Мариетт завораживали прерафаэлиты. Их полотна отражали ее мировоззрение, а в мире мало что ему соответствовало.

Родилась она в небольшом, густо заросшем городке, недалеко от деревни Живерни. В юном возрасте она еще не знала об импрессионистах и не подозревала, что видит мир на их манер. Тогда ее еще не интересовала вся эта живопись, куда больше ее влекла библиотека, а вернее – большой стеллаж, тонущий в лучах солнечного света. Все книги находились за стеклом и были недоступны ей в таком юном возрасте. Возможно, она была необычным ребенком, но ей всегда было грустно от того, что многое для нее пока недоступно. В частности, ее интересовала эта неприкосновенная солнечная коллекция за стеклом. Еще она часто думала о школе и с трепетом ждала, когда можно будет туда отправиться.

А пока бо2льшую часть времени она проводила дома или в саду.

В детстве Мариетт любила многое, а что она не любила, то ее завораживало.

Она любила солнечные лучи и щуриться, когда солнце целовало ее глаза, любила сад, любила большие кустарники и поросшие мхом кирпичные стены. Безумно любила утро, ко дню относилась терпимо, а вот от ночи ее всегда пробирало мурашками. Весь день был похож на цикл жизни. К полудню, когда солнце начинало медленно клониться к горизонту, так и считывалось неумолимое увядание дня. Вечером всегда портилось настроение, возможно, еще и потому, что мама гнала с улицы домой, а затем укладывала спать. Ночи она боялась, как и ночного легкого ветерка, что всегда приносил с собой мурашки. Ночью нужно было ложиться спать, а под кроватью жили тени, от этого становилось не по себе.

С утра все начиналось сначала, и природа радовалась вместе с Мариетт.

Она любила утренние лужицы в трещинах дорожек и покрытые росой небольшие ростки сорняков. Ей нравилось назло всем прыгать в эти маленькие лужицы и создавать брызги.

Мариетт любила свою лейку с изображением земляники, ей нравилось поливать из нее мелких букашек. Она любила, что в их саду так много разных насекомых, которые постоянно хотели с ней подружиться. Любила утренние лучи, пробивающиеся через кроны деревьев, зеленые и белые оттенки во всем, кору деревьев и ощущения, когда гладишь ее. Любила кольца на пеньках и вязкий сок смолы, который особенно завораживал.

Она любила росу и сырую траву, паутинки, сплетенные паучками, любила перебегать от тени к тени и свои испачканные носочки, когда на них налипает трава.

Она боялась темноты, ночной прохлады, света фонарей и летающих у них мошек. Ночью из-за темного неба и огромной россыпи звезд создавалось ощущение, что наша планета не одна и мы не одни.

Она ненавидела сидеть на полу и уже не помнила почему.

Ей нравилось мечтать о том, что лес слушает ее и что вся его магия подчиняется ей.

Она любила вслушиваться, впитывать его энергию, любила деревья, чем раскидистее, тем лучше.

Она любила плести из бисера и рисовать. С самого раннего детства она понимала, что когда грустно, нужно пойти и поиграть, либо порисовать, либо погулять, и тогда станет лучше.

Так она стала маленькой королевой листвы, деревьев, ручейков.

Она знала, что как только сядет рисовать, все мысли уйдут.

Ей нравилось наблюдать, как капельки акварели случайно падают на травку.

И сколько себя помнила, она все время думала о том, когда же можно будет прочесть те книги на полках, или когда она научится рисовать лучше, или когда она достигнет того возраста, в котором можно будет отправиться в школу. Она всегда жила завтрашним днем.

Мариетт нравилось находиться в больших компаниях. Она любила дружить с мальчиками, поэтому большинство ее знакомых были мужского пола. Ей казалось, что дружба с ними чище и искреннее, а вот с девочками ей не повезло. Когда ей было около четырех, ее единственная на тот момент подруга начала просить земляничные пирожки, что приготовила мама Мариетт. Мариетт не была жадной, но ей не нравилось делиться тем, что она могла бы отдать без частых упрашиваний и жалоб со стороны других. С того дня просьб стало больше: подруга с помощью шантажа и угроз пожаловаться на Мариетт взрослым отбирала кукол, конфеты. Мариетт уже и не помнила, за что, настолько это было незначительно и глупо, но с тех пор к девочкам относилась с осторожностью.

Эта ситуация не повлияла на ее любовь к прогулкам и нелюбовь к тем моментам, когда ее звали домой ужинать. И даже во время еды она постоянно мыслями возвращалась к друзьям, которых пришлось оставить на улице. Она сидела, набивала рот кашей и размышляла: что они делают там без нее?

Однажды Мариетт пришла в голову идея построить домик на дереве. Большинство друзей-мальчиков поддержали ее, и начались долгие сборы материалов и упрашивания отцов помочь с этой непростой задачей. Когда домик был построен, Мариетт передумала туда лезть. Ей вдруг показалось это все ужасно глупым.

Она быстро привыкла к тому, что стоит ей задать направление движения – и все побегут за ней, словно она была лидером и душой компании. И потому именно она часто придумывала то, во что они будут играть завтра.

* * *

– Так что вам удалось найти в библиотеке? Нашли план церкви? – поинтересовался я.

Я тогда не особо был посвящен во все детали, поэтому решил уточнить.

– Да, нашли.

Все ждали, когда Лиам дополнит сказанное, но он молчал.

– И на этом все, – добавил за него Фергюс.

– К сожалению, да, никакой информации о самой церкви и о хранящемся в ней камне, – согласился Лиам.

– А план в итоге чем должен был нам помочь? – искренне не понимал я.

– Церковь, согласно плану, располагалась в северо-западной части современного собора, – вдохнул Лиам.

– И что нам это дает? – съязвил Фергюс. – То, что вся северная часть собора – это общедоступное место, где все просматривается и где нет никакого секрета?

– Около западной апсиды есть лестница, она может вести в крипту, которая осталась после старой церкви, – нашелся Лиам.

– Да, только туда мы не имеем доступа, – развел руками Фергюс.

Эдит вздохнула и перевела взгляд в окошко. Всем своим видом она показывала, что не хочет принимать участие в этом споре.

– И с пресвитером не удалось поговорить, – устало вздохнул Лиам.

Да действительно, пресвитер оказался в отъезде, так что это стало самой грустной частью путешествия для Лиама.

– Бесполезный труд – основа духовного развития, – проворчал Фергюс, поглядывая в окно. Его было видно в зеркало заднего вида, он выглядывал из-за левого плеча Лиама.

Пока Лиам не уселся за руль, он сохранял напряженное молчание, но стоило нам отправиться в дорогу, как из Фергюса полился нескончаемый поток упреков. Эдит только и делала, что периодически бросала на него осуждающие взгляды.

– Человек всегда к чему-то стремится – это показатель амбиций, жизни, эмоций, наконец! – сказала она Фергюсу, не глядя на него.

– Естественно, это так, но нужно понимать, ради чего ты это делаешь на самом деле и какой результат хочешь получить. – Правой рукой он играл с коробкой спичек незнакомой мне иностранной фирмы с изображением ястреба. – Хотя бы затем, чтобы потом не разочароваться.

– Почему, по-твоему, разочарование – это плохо? По крайней мере, оно стоит того, чтобы не сидеть сложа руки, – чуть громче, чем прежде, произнесла Эдит.

Фергюс с умным видом развернул упаковку мятной конфетки, а затем закинул ее в рот.

– Я вот, по-твоему, сижу сложа руки? – поинтересовался он с некоторой насмешкой.

– По-моему, ты пока мало что сделал, только вечно лезешь со своей критикой.

– Я критикую? – удивился Фергюс и напустил на себя такой оскорбленный вид, что мне и вправду стало его жаль.

– Что я могу сделать для того, чтобы ты замолчал? – наконец не выдержал Лиам.

Ситуация принимала опасный поворот.

На улице начался сильный дождь, и Лиаму пришлось включить дворники, чтобы видеть дорогу.

– «Ему немножко лучше бы жилось, когда б ему владеть не довелось»[30], – начал как ни в чем не бывало Фергюс.

– Опять цитируешь дьявола? – спросил Лиам.

– Я могу цитировать что угодно и кого угодно, но не скажу ничего нового, а вот ты можешь узреть истину, но тебе проще искать материальное.

Казалось, он обращается ко мне, потому что я ровным счетом ничего не понимал.

– И в чем истина? – поинтересовался Лиам.

Эдит следила за дворниками, которые боролись с потоками небесных слез. Париж встречал нас дождем.

Фергюс пристально уставился в окно, храня молчание.

– Ты хочешь повторения вчерашнего? – продолжал Лиам.

– Всегда у тебя одни крайности.

Эдит потянулась к бардачку, но осеклась.

– Ваша беседа подобна Уроборосу[31], – сказала она.

– Вот и думай – эти разговоры ровно ничего не стоят, они должны протекать у тебя в голове, – усмехнулся Фергюс.

– Мне их там и так хватает, – спокойно ответил ему Лиам.

Фергюс мрачно хмыкнул.

Я поглядывал в окно, стараясь оставаться простым слушателем. Стихия, бушевавшая вне нашего маленького мирка, не позволяла разглядеть что-либо дальше вытянутой руки.

– Мы могли бы сдать доклад первыми и просто отдыхать целый месяц, вплоть до сдачи, но мы ищем какие-то камни, – после некоторого раздумья заметил Фергюс.

– Не всем же делать выбор в пользу лени, – улыбнулась Эдит.

– Дорогая моя, ты сама этим грешишь, только вместо безделья у тебя более полезные занятия. В этом твой однозначный плюс.

Эдит достала из бардачка маленькое зеркальце с изображением ягод земляники. Она хмуро уставилась в него и стала стирать что-то в уголках губ.

Все замолчали, обдумывая каждый свое, а я – то, о чем сейчас мог думать каждый.

Первым собрался Лиам. Он заерзал на водительском сиденье, а затем выпрямил спину.

– Сегодня ночью я набросаю доклад, который устроит всех, а послезавтра он будет лежать на столе у Жана Борреля.

Я перехватил его взгляд в зеркале заднего вида и молча моргнул, чтобы хоть как-то поддержать.

Все остальные сохраняли молчание.

Эдит стала постепенно расслабляться. Иногда она бросала полуулыбки Лиаму, а тот отвечал ей внимательным взглядом. Я подумал, что она, должно быть, выучила его язык молчания, только чтобы не нарушать его любимую тишину.

– Значит, встреча у Марии дель Фьоре отменяется? – с обидой поинтересовался Фергюс спустя несколько секунд.

– С чего бы? – холодно бросил ему Лиам.

– Ну вы же обиделись на меня.

Салоном завладела тишина.

– Что за встреча? – вдруг ляпнул я.

– Фергюс придумал, что мы должны встретиться через тридцать лет, ровно двенадцатого мая, на лавочке возле Санта Марии дель Фьоре, даже если мы все разъедемся, создадим свои семьи и не будем общаться. Согласился даже Лиам, – спокойно объяснила Эдит.

Я нахмурился и пробежался взглядом по каждому из них. Это было так романтично, так не похоже на Фергюса и одновременно так в его стиле, что я был готов сделать ему комплимент, но он отвернулся к окну, будто бы всего этого стеснялся.

Около него на кожаном сиденье лежал потрепанный томик Гюго, которым он опять пренебрег, а поверх него – скомканная этикетка от мятной конфетки.

Я вернулся взглядом к Лиаму.

Наверное, вести автомобиль намного тяжелее, когда вот так льет дождь. Я не был специалистом, поэтому не мог утверждать, но водитель сохранял спокойствие.

– Ты тоже можешь прийти, – предложил Лиам, не сводя внимательного взгляда с дороги.

Целых два дня нам понадобилось, чтобы отдохнуть друг от друга. Мы встречались только на некоторых парах и перебрасывались буквально парой словечек, прежде чем разойтись по домам. Я и не думал, что они могут уставать друг от друга, но я сам, в общем-то, и не устал. Комната в общежитии – вот что меня волновало больше всего. Она встретила меня таким холодом и одиночеством, что мне понадобилось около недели, чтобы привыкнуть к тому, что я снова жил один.

Тем не менее черновой вариант доклада лежал на столе Жана Борреля в означенный Лиамом день. Оформлением, как мы узнали позже, занималась Ализ.

Лиам доверил ей это поручение, не сказав нам, но никто не сомневался, что она выполнит эту работу лучше каждого из нас – с ее-то художественными способностями и ответственным подходом.

Удивительно, как Лиам уже тогда понимал, что ее нельзя оставлять без работы слишком долго.

Вернувшись даже быстрее, чем ожидалось, я заметил в Ализ перемену. Общалась она мягче и дружелюбнее, и все в ее поведении дало мне понять, что в глубине души она бы очень хотела отправиться с нами. Видимо, это заметил не только я, потому что то, как дружелюбна Эдит стала по отношению к ней, не могло не удивлять, хотя она и утверждала, что они с Ализ давно дружили.

Как я узнал позднее, почти каждый из нас решил, что ни в коем случае нельзя оставлять ее за бортом, но действовать начал только Фергюс.