В целом, книги, которые собирал Роберт и поддерживаемые им учёные, отражают основную культурную твёрдо традиционную ориентацию двора, с доминировавшей в ней теологией и заметным присутствием медицины, права и истории. Однако, по мнению ряда историков, примерно в середине его царствования культурная ориентация Роберта изменилась  в пользу классического гуманизма. Столпами этих перемен были три человека — Никколо д'Алифе, Барбато да Сульмона и Джованни Барриле, — служившие в свите сына Роберта, Карла Калабрийского, во время его правления во Флоренции в 1326–1327 годах. Согласно существующей гипотезе, все эти люди познакомились с гуманизмом во Флоренции, и по возвращении в Неаполь, заняв должности в королевской администрации, возглавили переориентацию двора[104]. Влияние этих людей усилилось благодаря присутствию в Неаполе их единомышленников, Паоло да Перуджа и его молодого друга Джованни Боккаччо, приехавшего в столицу в 1326 году, чтобы помогать своему отцу в филиале флорентийского банка Барди, и остававшегося там до 1339 года[105]. В культурном плане эта переориентация в сторону гуманизма достигла своего апогея в 1341 году, когда Роберт пригласил ко двору Петрарку. Петрарка, конечно же, был самым прославленным в Европе представителем нового исторического подхода к классической античности, став не только «самым известным частным лицом своего времени»[106], но и для многих историков самим отцом раннего гуманизма. Апогеем его карьеры стала коронация лавровым венком, ставшая возрождением классической традиции и высшей честью, которую только мог себе представить поэт. Однако перед коронацией в Риме Петрарка захотел пройти своего рода «испытание», чтобы подтвердить право на эту честь, а единственным человеком, способным судить о нём объективно, был, по мнению поэта, только Роберт, «единственный король нашего века, являвшийся одновременно другом знания и добродетели»[107]. Визит Петрарки в Неаполь в 1341 году был связан именно с этим «испытанием», продлившимся три дня. Эта встреча, ставшая взаимным признанием друг друга, величайшего раннего гуманиста и короля, была описана как событие «имеющее ценность идеологического прорыва»[108].

Гуманистическая переориентация двора была связана и с политическими переменами. Все эти новые при дворе люди были итальянскими мирянами и «вскоре смогли заменить теологов и проповедников в формулировании идеологии и формировании общественного мнения». Они стали доминировать «не только в интеллектуальном окружении Роберта, но даже у руля его политики, управления королевством и дипломатии»[109]. Изменение предпочтений Роберта от теологов к светским авторам, от иностранцев к итальянцам, проявившиеся в назначении этих новых людей на влиятельные посты в королевской администрации и дипломатическом корпусе, предположительно, говорит о полном сдвиге в королевской политике. Повторяющимся моментом в историях о Роберте является его отказ в середине царствования от тесного союза с папством в пользу независимой политики в светской, церковной, национальной и общеитальянской сферах[110].

Гипотеза о связи между меценатством Роберта, его окружением и его политикой не является ошибочной. Как показано выше, многие из ученых, к которым Роберт благоволил, действительно заняли влиятельные посты при дворе и внесли вклад в «формулирование идеологии и формирование общественного мнения». Однако нет достаточных доказательств того, что окружение Роберта претерпело культурные или политические изменения под влиянием притока итальянских мирян в конце 1320-х годов. Джованни Боккаччо было всего тринадцать лет, когда он прибыл в Неаполь, и его становление как гуманиста было ещё далеко в будущем. Более того, находясь в Неаполе, он занимался тем, чем славилась столица, а именно, изучал гражданское право, восхищался работами традиционного энциклопедического характера и окунался в рыцарскую атмосферу, привнесённую французскими принцессами королевского дома[111]. Кроме того, хотя Боккаччо дружил с некоторыми членами королевского двора и безуспешно пытался получить покровительство некоторых представителей королевской семьи, он так и не занял при дворе Роберта никакой должности, и нет никаких свидетельств того, что король вообще знал о существовании этого молодого человека[112]. Что касается людей действительно находившихся под королевским покровительством, то их гуманизм, как оказалось, в основном проистекал из их дружбы с Петраркой — дружбы, в любом случае, начавшейся с визита поэта в Неаполь, а не в 1320-х годах. Их собственные сочинения, хотя и выражали энтузиазм по поводу классической литературы, были полностью средневековыми по стилю и чувствам[113]. Кроме того, хотя все вышеупомянутые люди занимали административные должности, они не были настолько влиятельны или многочисленны, чтобы доминировать при дворе (двое из них были лишь малозначимыми чиновниками) и нет никаких доказательств того, что они способствовали какой-либо серьёзной переориентации королевской политики[114]. Ни один из них не создал таких теоретических или публицистических работ, которые принесли бы им титул идеологических лидеров и архитекторов общественного мнения.

Культурный уровень двора в поздние годы царствования Роберта оставался таким же, как и в предыдущие десятилетия. Выдающиеся религиозные деятели, ушедшие из жизни в 1320-х годах, такие как Франциск де Мейронн и Агостино д'Анкона, были заменены столь же консервативными церковниками, такими как Паолино да Венето. Другие проповедники и теологи, такие как Джованни Реджина, Федерико Франкони и Ландульфо Карачоло, служили королю на протяжении всего его царствования. Смерть в 1328 году самого доверенного чиновника Роберта, Бартоломео да Капуа, была, без сомнения, для короля большой потерей, но другие гражданские юристы продолжали служить в аналогичных должностях вице-протонотариев и в последующие годы. Даже библиотека Роберта не претерпела никаких изменений, и как можно судить по сохранившимся документам, если он и приобрел много книг в последние годы своего царствования, то они по-прежнему были в основном религиозного, юридического и медицинского содержания.

Лишь несколько произведений искусства созданных во время царствования Роберта вызвали культурный резонанс, но, как лучшие примеры раннего гуманизма, они заслуживают особого внимания. Фрески тронного зала, написанные Джотто между 1328 и 1334 годами, затронули тему прославленных мужчин и женщин, ставшую очень популярной в Италии XIV и XV веков. Около 1337 года Петрарка приступил к работе над своим сочинением О знаменитых мужах (De viris illustribus), а Боккаччо позже написал отдельные произведения о знаменитых мужчинах и женщинах. Неаполитанские фрески Джотто, названные «первым в Италии XIV века циклом картин светского исторического содержания», безусловно, повлияли на последующий расцвет этой темы. Именно ученики Джотто подхватили то, что было затронутую их учителем в Неаполе, и распространили все это на другие итальянские дворы. Так мастерская Джотто в 1339 году создала аналогичный цикл фресок в миланском дворец Аццо Висконти, а Джоттино, представитель второго поколения школы Джотто, в 1369 году расписал «sala piena d'uomini famosi» (зал знаменитых людей) дворца Орсини в Риме. Трудно сказать, были ли Петрарка или Боккаччо вдохновлены творчеством Джотто. Боккаччо довольно часто бывал при королевском дворе и вполне мог видеть тронный зал перед своим отъездом в 1339 году. Петрарка же, безусловно, видел фрески во время своего визита во дворец в 1341 году и своим О знаменитых мужах, он, в свою очередь, побудил художников к созданию цикла фресок о выдающихся людях, заказанных его поздним покровителем Франческо да Каррара в период с 1367 по 1374 год. Безусловно, слава творчества Джотто сохранилась и в XV и XVI веках, его неаполитанский цикл помнили такие прославленные флорентийские художники, как Лоренцо Гиберти и Джорджо Вазари. В связи с этим следует отметить, что в изображении Джотто выдающихся мужчин и женщин не было ничего особо гуманистического. Сопоставляя библейских персонажей с персонажами античности и рассматривая последних в основном как образцы определенных добродетелей, цикл следовал «моралистической и энциклопедической чувствительности средневековой историографии»[115]. Проще говоря, цикл полностью соответствовал традиционному культурному духу двора Роберта и в то же время оставался образцом, которым восхищались в эпоху Высокого Возрождения. Всё это демонстрирует не переориентацию двора Роберта в сторону гуманизма, а скорее определенную преемственность между средневековыми и ренессансными темами[116].

Ещё более поразительным, чем фрески Джотто, является приобретенное Робертом сочинения Тита Ливия О Македонской войне. Это произведение великого историка было «практически неизвестно», пока Петрарка не обнаружил две его копии, отредактировал их текст и не объединил с двумя известными произведениями Ливия, что было расценено современниками как «необыкновенный подвиг в области классического образования»[117]. Как открытие этого давно утраченного труда, так и филологический подход к его редактированию (не говоря уже о личности редактора) сделали его примером нового гуманизма. Петрарка отыскал эти рукописи в папской библиотеке Авиньона в 1328 году, а кропотливая редактура заняла годы[118]. Однако уже в 1332 году Роберт приказал одному из своих писцов скопировать для королевской библиотеки четвертую декаду книги. Каким образом текст так рано попал в Неаполь, совершенно не ясно, тем более что Петрарка не имел никаких контактов с неаполитанским двором до конца 1330-х годов[119]. Но его наличие в королевской библиотеке, как и тема дворцовых фресок, свидетельствуют о том, что в таком великом культурном центре, как Неаполь эпохи Роберта, новые веяния вполне могли найти своё место в преимущественно традиционной культурной среде.

Знаменитый визит Петрарки ко двору в 1341 году наводит на аналогичный вывод, ведь будучи в целом традиционным мероприятием, он в то же время был задуман Петраркой как необходимая прелюдия к поэтической коронации в Риме, подытожившей гуманистическое самосознание поэта. Во-первых, Петрарка прибыл ко двору Роберта в рамках уже устоявшегося способа меценатства, поскольку, как и многие учёные теологи, он какое-то время жил при папском дворе в Авиньоне. Во-вторых, устроенное ему "испытание", было полностью средневековой процедурой, выстроенной по образцу церемоний присуждения академических степеней и не имеющей отношения к классической традиции вручения поэтических лавровых венков, но это, по-видимому, и было тем, чего ожидали как Петрарка, так и Роберт. Наконец, как позже вспоминал сам Петрарка, беседы, которые велись в ходе "испытания", показали, насколько Роберт был сведущ в теологии, философии и науке и насколько мало интересовался поэзией или классической литературой. Однако это не умалило уважение Петрарки к королю, которого он продолжал восхвалять в самых лестных выражениях даже долго после смерти Роберта. Таким образом, визит поэта не свидетельствует о каком-либо различии между «средневековым» и «гуманистическим», но напротив, настойчивое требование Петрарки как предварительного "испытания" у Роберта в Неаполе, так и сознательно классическая церемония увенчания лавровым венком в Риме подчеркивают их преемственность. То же самое можно сказать и о Джованни Боккаччо, ставшим известным гуманистом после довольно традиционных интеллектуальных поисков во время проживания в Неаполе, но при этом продолжавшим восхвалять Роберта как «самого мудрого человека своего времени, сведущего во многих областях, выдающегося литератора, поэта, историка и астролога»[120].

Вполне естественно, что вопрос о схоластической или гуманистической ориентации Роберта привлекает внимание историков, ведь Неаполь в первой половине XIV века был одним из великих культурных центров, стоящим на стыке двух эпох в искусстве и литературе, и определение его принадлежности к той или иной эпохе кажется важным не только для оценки общего характера царствования Роберта, но и для отслеживания движения Европы от средневековья к эпохе Возрождения. Однако противоречивые выводы развернувшейся по этому поводу дискуссии (одни исследователи выступают за средневековую культуру, другие за гуманистическую, третьи считают, что двор Роберта был полон противоречий) указывают на недостаток в основных терминах самой дискуссии. Идея возрождения классической культуры после веков средневековой тьмы и, следовательно, четкого противопоставления Средневековья эпохе Возрождения была изобретена после 1350 года, в основном в XV и XVI веках, итальянскими авторами прославлявшими свои собственные достижения и противопоставлявшими их невежеству более ранней эпохи[121]. Это изобретение следует считать одним из величайших рекламных ходов в истории. Оно оказало настолько сильное влияние, что шестьсот лет спустя все ещё определяет доминирующую периодизацию средневековой Европы, однако, как показали многочисленные исследования, оно было в значительной степени вымыслом. Классицизм эпохи Возрождения встал на прочный фундамент средневекового осмысления классических произведений, а «средневековая» схоластика процветала в Италии, как и в других странах, и в XVI веке и после[122]. Безусловно, что ученые эпохи Возрождения открыв для себя много классических трудов, в конечном итоге стали рассматривать их в ином историческом свете и сочинять свои собственные произведения, более близкие к классике[123]. Но начало этого поступательного процесса определенно не было противостоянием нового со старым, и навязывание такого подхода лишь затуманивает характер самого этого начала, что приводит к таким оценкам, как «отсталая» средневековая культура эпохи короля Роберта, или к необоснованным заявлениям о его причастности к пробуждению гуманизма. Даже те ранние гуманисты, которые помогли сформировать представление о культурном разрыве между Средневековьем и Возрождением, не судили Роберта в этих рамках. Для Петрарки и Боккаччо наиболее значимым в культуре Роберта был не её характер, старомодный или новаторский, а просто её масштаб. Как подчеркивали оба автора, он был «ученым во многих областях», «столь же известным своей культурой, сколь и своим правлением» и благодаря этим качествам, стал выдающимся человеком своего времени, тем государем, который, скорее всего, мог оценить и по достоинству вознаградить их интеллектуальные усилия.