В двенадцать Мариетт отдали в художественную школу. С самого детства в ней проявились способности к рисованию.

Она любила наблюдать за смешением цветов, за изгибами линий и пытаться их изобразить. Именно пытаться, потому что она чувствовала всю неподвластность и непокорность этого ремесла, что особенно отличало ее от других учеников. Она осознавала глубину рисунка, как можно изобразить тот или иной объект, и понимала, насколько она далека от идеала. Желание рисовать приходило вспышками.

Она убегала от мира, от шума вокруг и оставалась один на один с листом бумаги. Времени для нее тоже не существовало. Иногда она откладывала карандаш и понимала, что прошло полчаса, а то и все четыре. В момент прикосновения карандаша к бумаге время растягивалось и сужалось, минуты множились и исчезали. Ей нравился не результат, а сам завораживающий, медитативный процесс рисования.

Хотя если быть честной – результат и вовсе порой расстраивал.

До художественной школы ее не устраивало в рисунке абсолютно все. Самое худшее – то, что она не могла просто взять и оставить эти раздумья, она понимала, что может лучше. Уже во взрослом возрасте ей все равно не нравились ее работы, только теперь по причине того, что ей не удалось передать всю глубину мысли или что слишком торопилась и не достигла той детализированности, которую хотела видеть.

В детстве Мариетт больше всего любила рисовать русалок, морских дев, их плавные движения, гибкие хвосты. То, как вода игралась с локонами, завораживало ее. Почти на всех листочках в доме были изображены русалочки в разных позах. Ей казалось, что она сама становится подобна им, когда рисует.

Когда Мариетт оказалась среди людей с похожими интересами, когда почувствовала давление со стороны учителей, она не стала относиться к рисованию по-другому. Она знала, что эти рисунки и эмоции, вложенные в них, всегда будут отличаться от тех, что сделаны дома.

Большинство детей рисовали лучше Мариетт, и ее это расстраивало. Она удивлялась своей зависти, но ей не давало покоя то, что любимое дело, приносящее столько счастья, может быть предано кому-то больше, чем ей.

Учителя сразу подметили ее чувствительность к цветам и краскам, ее любовь к живописи, а не к графике, поэтому она и оказалась в группе живописцев.

Больше всего Мариетт любила разглядывать работы импрессионистов и даже старалась подражать им, используя как можно меньше темных оттенков и стараясь писать небольшими мазочками. Только работы от этого не становились похожими на картины великого Моне.

Белила уходили с такой катастрофической скоростью, что родители хватались за голову. Смешение светло-нежных оттенков приводило к нескончаемому «замыливанию» картины, а мазки из-за того, что не успевали высохнуть, часто смазывались, и получался совсем не тот эффект.

Через пару лет обучения в ее групе сменился преподаватель, он-то и стал раскрывать настоящие таланты детей. Например, одна из девочек в группе Мариетт прибегала к фантастичному изображению действительности – она часто использовала более яркие цвета, чем встречались в природе, гиперболизировала и приукрашивала реальность. Мариетт это, откровенно говоря, раздражало, и она считала, что это происходит из-за недостатка опыта, из-за неумения подбирать оттенки. Учитель же это только поощрял. Уже на старших курсах, когда девочка усовершенствовала свою технику, Мариетт осознала свою ошибку и поняла, что это делалось нарочно, а не из-за недостатка навыков.

Так же, как и в случае с той одногруппницей, учитель поощрял увлечение импрессионизмом самой Мариетт.

Далеко не сразу она по-настоящему поняла главное правило импрессионистов – сохранять первое впечатление. Она писала работы долго и часто теряла флер первых секунд. Иногда измучивала холст настолько, что на него и без слез нельзя было взглянуть, но она видела, что идет к удовлетворяющему результату.

Городок располагался недалеко от деревни Живерни, в которой жил и писал Клод Моне. Она была знаменита волшебными пейзажами, будто вышедшими из-под его кисти, а также озером и прудом с теми самыми кувшинкам, что попали на полотно мастера.

Волшебство распространялось будто бы не на одну эту деревню. Пейзажи в их городе не уступали Живерни. Хотя, когда они с экскурсией ездили туда на выставку, Мариетт покрылась мурашками от вида одних только кувшинок и безоговорочно решила, будто она – прямой потомок Клода Моне и это его воспоминания плещутся в ее юной душе.

В городе Мариетт даже создали школу в честь Клода Моне и его кувшинок, поэтому выходить с этюдниками весной в подернутые молодой свежестью сады было делом абсолютно привычным.

На чистом воздухе не так сильно пахло маслом, и Мариетт обожала это время.

Кувшинки она писала мастихином.

Солнце палило так, что без кепки на озеро ее не отпускали. Когда пленэр подошел к концу, Мариетт поняла, что ее работы вышли слишком наивными для того, чтобы отправлять их на выставку. Они были выполнены в духе импрессионизма, но на полотна Моне походили мало. Однако ей нравилось стараться, это всегда было очень волнующе, даже больше, чем игра в прятки или чтение книг.

* * *

В кафе звучала музыка Фрэнка Синатры, в интерьере преобладали бордовые оттенки.

Лично у меня новогоднее настроение появилось именно в этот день. Хотя до праздника времени еще было очень много, Париж уже понемногу стал одеваться в новогоднюю мишуру. Почти у каждой кафешки на входе появились маленькие, увешанные украшениями елочки.

Париж всегда был многолюдным и слегка сумасшедшим, но именно в последние дни я все чаще и чаще стал замечать праздничную суету и все бо2льшую расслабленность среди студентов. Конечно же, не остались незамеченными изменения и в поведении моих друзей. Скептицизм Фергюса уменьшился, хотя, как я узнал позже, он не любил ни Новый год, ни Рождество. В те дни я впервые заметил на Эдит красную помаду, а Ализ стала все чаще распускать волосы и завивать локоны. Последней появилась улыбка Лиама – будто бы на его лице проступало осознание того, что всем нашлось занятие и теперь его наконец-то оставят в покое.

Черновой вариант доклада, как и должно, был представлен Жану Боррелю до праздника. Оставалось закрыть пару промежуточных предметов, таких как история, черчение и языки, а сдача проектов откладывалась на конец сессии, то есть на период после праздников.

Эдит все больше времени стала проводить себе в удовольствие, так как за большинство предметов была спокойна. Она возобновила свои походы на танцы и занялась предпраздничным шопингом – гуляла или одна, или с Ализ.

Фергюсу, напротив, нужно было доделать по меньшей мере пять работ по черчению, так как учитель их так и не зачел. Иногда я удивлялся, как ему удалось поступить в университет такого уровня. В общем и целом он постепенно разгребал свои долги, хотя в течение семестра именно он постоянно подгонял нас, мол, чтобы мы побыстрее закрыли всё и приступили к долгожданному отдыху, а сам теперь делал все в последний момент.

Конечно, временами он выбирался из своей норки, чтобы посетить парочку местечек вместе с нами. В такие моменты он усердно пытался скрыть наличие мешков под глазами или то, насколько он пропах кофе.

– Я наконец-то могу дочитать то, что накопилось на полках, – с довольным видом заметил он, пока мы все ждали нашего обеда.

Тогда и появилась та загадочная улыбка на губах Лиама.

– Ты что это улыбаешься? – удивился Фергюс, поставив локти на стол, и, прищурившись, наклонился вперед.

Он устроился напротив Лиама, наверное, для того, чтобы читать все его эмоции. Девушки расселись по обе стороны от Фергюса, а я по стечению обстоятельств оказался рядом с Лиамом.

Лицо Эдит засияло при виде его улыбки, наверное, она понимала, насколько хорошо Лиам сейчас себя чувствует. Только она знала, чем занимается Лиам, когда у него нет никаких дел. Может, он просто лежит и смотрит в стену, наслаждаясь тем, что его все оставили в покое, слушая тиканье часов и наблюдая за движением солнечных лучей по комнате, а может, он всегда находит себе занятие и никогда не отдыхает. Об этом я мог только догадываться.

Лиам ничего не ответил Фергюсу, только пожал плечами и продолжил поглядывать в ту сторону, откуда нам должны были принести еду.

Местечко, которое мы выбрали, пользовалось популярностью из-за доступных цен и выгодного расположения. В воздухе пахло выпечкой и жареным мясом. Большинство посетителей были студентами. Тут и там звучала французская речь, иногда не слишком идеальная – не хотелось бы хвалиться, но мне думалось, что по части французского я хорош.

Удивительным образом мы всегда оказывались в местах, где мне еда была более-менее по карману, хотя бо2льшая часть нашей компании могла бы позволить себе такие рестораны, о которых я мог только мечтать.

Музыка затихла, а через мгновение послышались звуки граммофона и началась следующая композиция Фрэнка Синатры. Возможно, Новый год уже завтра, а я заучился и не заметил.

Пока я оглядывался вокруг, принесли горячие напитки. Мы так о них мечтали, пока шли сюда по холоду, что Эдит сразу склонилась над своей чашкой и вдохнула запах нежной пенки, на которой была нарисована рожица снеговика.

Фергюс первым отхлебнул свой жгучий кофе и переключил внимание на Ализ.

– Ну, со всеми нами понятно, а как ты собираешься отмечать Новый год?

Я поперхнулся своим чаем, хотя старался прихлебывать как можно аккуратее. Лиам внимательно оглядел мою позу, выражение лица, а затем как будто понимающе моргнул и посмотрел в сторону Эдит. Она вздернула бровь и улыбнулась ему.

Фергюс и Ализ не заметили этих безмолвных переговоров. Она спокойно глядела на него несколько секунд, затем улыбнулась и, задумчиво хлопнув глазами, перевела взгляд на его пиджак. Фергюс впервые смутился и уставился к себе в чашку.

– Мы с родителями проводим праздники тут, – это было первое, что сказала Ализ за все время разговора.

– А вы где собираетесь проводить праздники? – спросил я, потому что меня ни во что такое не посвящали.

Лично я не надеялся на поездку домой. Родители ясно дали понять, что ждут меня только на летних каникулах. Так что все праздники я должен буду провести в общежитии, и мне становилось грустно от того, что эти две скучные недели пройдут без прогулок с друзьями.

– Я покидаю вас, – радостно заметил Фергюс.

Лиам внимательно посмотрел на Эдит.

– Жан Боррель предложил мне остаться и поработать вместе с ним над диссертацией, а Фергюс уедет, если закроет все свои долги, – сказал он и глянул на того из-под бровей.

– Это угроза? – поинтересовался Фергюс. – Если так волнуешься, можешь помочь мне с некоторыми работами.

– Нет, спасибо, – отказался Лиам.

– Друзьям надо помогать.

Лиам многозначительно промолчал, и поэтому Фергюс стал искать новую жертву.

– Ну а ты, Кензи?

– Я тоже здесь останусь.

Нам принесли еду. Все заказы были разными: например, Лиам предпочел суп, а Ализ – легкий салат.

– Тоже помогать Жану Боррелю? – поинтересовался Фергюс с некоторой завистью.

Я не знал, что ответить, Фергюс умел вгонять людей в краску своими неловкими вопросами, но Лиам спас меня:

– Если понадобится.

Я не понял, когда именно Жан Боррель предложил ему поработать вместе – возможно, после того, как просмотрел черновой вариант доклада.

Сегодня мы впервые оказались у него на паре после нашей поездки. Лиам как будто бы не хотел, чтобы нас слышали посторонние, поэтому дождался, чтобы все остальные наши одногруппники покинули класс. Мы расселись перед учительским столом, за которым расположился ожидающий нас Жан Боррель. Стол его был завален бумагами. Они были поделены на четыре толстые стопки. Все это покоилось на тонкой белой скатерти, которая частично покрывала стол.

Больше всего меня интересовало, что же он хранит в выдвижных ящиках. При любом удобном случае он отодвигался от стола и машинальным движением руки проникал туда, как будто там были архивы с ответами на все наши вопросы.

Сейчас стол был более-менее расчищен и перед Жаном Боррелем лежала идеальная стопка исписанных листов, перевязанная в двух местах. Над ней возвышалась высокая фигура Лиама, принявшего выжидательную позу со сложенными на груди руками.

– Как ваша поездка? – весело начал учитель, поглядывая на меня. На Лиама ему было смотреть тяжело в силу его неудобного местоположения, а на Фергюса он вообще глядел редко. – Смотрю, она была плодотворной, доклад практически готов, – продолжал он.

Лиам только прикрыл глаза.

Профессор оглядел нас всех из-под очков, а затем медленно перевернул первую страничку.

Я заметил список глав, на которые делился доклад.

– Значит, «Роль и значение собора в общей композиции города»? Тема хорошая, – задумчиво сказал преподаватель и, прищурившись, стал бегать глазами по главам. – Вы посещали Руанскую библиотеку? Историческая справка впечатляет.

Лиам промолчал. Видно, он ждал критики, ждал чего-то существенного.

Доклад не устраивал его от и до, и, если говорить начистоту, он вовсе не считал наш проект чем-то достойным. Эта была цензурная, вычищенная версия для Жана Борреля, то, что устроило бы и удовлетворило его.

Жан Боррель остановился примерно на середине стопки и вернул листы в то положение, в каком они были до его вмешательства.

– Пока что все выглядит хорошо, я изучу более подробно и верну с правками. Нужно, чтобы каждый из вас знал тему досконально.

Лиам кивнул и отошел от стола.

– Скажите, что стало причиной смены темы? – спросил он, глядя только на Лиама.

В глазах Жана Борреля мы все как будто не участвовали в подготовке доклада.

Я заметил, как Ализ выжидающе посматривает то на одного, то на другого участника диалога.

– Я пообщался с Фергюсом, – пошутил Лиам недобро и стал собирать свои вещи.

Фергюс улыбнулся Боррелю.

– Он сам выбрал эту тему, профессор.

– Знаю, знаю! – ответил Жан Боррель и погладил верхний лист стопки. – Главное теперь – довести доклад до конца.

Я не понимал, что означал вопрос профессора про смену темы на самом деле, ведь это он навел Лиама на подобные мысли.

После этой встречи все мы даже на некоторое время отдалились друг от друга. Я усердно ходил на пары и старался выполнять те задания, что накопились за последние пару дней. Я хотел делать все постепенно и по возможности в срок, а не торопиться потом в конце семестра, как Фергюс.

По ночам, перед сном, у меня оставался час-другой для того, чтобы дочитать доклад Алена.

Я не совсем понимал, зачем именно мне теперь эти знания, когда доклад практически готов, но все-таки меня не отпускало желание блеснуть умом перед Лиамом.

Недавний сон постоянно всплывал в моем сознании.

Лиам сидел за столом в кабинете с высокими крестовыми сводами и изучал какую-то книгу. В окне был заметен шпиль Руанского собора, а в комнате горел яркий камин. В один момент его брови напрягались, в другой лицо озаряло такое умиротворение, что и мне хотелось почитать ту книгу, которую он держит в руках. Он долго сидел так, временами отвлекаясь на что-то, что мне было неведомо. Возможно, он, как это бывает, слышал разного рода звуки, которые настигают человека, когда он остается один в комнате. Временами с улицы раздавались крики птиц или голоса людей, завывание ветра и другие мелодии ночного мира.

Наконец-то его оставили наедине со своими мыслями, но во всей его фигуре, согнувшейся над столом, было заметно, что он не удовлетворен до конца. Что-то изводило его, и, судя по всему, источником была книга, буквы, бегущие перед глазами.

Внезапно его внимание привлекло что-то в камине. Он неторопливо закрыл фолиант, затем медленно направился к источнику звука. Левой рукой он оперся на каменную кладку стены и заглянул в огонь. Треск поленьев не мог издавать такого звука – слишком тихий для того, что он слышал. Наверное, показалось. Лиам развернулся спиной к пылающему огню.

Возможно, он и тогда найдет, на что отвлечься, когда в мире, помимо него, не останется ничего.

Я проснулся.

Сна удавалось урвать по четыре часа в сутки. Помимо Лиама в кабинете виделось всякое. Однажды, за неделю до экзамена, приснилось, что я наступил на змею, а она за это укусила меня. Уже и не помню, какие события последовали за этим. Моя удача, что я запоминал то, что касалось моего окружения. А то, с какой периодичностью мне тогда снились странные сны, – это отдельный разговор. Иногда я просыпался посреди ночи и тут же пытался вспомнить количество колонн, на которые опирались готические своды.

Все вокруг пропиталось Руанским собором, даже мое подсознание.