Мнения о Роберте, высказанные Петраркой и Боккаччо, важны не только для понимания характера его культуры, но и потому, что они обращают внимание на часто упускаемый из виду масштаб его меценатства. Интенсивность культурного меценатства Роберта и его результаты позволяют более четко увидеть его значение как инструмента власти. Во-первых, на том, что можно назвать наиболее инструментальным уровнем, меценатство Роберта было основой, на которой он построил свою репутацию ученого человека. Дело не только в том, что образованные клиенты короля предполагали или делали вид, что предполагают, что их покровитель обладает аналогичной образованностью, льстя ему в своих посвящениях как «истинному философу» или тому, кто «сиял среди государей мира своими познаниями в медицине». Собирая, читая и используя сочинения своих клиентов, король ставил их эрудицию себе на службу. Во время встреч с иностранными послами он расцвечивал свои речи перед ними сведениями, почерпнутыми из библиотеки. Об этом мы знаем из комментариев, обнаруженных в двух рукописных копиях Сатикики Паолино да Венето, которые свидетельствуют о том, что Роберт читал и комментировал текст, и на основе этой информации «говорил с иностранными послами об их родных странах, как будто он там был, за что они по праву восхищались его мудростью»[124]. Комментарии и сборники, такие как резюме Аристотеля Джакомо д'Алессандрия и словарь библейских ссылок Арнальда Рояра, несомненно, помогали королю в составлении проповедей. В примечании к проповеди, произнесенной перед тосканскими и болонскими послами, указано, что Роберт произнёс её «не заглядывая в свои книги, чтобы иметь возможность быстро отвечать на их вопросы»[125]. Это примечание подразумевает, что Роберт обычно составляя проповедь обращался к книгам из своей библиотеки. Создавая свои труды, клиенты короля способствовали укреплению его репутации эрудита. Его собственные трактаты также несут отпечаток влияния его клиентов. Жан-Поль Буайе, безусловно, прав, предполагая, что questio (исследование темы) Роберта о божественном и человеческом законе, представленное на рассмотрение университетских юристов, показывает влияние Бартоломео да Капуа, известного правоведа и высшего государственного чиновника[126].
Всё это, конечно же, затрагивает вопрос об авторстве Роберта. Кажется весьма маловероятным, что король, управляя своими далеко отстоящими друг от друга владениями, имел достаточно свободного времени, чтобы в одиночку составить несколько сотен, приписываемых ему, текстов. В то же время современники подтверждают его личное участие в изучении источников и составлении своих собственных проповедей. Поэтому не представляется противоречивым утверждать, что Роберт при создании своих произведений получал определённую помощь со стороны, но, что они всё же должны считаться его[127]. Для аудитории, которая слушала проповеди короля или читала его трактаты и дипломатические письма, Роберт, безусловно, был их автором, и эрудиция, которую он в них демонстрировал, была, как мы увидим, главной частью его самосознания и публичного имиджа. На данный момент мы можем просто отметить, что в формировании его имиджа меценатство сыграло решающую роль. В этом смысле влияние меценатства было центростремительным, поскольку эрудиция клиентов плодотворно использовалась их покровителем.
Меценатство имело и центробежный вектор, ведь по мере того, как число клиентов росло, все они, в меру своих сил, распространяли репутацию Роберта. В этой связи, безусловно, уместно отметить, что меценатство короля распространялось на многих известнейших людей той эпохи. Джотто, Симоне Мартини и Тино да Камаино входили в число самых известных художников Италии, да и Европы, начала XIV века. Никто из них не был уроженцем Неаполитанского королевства, и их связь с королевским двором не была неизбежной. Обращение Роберта к их услугам свидетельствует о его осведомленности о славе этих людей, и стремлении поставить на службу короне лучшие произведения искусства. Дино дель Гарбо был ведущим итальянским учёным-медиком, а Филипп де Витри и Маркетто да Падуя входили в число величайших композиторов того века. Известные теологи, такие как Диониджи да Борго Сан-Сеполькро и Агостино д'Анкона, были специально приглашены ко двору, а длинный список теологов, клиентов Роберта, отличается большим количеством ученых, получивших элитное образование в Париже. Слава этих людей способствовала славе их покровителя и распространяла вести о меценатстве Роберта на их родине и за рубежом. Например, говоря о славе Дино дель Гарбо, Джованни Виллани упомянул и о покровительстве ему Роберта. Таким образом, известность клиента в Тоскане способствовала распространению репутации короля. Английский юрист Стивен Кеттлбург услышал о меценатстве Роберта находясь в Авиньоне и сообщил об этом в Оксфорд. Именно покровительство Роберта Диониджи да Борго Сан-Сеполькро привело Петрарку в королевскому двору, а его визит, в свою очередь, украсил репутацию короля среди многочисленных поклонников поэта, как и похвалы, которыми он впоследствии осыпал монарха в своих многочисленных письмах.
В своих усилиях получить или отблагодарить Роберта за покровительство, клиенты буквально трубили о его самых разнообразных добродетелях. Они восхваляли благочестие Роберта и его преданность Церкви, его прославленное и благословенное происхождение, его воинскую доблесть и милосердную заботу о подданных. Учитывая совпадение своих интересов с королевскими, они часто особо подчеркивали его эрудицию или, как Филипп де Витри, могли восхвалять все эти качества одновременно. Таким образом меценатство создавало известность. В этом отношении количество, а также качество клиентов Роберта имеют важное значение, поскольку, поддерживая большое количество образованных и талантливых людей, он запустил настоящую рекламную кампанию. Некоторые историки отмечают примечательный объем гомилетической пропаганды, исходящей из окружения первых трех королей Анжуйской династии[128]. Более двух десятков поминальных проповедей, из рассмотренных в исследовании Давида д'Авре, до 1350 года были произнесены только за неканонизированных членов Анжуйского дома, что гораздо больше, чем за представителей любой другой королевской династии[129]. Если включить проповеди, произнесенные в честь живущих анжуйских принцев, Святого Людовика и по официальным случаям, то число династических проповедей возрастает до 65. Если же добавить официальные «проповеди», произнесённые Бартоломео да Капуа в качестве логофета, то получится чуть более сотни[130]. Примерно половина этих проповедей была произнесена только во время царствования Роберта[131]. Более того, эти проповеди дополнялись многочисленными другими формами королевской рекламы: не только фресками, панно, скульптурой и иллюминацией манускриптов, но и политическими, юридическими и религиозными диспутами, которые поддерживали правление и политику Роберта, одновременно принижая его соперников. С трудом верится, что Роберт не осознавал этого результата своего меценатства. Активное привлечение и широкая поддержка учёных и художников, в сочетании с его собственным саморекламой посредством частых проповедей, позволяют предположить, что король признавал создание своего привлекательного образа главным приоритетом для эффективного и успешного правления.
Означает ли это существенный сдвиг в представлении об идеальном и эффективном правлении? Несомненно, многие средневековые государи были щедрыми покровителями науки и искусства, и за счёт этого извлекали для себя выгоду из лести подданных. В некоторых случаях, например, в случае Карла Великого и Альфреда Английского в IX веке, императора Фридриха II и Альфонсо X Кастильского в XIII веке, это меценатство было достаточно выраженным, чтобы стать неотъемлемым элементом их царствований, наряду с великими военными деяниями. В последующие столетия после Роберта такое меценатство стало ещё более распространённым, а стремление к создаваемой им известности — более осознанным. Представители семейств Эсте, Гонзага, Монтефельтро и Медичи добились многого, но их имена в первую очередь ассоциируются с щедрым покровительством искусствам и литературе, а также лестными портретами, созданными их подданными. Это явление нашло отражение в знаменитом совете Макиавелли казаться, а не быть добродетельным правителем, и относиться к созданию своего имиджа как к главному инструменту правления. Именно это вдохновило Буркхардта сравнить итальянское государство эпохи Возрождения с произведением искусства и объяснить это потребностью этих государей в легитимации[132]. Тот же феномен хорошо заметен к северу от Альп, где одним из «фундаментальных изменений» при дворах XV и начала XVI веков стало использование государями «литературы и искусства для политической "пропаганды" в беспрецедентных масштабах», и где королева Елизавете I Английской, стала неразрывно ассоциироваться с именами Шекспира и Спенсера, а также с её собственным образом Деборы, Астреи и королевы-девственницы[133]. В целом, меценатство становится важной частью публичного образ таких государей, а широкая реклама — важнейшим инструментом их политики, что, возможно, и справедливо для некоторых средневековых правителей, но, безусловно, не относится к большинству, включая некоторых из величайших.
Короче говоря, то, что Стивен Гринблатт в отношении литературы назвал «ренессансным самоформированием», представляется, в отличие от эпохи Средневековья явлением, характерным для правления раннего Нового времени[134].
В этой связи меценатство Роберта может сигнализировать о важном моменте в изменении баланса приоритетов правителей. Его постоянная забота о своём публичном имидже и культивирование меценатства, необходимого для его создания (без памятных всем военных подвигов, столь основополагающих для репутации Карла Великого или Фридриха II), позволяют предположить, что именно в этом, а не в специфике самого меценатства, заключалось его предвосхищение более поздних европейских тенденций. Когда поздние гуманисты вспоминали о царствовании Роберта, меценатство было одним из главных восхваляемых ими достоинств короля. Петрарка, в 1373–1374 годах, писал, что Роберт был «так же знаменит своей культурой, как и своим правлением» и сделал Неаполь «самым благоприятным для развития наук городом»[135]. Тридцать лет спустя, в отрывке, процитированном в начале этой главы, гуманист Джованни Конверсини да Равенна восславил Роберта как ещё одного Августа и достойный пример для покровителей самого автора — сеньоров Падуи, именно потому, что «все в мире, кто искал награды за изучение литературы, приезжали в его королевство, и не напрасно»[136].