Они заставляли внутренний голос звучать слишком громко, возводили присущие человеку качества в непомерную степень. Люди становились настолько самими собой, что не могли этого вынести.

Эдит заявила, что отправляется в душ первой. Поэтому нам ничего не оставалось, кроме как занять кухню и ждать своей очереди, параллельно наблюдая за «готовкой» Фергюса.

– Это несправедливо! – заявил тот, ставя тарелку с вымытым виноградом перед нами.

Минуту назад он одну за одной промывал виноградины под проточной водой. Казалось, что от такого зрелища у меня пропал всякий аппетит, а Лиам, напротив, сразу же потянулся к полной тарелке.

– Все справедливо. Мы разделили обязанности так, чтобы каждый был при деле, – ответил ему заметно повеселевший Лиам. Я не знал, что послужило причиной смены его настроения.

Разглядывая широкие деревянные ставни окон, что занимали огромную часть стены, я раздумывал о том, как бы после ужина побыстрее спровадить Фергюса подальше. Мне было крайне любопытно обсудить с Лиамом волновавшие его темы, пока у того имелось на это желание.

– Справедливости не существует, – серьезно заметил Фергюс. Теперь он принялся за овощи. Один за другим они оказывались на разделочной доске.

– Она заключается в закономерном распределении обязанностей, – заметил Лиам.

– Тогда за что отвечаешь ты в нашем идеальном обществе?

Небрежно бросив использованное полотенце на стол рядом с собой, Фергюс принялся нарезать огурцы. Я следил за тем, как он дергано водил ножом по доске так, что порой кусочки овощей летели на пол.

– За доклад.

Короткий смешок Фергюса закрыл эту тему.

Звуки льющейся за стенкой воды напоминали о скором отходе ко сну. Я мысленно порадовался этому. Я очень устал, хоть мне и удалось отдохнуть днем. К слову, в этот день я принимал ванну последним.

Сложная природная текстура деревянного гарнитура, босые ноги Фергюса на светлой плитке, покачивающиеся бежевые шторки на арочных окнах, запахи свежих овощей – все это навевало на мысли о летних вечерах. Возможно, моя жизнь так прикипела к университетским кампусам, что любой побег оттуда ощущался странным делом и воспринимался как отдых, который обычно случался у меня только летом.

Звук воды, видимо, и Фергюса заставил пуститься в новые размышления.

– А вы ведь без пяти минут муж и жена.

Я моргнул, будто стряхивая с себя задумчивое наваждение, и посмотрел на Лиама.

Он лишь молча откинулся на стуле. Уже не первый раз я становился свидетелем того, какое влияние на него оказывает вечерняя домашняя атмосфера. В приглушенном освещении лицо Лиама наконец казалось расслабленным.

– Ты так себе и представлял совместный быт?

– Ты о чем? – лениво поинтересовался Лиам и снова принялся за виноград.

– Ты задумывался, например, о том, в каком городе будет жить твоя семья? Какой породы у вас будет собака? Каким будет ваш дом?

Лиам бросил быстрый взгляд в сторону ванны, как будто именно там скрывались все его ответы.

Журчание воды словно подводило к какой-то кульминации, пело в унисон мыслям о лете. Все молчали и прислушивались к этому волшебному морскому прибою, где волны вздымались и оказывались на берегу играющей пеной.

Из-за повисшей тишины, из-за мыслей о море или, возможно, из-за вопроса о собаке я не удержался от комментария:

– Я мечтал жить на побережье и чтобы у меня был щенок корги.

Фергюс и Лиам оба удивленно уставились на меня, но если первый смотрел с интересом, то эмоции второго оставались для меня загадкой.

Вода в ванной резко стихла.

– Ты и сейчас этого хочешь? – спросил Фергюс, и его губы растянулись в насмешливой улыбке. Рука с ножом зависла в воздухе.

– Не знаю, – искренне ответил я. – Щенка – да.

Фергюс издал звук, чем-то похожий на жалобный смешок, и продолжил нарезать овощи.

– Вот это правильно, поэтому он мне и нравится больше всех вас.

Лиама это нисколько не удивило. Он опять задумался о своем, глядя сквозь меня.

Как оказалось, размышления Фергюса не имели продолжения, а через несколько мгновений из ванной выплыла посвежевшая после душа Эдит. Как будто прибыв вместе с ней, меня нежно обдал ветер, проникший в приоткрытую форточку. Девушка была одета в светлое домашнее платье, по форме напоминающее лилию. Летящая юбка плавно расширялась книзу, напоминая нежные лепестки цветка, а волосы, еще не до конца просохшие, падали на плечи аккуратными кудрями.

Эдит включила свет в общей комнате. Приблизившись к столу, она схватила виноградину и, задумчиво разглядывая нас, заулыбалась. Она смотрела внимательно, откровенно, в ее глазах отражалось такое тепло, что я, пожалуй, был готов поверить, что у нас и правда наступили каникулы.

Эдит под пристальным взглядом Лиама подошла к затихшему Фергюсу, а затем вдруг обняла его со спины так, что он покачнулся, кое-как выпрямился и застыл на месте.

– Я вас очень люблю, – тихо призналась она.

Мне ничего не оставалось, как вытаращить глаза. Лиам же продолжал сохранять спокойствие, оставаясь в той же позе, как будто он наблюдал нечто совершенно обыденное.

Эдит обнимала Фергюса так крепко, как будто он вот-вот должен был исчезнуть.

Фергюс так и замер.

– Ну хватит этих нежностей, – после некоторого молчания заметил он, аккуратно отталкивая девушку. – Это душ на тебя так влияет?

Эдит, все еще улыбаясь, уселась справа от Лиама и оглядела всех нас. Больше она никак не комментировала произошедшее, как и все мы, но этот момент въелся в память навсегда.

На столе перед нами Фергюс поставил сначала легкий салат, затем нарезанный сыр и оливки. В последнюю очередь он выложил на тарелочку сладкую выпечку – в общем, все то, что, очевидно, выбрала для нас Эдит. Мы решили не поручать Фергюсу приготовление сложных блюд, поэтому остановились на легком варианте ужина.

Трапеза прошла тише, чем я ожидал. Сказанное Эдит пролетело у всех, кроме меня, мимо ушей. Видимо, они привыкли к таким признаниям.

Половину времени Фергюс рассказывал о книге, которую взял в поездку. Сейчас я не припомню точно, что это была за книга, но, кажется, что-то написанное Гюго. Помню, что о прочитанном он отзывался положительно. Я сразу заметил, что, если бы Эдит не поддержала его рассказ с самого начала, он бы вряд ли его продолжил. Лиам просто молча кивал.

Возможно, он не был готов делиться на ночь глядя со мной своими домыслами, но я все еще надеялся на разговор и не переставал думать об этом. Да что уж там, я бы пообщался с Лиамом на любую тему, если бы тому этого захотелось.

Ужин закончился. Эдит помыла посуду и направилась в сторону спальни. Через несколько минут за ней последовал и Лиам.

Я остался с Фергюсом. Мне безумно хотелось отправиться в свою комнату, чтобы дождаться его ухода, а затем остаться с Лиамом наедине. Признаюсь, мысли у меня тогда были крайне изворотливые. Мною полностью завладел живой трепет. Чувство это до сих пор оживает в моей душе, когда я вспоминаю об этом, и мне ни капельки не стыдно. Фергюс курил, высунувшись в открытое окно. На нем была темная водолазка, и его фигура на фоне ночного Руана выглядела весьма нуарно[27].

Если бы я был художником, я бы нарисовал портрет Фергюса. Нос с легкой горбинкой, непослушные кудри, сигарета в зубах – этот образ идеально подходил для рисунка углем.

Руан на фоне тоже был будто изображен углем, как и черепица на кровле близлежащего дома, редкие фонари и завихрения облаков в ночном небе. Все такое темное, тусклое, будто одно неловкое движение легко могло стереть с трепетом выполненный рисунок ночного города.

– Ты простой, и это прекрасно, – отметил вдруг Фергюс, качнув в мою сторону головой. Кудри качнулись в такт этому движению.

– В смысле?

– Это твое желание с псом да и все мироощущение в целом, – он ехидно улыбнулся. – В общем, действуешь ты правильно.

Я искренне пожал плечами, и он продолжил:

– Иногда я думаю, что у тебя нет никакой оценки для всех нас.

Я вопросительно поглядел на него. Налетел сильный ветер, и я перевел свой взгляд на окно. Интересно, заболеет ли Фергюс? Он тут же резко захлопнул окно, а я часто заморгал.

– В смысле, оценки? – уточнил я.

– Ты, кажется, правда не осуждаешь никого.

Я пожал плечами.

– Молча сидишь и просто наблюдаешь.

– А что говорить?

Фергюс обошел стол с другой стороны и оказался ровно в круге света. Его лицо оказалось затемнено, а завитушки кудрей заливали падающие лучи.

– Правильно, главное – не осуждать Лиама.

После некоторой паузы Фергюс весело отсалютовал мне.

– Доброй ночи, – сказал он и, усмехнувшись, скрылся за дверью.

После этого мне ничего не оставалось, кроме как отправиться в свою комнату. Я слышал, как кто-то направляется в душ и выходит обратно. Я решил, что отправлюсь туда последним.

Я уже знал, чем развлеку себя. Время еще было детское, а благодаря дневному сну я совсем не чувствовал усталости. Достав тетрадь Алена, я прилег и зажег лампу на прикроватной тумбочке.

Бумага в ней за пару лет приобрела легкий желтоватый оттенок. Я ощупал первую страницу большим и указательным пальцами, а затем перелистнул ее.

В древний соборный комплекс входило два храма: посвященный Деве Марии и святому Стефану.

Я мысленно отметил этот факт.

В 841 викинги разрушили обе церкви. Было принято решение не восстанавливать утраченные соборы.

От дальнейшей романской постройки осталась лишь крипта.

Эта часть мне была хорошо известна, поэтому я быстро пробежал взглядом, дойдя до истории, связанной с нынешней реконструкцией.

Первоначально готический собор имел три портала, но два из них были сильно разрушены в XVI веке. До наших дней сохранился единственный портал с северной стороны, посвященный Иоанну Богослову.

Не нужно было быть гением, чтобы понять, чем Ален отличался от Лиама. Все заметки Алена были сделаны аккуратным почерком, но не содержали в себе ничего животрепещущего. В голове возникли рисунки Лиама: живая линия бороздила бумагу. Она была продолжением его мысли, его желаний.

Далее шло перечисление памятников известных людей, находившихся в кафедральном соборе: Ричард Львиное Сердце, король Генрих, епископ Амбуаз и так далее по списку.

В часовне Девы Марии находится главная икона собора.

Я резко остановился.

Был ли там Лиам? Эта информация мне показалась крайне важной, и я попытался отложить ее в памяти.

Хотя было бы странно, если бы Лиам всего этого не знал. Я чувствовал себя не в своей тарелке, мне казалось, что все, что бы я ни захотел предоставить Лиаму, уже изучено им вдоль и поперек.

В соборе располагается барельеф, увековечивший память о строительстве собора, а также статуя Руанской Богородицы, спасшая город от чумы в начале XVII века.

* * *

Жан Пьер смотрел на два гипсовых пальца, поднятых вверх, на вылепленные глазницы.

– Можно попросить вас кое о чем? – скромно воззвал Жан Пьер к святым. Он не знал, кому молиться и по какой причине обращаются к тому или иному святому. Ему было стыдно просить о таком у них, но матушка говорила, что обращаться к ним нужно лишь в крайнем случае.

Его случай был таким. Он не сомневался.

Безмолвные обитатели собора смотрели ровно перед собой.

Жан Пьер водил смычком по струнам, а в голове подбирал подходящие слова.

– Если можно, я бы хотел играть один на этой площади.

В секунду, как он об этом подумал, просьба показалась ему эгоистичной. Он попытался оправдаться:

– Я бы хотел, чтобы вы наслаждались моей игрой и ей никто не мешал, а еще я хотел бы зрителей, которые приносят деньги.

Ему показалось, что он обращается слишком грубо и что такое святые точно не выполнят.

– Пожалуйста, – добавил он скромно.

Собор молча смотрел на него без жалости и эмоций. Его фасад был подобен надвигающейся волне.

– Тогда бы я был абсолютно счастлив, и тот старик тоже, он мог бы играть в более удобном месте.

Он врал и себе, и собору – более выгодного места в этом городе не найти.

Может, они сжалятся?

Не прошло и минуты, как один из прохожих двинулся в его сторону.

Глаза Жану Пьера загорелись, мурашки побежали по касавшимся скрипки рукам, он бросил взгляд в сторону собора.

Ни капли эмоций, только каменная пена.

Прохожий тем временем приблизился настолько, что мальчик мог разглядеть его лицо. Вот сейчас он бросит монету, и старик позади него удивится. Он-то точно не ожидает такого поворота событий! Он-то не мог и подумать, что такой, как Жан Пьер, обыграет его!

Незнакомец оставил десять сантимов. Это были небольшие деньги, но для Жана Пьера они значили много, так как он уверился в том, что они пришли к нему благодаря собору. Тот факт, что он обыграл старика, его ничем не порадовал. Он понял, что это был мимолетный, юношеский эгоизм. И собор простил его даже за такой мелочный порыв.

* * *

Раздался стук в дверь. Я дернул ручку шкафчика и бросил туда тетрадь Алена, а затем быстро направился к двери.

Мы расположились на кухне.

Через пару минут передо мной стояла кружка с горячим чаем. Лиам аккуратно, стараясь не создавать шума, выдвинул стул и устроился напротив меня.

Передо мной покоилась его тетрадь.

Мне не верилось в то, что наш разговор состоялся, но раз Лиам сам пришел ко мне, значит, для него это было крайне важно.

– Ты хотел знать мои мысли, – утвердительно начал он, распахнув тетрадь на странице про Руанскую Богоматерь.

Передо мной предстали различные выписки из истории и даже пара зарисовок.

– Ты знал, что на месте собора раньше был храм Девы Марии? – прошептал я в ответ.

По лицу Лиама стало понятно, что он сейчас абсолютно собран, как будто готовый представлять свой доклад Жану Боррелю.

Он мрачно посмотрел на меня. Брови его дрогнули.

– Сперва я.

Мой кивок стал началом его рассказа.

– Я изучил три источника, два из которых добыл Фергюс у своих родителей в личной библиотеке. Последний из них даже подтвердил его отец, который имеет доступ к таким историческим архивам, о которых я и помыслить не мог.

Он бросил внимательный взгляд в сторону двери.

– Он не может говорить на многие темы, но этот источник подтвердил. Это единственное, что мне не нравится во всей этой истории.

Я и не заметил, как челюсть моя напряглась, а брови свелись к переносице. Теперь я глядел на Лиама недоверчиво. Это могло стать непоправимой ошибкой, но того уже было не остановить.

– В двух этих источниках говорится, что чаша Грааля неразрывно связана с фигурой Богоматери. Не спрашивай как, это даже отец Фергюса с трудом может объяснить. Главное – это то, что Грааль находится в одном из соборов Богоматери.

– Почему именно в Руанском? – вдруг вырвалось у меня.

Какой бы трепет я ни испытывал к Лиаму, того почти детского разочарования я не смогу передать словами. Это чувство ты испытываешь, когда многоуважаемый профессор, у которого ты учился долгие годы и который внушил тебе важные философские идеи, вдруг разочаровывает тебя.

В общем и целом я испытал нечто похожее на стыд. Стыд за Лиама. Его бы страсть да в благое дело…

Я знал, что его интересует эта тема, но чтобы он вот так всерьез решил найти Грааль… Даже мне, человеку наивных взглядов, казалось это сказкой.

И я бы не хотел казаться таким уж категоричным, но в тот день идеал Лиама в моей голове пошел трещинами.

– Что именно рассказал тебе отец Фергюса и что именно тебя настораживает? – решил уточнить я.

Лиам задумался.

– В девятьсот восемьдесят шестом году некий человек, который подписался просто как Н., привез из Англии и сохранил от чужих глаз камень. Настораживает меня то, что отец Фергюса вообще нашел такой древний источник и решил рассказать нам с Фергюсом об этом. Спрашивается, зачем он это сделал и почему нельзя было точнее назвать книгу или свиток, из которого он это узнал? Откуда он, с какого языка переведен, не знаю, где полный текст, в конце концов?

– Вы ведь не сможете использовать это в докладе, тогда какой смысл? Точнее, мы не сможем использовать. – Я почему-то вечно забывал, что мы все вместе делаем работу.

– Без конкретных источников – да, но, может, он хотел, чтобы мы нашли побольше информации? А может, остальная часть текста повреждена или утеряна или что-нибудь типа того?

«Типа того», – пронеслось у меня в мыслях.

– Раз это девятьсот восемьдесят шестой год, значит, Руанский собор еще не построили, – вспомнил я.

– Да, тогда был еще храм Девы Марии, – твердо ответил Лиам. – Я скажу больше, это не года тамплиеров, так что автор может быть кем угодно.

– Может, Фергюс или его отец пошутили, чтобы мистифицировать.

– Зачем им это?

– Ну, Фергюсу понятно зачем, – ответил я, но вдруг резко опомнился и нахмурился.

Лиам внимательно изучил мое лицо.

– Я допускаю это, но даже если так, нужно проверить информацию о первом храме. Где именно он располагался, что о нем писали.

– Не думаешь ли ты, что не получится найти больше того, что нашел отец Фергюса? Может, написать ему напрямую и попросить прислать более точную информацию, чтобы использовать в докладе хотя бы эти крохи, а заодно уточнить, не пошутил ли он?

– Я напишу позже. Есть у меня одна мысль, как это лучше всего сделать, не хочу просто так отвлекать человека.

– Я совсем забыл, – вдруг вспомнил я. – А при чем тут камень, если ты ищешь…

– Чашу? – улыбнулся Лиам.

– Ну, я не знаю, что ты ищешь, но при чем тут камень?

– Я не знаю, но сам факт того, что его привезли сюда… Я думал об Иосифе Аримафейском[28]. По легендам, он основал аббатство в Гластонбери и мог отвести туда Грааль.

В голове моей плыло, я даже стал забываться.

– Это в Англии, понимаешь? – уточнил Лиам, и я кивнул. – А камень этот Н. привез из Англии. Помимо всего сказанного у меня есть кое-какие размышления по этому поводу, скорее ощущения, но я в любом случае не смогу передать тебе свои мысли. Наверное, так задумано специально, но когда я начинаю обличать все в слова, мне кажется, что это ерунда. Я могу рассказать лишь поверхностно. Поэтому я не объясняю это должным образом никому из вас.

Видимо, Лиам увидел на моем лице непонимание, а может, и осуждение, потому он остановился и отпил чая.

Мне не верилось, что передо мной Лиам. Даже его внешность будто изменилась после его рассказа.

Я медленно вздохнул и подумал, что обязан копнуть глубже и разобраться.

– Почему тебя это так интересует? – спокойно задал вопрос я.

Это логичный вопрос, учитывая то, что мы все были уверены в его страсти к архитектуре. Получается, его интересовала совсем не каменная кладка.

– Впервые я это почувствовал, когда рисовал в детстве. Слова только убивают смысл, который я пытаюсь передать, – он внимательно вгляделся в меня. – Это ощущение, как будто бы ты жил всю жизнь в маленькой квартире, в маленьком городе, на маленькой планете и знал все это время дай бог одну свою комнату, а с этого момента ты видишь огромное пространство вокруг себя. Не просто ближайшую улицу, ты чувствуешь, что она гораздо больше, больше, чем вселенная, и самое страшное, что ты не ощущаешь ее границ.

Мои глаза расширились настолько, что Лиам остановился.

– В общем, это ощущение появляется, когда ты занят любимым делом.

Воцарилась тишина. Я должен был что-то ответить?

– Ты испытывал такое? – осторожно поинтересовался он.

Меня передернуло.

– Ну, наверное, у меня не было любимого дела, – нашелся я.

Свет в глазах Лиама тут же исчез, он почти с печалью заглянул в свой бокал, а затем отпил снова.

Теперь он не смотрел на меня, наверное, он наконец осознал, что понимающего слушателя во мне не найдет.

– Когда я ищу информацию для доклада, когда анализирую то, что удалось найти, когда делаю зарисовки, я испытываю все, что описал.

Он резко встал.

– Это терзающее чувство, что ты ничтожно глуп, что никогда не узнаешь того, что не должен знать, но эта возможность приблизиться к истине дорогого стоит. – Лиам замолчал.

Я замер, и внутри вспыхнуло ощущение, как будто последняя частичка пазла встала на место, хотя вся остальная картина все еще была сокрыта туманом. Мне захотелось увидеть ее целиком.

– Думаю, это все, что я хотел рассказать, – сказал Лиам.

– А Фергюс? – вдруг выпалил я в надежде, как будто ответ позволит разогнать туман.

– Фергюс испытывал это на себе, но он, в отличие от меня, не любит это ощущение.

Лиам не дождался от меня ответа и, пожелав доброй ночи, ушел спать.

Он ушел, а мне подумалось, что мы обсудили ничтожно малую часть того, что он знал. Возможно, ему просто нужно было поделиться своими мыслями хоть с кем-то.