад или вперед. Однако я все-таки выполнил немую просьбу Лиама и повернулся к Ализ, чтобы позвать ее с нами.

– Фергюс и остальные зовут завтра в бильярд. – Я назвал улицу и затих, ожидая ее ответа. Она аккуратно складывала наточенные карандаши. Темные глаза уставились на меня в недоумении, как будто она удивилась тому, почему к ней с этой новостью подошла не Эдит.

– Хорошо, спасибо. – Вот и все, что ответила Ализ и вернулась к изучению содержимого своей сумочки, явно намекая, что наш разговор подошел к концу.

Да уж, неловко вышло. Я постучал пальцем по деревянной столешнице, а затем двинулся в сторону двери.

Может, виновником неловкой тишины был я, а не Лиам?

И все же какие-то крупицы смелости во мне всколыхнулись, будто противясь тому, чтобы последнее слово осталось за Ализ.

– Я передам Эдит, – едким голосом, будто шантажируя, бросил я ей и вылетел за дверь.

Фергюс с Эдит все так же о чем-то спорили, а Лиам, скрестив руки на груди, молча смотрел в сторону приоткрытой двери, ожидая меня. Он понимающе улыбнулся, когда я буквально выбежал из кабинета, и это меня немножко успокоило.

Возможно, наш досуг был похож на отдых аристократов на пенсии, может, наша дружба была рваной и совершенно не похожей на дружбу, но я понимал, что мне только такая и нужна.

Не нужны мне шумные вечера, совместный просмотр матчей, признания в любви, дружественные хлопки по плечу, и мне было откровенно плевать на то, что это не похоже на традиционную дружбу. Я ведь этого и просил. Все это я обожал: открытость Эдит, лукавство Фергюса, колючие взгляды Ализ, редкие подбадривающие улыбки Лиама. Мне понадобилось время, чтобы понять, что некоторые люди не могут сказать открыто о том, что ценят, потому что это слишком глубокое чувство. Я и сам таким был.