Критика выбранных Робертом имиджа и стиля правления, косвенно подчёркивает их новизну. В первые десятилетия XIV века учёная мудрость ещё не считалась безусловным достоинством, гарантирующим всеобщее одобрение. Поскольку главной задачей имиджа короля было обеспечивать легитимность власти, то подобная неоднозначная позиция порождает вопрос: почему был избран именно такой имидж и почему ему уделялось столь пристальное внимание? Нельзя отрицать, что этому выбору отчасти способствовали общие политико‑культурные тенденции, поскольку учёная мудрость всё более приобретала вес в интеллектуальных кругах, близких ко двору Роберта. Однако эти факторы вряд ли можно считать исчерпывающим объяснением. Личная склонность Роберта к познаниям тоже не выглядит достаточным мотивом, поскольку столь значимые решения не принимались исходя из частных увлечений и привычек. Роберт и его придворные были опытными политиками, формировавшими и обосновывавшими перед подданными свой политический курс в ответ на конкретные, зачастую неотложные вызовы. Поэтому их приверженность идее королевской мудрости — так же, как защита вассальной зависимости Роберта от Церкви или критика Священной Римской империи — вероятно, отражала специфические проблемы его царствования.
В связи с этим важно отметить, что и похвалы, и критика в адрес мудрости Роберта нередко переплетались с вопросом о законности его прав на неаполитанскую корону. Проблема скрывалась в неординарных обстоятельствах, сопровождавших его назначение наследником. Как уже отмечалось выше, Роберт был всего лишь третьим сыном Карла II, и поначалу никто не рассматривал его как потенциального наследника неаполитанского престола. Ситуация изменилась лишь после ранней смерти Карла Мартелла в 1295 году и принятия монашеского сана Людовиком несколько месяцев спустя. После этого Роберт стал наиболее вероятным претендентом на корону. Однако его права были не бесспорными, поскольку у Карла Мартелла был малолетний сын Карл Роберт и будучи первенцем старшего сына короля, он также обладал весомыми правами на корону.
Но поскольку Карл Роберт был ещё ребёнком, да к тому же после смерти отца претендентом на венгерскую корону то интересах политической стабильности Карл II и Бонифаций VIII сошлись во мнении, что семнадцатилетний Роберт — более предпочтительный кандидат, ведь в отличие от Карла Роберта, он не имел иных династических претензий, способных осложнить управление Неаполитанским королевством.
Однако многие современники полагали, что такие практические соображения не отменяли законных прав Карла Роберта[869]. Наиболее известным из-них был Данте, который в своём Рае обращаясь к принцессе Клеменции говорит, что её сын из-за вражды незаконно отстранён от наследования престола и тем самым намекая на узурпацию Робертом короны. Джованни Виллани и другие хронисты отмечали, что общественное мнение склонялось в пользу Карла Роберта. Неуверенность царила даже в среди юристов, так спустя долгое время после коронации Роберта правовед Бальдо дельи Убальди продолжал считать вопрос о его легитимности открытым и признавал, что не может дать на него однозначного ответа[870]. При королевском дворе хорошо знали о подобных настроениях. Так, в проповеди о Святом Людовике Анжуйском Франциск де Мейронн прямо указал, что многие сомневаются в законности владения Робертом королевством.
Существование Карла Роберта как соперника ощутимо влияло на политику и общественное мнение. Ещё до официального провозглашения Роберта наследником престола Бонифацием VIII в феврале 1297 года, Карл II потребовал от баронов королевства признать его в этом статусе. При этом король использовал термин primogenitus — обозначавший наследника престола. Ирония же заключалась в том, что буквальное значение этого слова подчёркивало юридическую значимость старшинства по рождению[871].
Спустя двенадцать лет, после смерти Карла II, угроза со стороны Карла Роберта не ослабла, поскольку, к тому времени став уже взрослым человеком и могущественным королём Венгрии, он продолжал отстаивать свои права на неаполитанский престол[872]. Именно поэтому во время коронации Роберта его министры особо подчёркивали, что он был назначен наследником отцом и фактически являлся королём ещё при жизни Карла II. В своей проповеди по случаю коронации Бартоломео да Капуа заявил: «Эта корона даётся ему не как новому наследнику, а как законному преемнику, который фактически был королём при жизни своего отца. Ибо, как говорит Григорий в Cepit Herminegildus (Херменегильд взял), 24:1,первенец называется королём при жизни своего отца»[873]. Между 1309 и 1316 годами юрист Андреа д'Изерния повторил эту мысль в комментарии к своду законов королевства[874]. Подобно ранее выдвинутому Карлом II требованию к баронам о признании Роберта наследником, такие заявления закрепляли преемственность как свершившийся факт. Однако, Карл Роберт с таким положением не смирился и в начале 1330‑х годов неаполитанские послы сообщали, что он готов вторгнуться в королевство, если Роберт добровольно не откажется от короны. Поэтому были предприняты попытки «удалить» Карла Роберта из родословной Анжуйской династии. Это «удаление» наглядно продемонстрировано в Анжуйской Библии, где на полностраничной миниатюре, посвящённой первым трём поколениям Анжуйской династии (Илл. 16), представлена линия легитимной преемственности: в верхней части Карл I возлагает руку на голову Карла II, подчёркивая законный переход власти; в средней части сидящий на троне Карл II указывает на своих сыновей как на приемников; в нижней части Роберт восседает на троне. Особого внимания заслуживает средняя часть миниатюры. Рядом с Карлом II изображены Людовик и Роберт, но отсутствует Карл Мартелл, а на том месте где он мог бы находиться изображен Карл Калабрийский представляющий отцу, Роберту, своих дочерей — будущих наследниц королевства. Таким образом, необычная преемственность Роберта и нестандартный выбор его внучки в качестве наследницы были визуализированы как естественный процесс, аналогичный переходу власти от Карла I к Карлу II[875].
Усилия по легитимации спорных прав Роберта на престол получили весомую поддержку после канонизации Людовика Анжуйского в апреле 1317 года. Авторитет нового святого был незамедлительно использован в политических целях, в связи чем Роберт заказал Симоне Мартини алтарную картину (Илл. 1), которая стала одним из шедевров ранней живописи Треченто и наиболее значительным из сохранившихся произведений искусства эпохи его царствования. Картина несёт чёткое послание о законности прав Роберта на престол: на ней Святой Людовик, обрамлённый династической лилией и ангелами, передаёт корону Неаполитанского королевства своему брату Роберту[876]. Вероятно, что первоначально картина находилась в церкви Санта‑Кьяра в часовне Святого Людовика (построенной не позднее 1320 года), где её династическая символика была доступна широкому кругу зрителей[877].
Послание о законности преемственности власти транслировалось как визуальными, так и вербальными средствами. Проповедь Франциска де Мейронна о Святом Людовике фактически служит толкованием картины Мартини. Проповедник утверждал: «Через этого святого было утверждена законность царствования, поскольку многие сильно сомневались в том, что наш правитель [т. е. Роберт] обладает королевством по праву. Но этот святой развеял все сомнения, когда отдал другому королевство, которым сам не желал обладать. Ибо если бы Людовик передал его несправедливо, он не стал бы святым». Таким образом, канонизация Людовика и созданная по заказу Роберта алтарная картина сформировали единый пропагандистский комплекс, призванный укрепить легитимность царствования Роберта через образ святого покровителя династии.
В завершении своей проповеди Франциск вновь связал святость Людовика с легитимностью царствования Роберта. После похвалы добродетелям святого проповедник подчеркнул, что главным выразителем этой похвалы выступает именно Роберт поскольку, по словам Франциска, король был с Людовиком в дружеских отношениях и часто пользовался его мудрыми советами. В подтверждение он привёл слова, якобы сказанные Святым Людовиком, сославшимся 3-ю Книгу Царств 2:15: «Царство отошло от меня и досталось брату моему, ибо от Господа это было ему»[878]. Таким образом, Франциск указал на личную близость и преданность Роберта брату, намекая, что Людовик ответил взаимностью, отдав ему предпочтение в вопросе престолонаследия. Особого внимания заслуживает библейский текст из которого взята эта цитата, несущий отчётливый призыв к смирению. Эти слова произносит Адония,претендовавший на престол отца, но потерпевший поражение, поскольку Бог избрал его брата. Хотя Людовик не боролся за неаполитанский трон, но его племянник Карл Роберт действительно выступал соперником Роберта. Следовательно, обращение Франциска к этому библейскому тексту могло нести двойное значение: во-первых подчеркнутьпредпочтение отданное Богом Роберту как преемнику; во-вторых намекнуть на необходимость смирения соперника перед высшей волей. В оригинале книги Адония произносит следующее: «Ты знаешь, что царство принадлежало мне, и весь Израиль обращал на меня взоры свои, как на будущего царя; но царство отошло от меня и досталось брату моему, ибо от Господа это было ему». Этот риторический ход позволял представить восхождение Роберта на престол не как результат политических манёвров, а как исполнение божественного замысла.
Тем не менее, утверждение о том, что Людовик выбрал Роберта в качестве своего преемника, имело серьезный недостаток, поскольку если Людовик и был готов передать королевство Роберту, то это не означало, что он обладал таким правом. Если бы применялся принцип первородства, то Карл Роберт предшествовал бы Людовику в порядке наследования так же, как он предшествовал Роберту. Сторонники Роберта пытались затушевать этот факт. Так, Франциск де Мейронн утверждал, что Людовик «был первородным сыном короля Сицилии», поэтому королевство должно было принадлежать ему, а Джованни Реджина в одной из своих проповедей повторил это утверждение почти в слово в слово[879]. Обыгрывая двойное значение слова «первенец», эти проповедники затушевали тот факт, что среди сыновей Карла II был еще один, буквальный первенец, у которого, в свою очередь, тоже был первенец. Бертран де ла Тур и другие сторонники Роберта более откровенно признавали, что Людовик был лишь старшим из оставшихся в живых сыновей Карла II, после смерти Карла Мартелла, но и они игнорировали права Карла Роберта[880]. Этот аргумент для учёных современников, по-видимому, был убедителен, поскольку ни один из них не отметил равную спорность прав на престол как Людовика, так и Роберта. В оспаривании прав Людовика не было никакой необходимости, поскольку он никогда и не претендовал корону. Вопрос о его законном наследовании сразу же стал практически неактуальным, а к моменту его канонизации также и неделикатным. Претензии сразу же перешли к Роберту, и, как мы видели, сомнения в его правах тоже, и несмотря на все уловки королевских публицистов, современники не были в этом убеждены.
В конце концов, Роберт разрешил этот мучительный вопрос другим способом: он выдал свою наследницу Иоанну замуж за младшего сына Карла Роберта, Андраша, который, став мужем королевы Неаполя, фактически занял бы престол, на который претендовал его отец[881]. Провансальская элегия на смерть Роберта ясно показывает связь между «узурпацией» Роберта и его договоренностями о браке Иоанны. Поэт заставляет Роберта сказать на смертном одре: «Не удивляйтесь, если я возложу королевство на Андраша, ибо это справедливо и разумно. Карл Мартелл, его дед и мой брат, родился раньше меня и у него было больше прав на королевство, чем у меня. Я сожалел о несправедливости, поэтому хочу, чтобы королевство вернулось к его потомкам»[882].
Однако стоит отметить, что до безвременной кончины Карла Калабрийского в конце 1328 года, Роберт вовсе не планировал умиротворять своего венгерского соперника таким образом. Он дважды женил Карла на принцессах из других владетельных домов и, безусловно, намеревался сделать его своим преемником на престоле. Только столкнувшись с перспективой появления молодой внучки в качестве единственного прямого потомка (наследницы, вдвойне уязвимой из-за своего юного возраста и пола), Роберт допустил возможность брачного союза с домом Карла Роберта. Таким образом, в течение первых двадцати лет царствования Роберта притязания его племянника на неаполитанскую корону оставались назойливой проблемой, с которой аргументы короля, призванные узаконить его права, мало что могли сделать. Какие доказательства могли бы подтвердить более законные притязания Роберта на трон? Не его назначение Людовиком, чьи притязания были столь же спорными, что и притязания Роберта. Не тот активно рекламируемый священный статус Роберта полученный благодаря его вассальной зависимости от папства, поскольку он распространялся бы на любого, кто занимал неаполитанский трон. Акцент на родословной не возвышал Роберта над его соперником, поскольку Карл Роберт, конечно же, мог претендовать на то же самое святое происхождение от Капетингов и Арпадов. Когда Кард Роберт вел свою собственную борьбу за венгерский престол, его сторонники много говорили о том, что он был «истинным потомком вышеупомянутых [венгерских] святых королей», поэтому венгерский народ должен был признать его «истинным и законным королем Венгрии и своим естественным господином»[883]. Более того, Карл Роберт и его супруга Елизавета усердно продвигали культ Людовика Анжуйского, подчеркивая свое собственное тесное родство с этим «легитимирующим» династическим святым[884].
В этом контексте вполне вероятно, что угроза, исходившая от Карла Роберта, способствовала формированию образа Роберта как мудрого правителя. Подобно вассальной зависимости от папства и благословению со стороны Святого Людовика, мудрость Роберта, по мнению его сторонников, служила доказательством божественного избрания: она подтверждала, что он находится под покровительством Бога и не способен ошибаться. Принципиально важно, что легитимация, основанная на мудрости, обладала рядом существенных преимуществ, а именно, не могла быть передана другому лицу; не зависела от споров о праве первородства; являлась неотъемлемым качеством личности Роберта; воспринималась как божественный дар, ниспосланный за особые заслуги. Таким образом, мудрость становилась тем легитимирующим качеством, которое позволяло Роберту, подчёркивая своё исключительное положение, отчётливо дистанцироваться от племянника-соперника.
По крайней мере двое современников трактовали мудрость Роберта как ответ на сомнения в его прав на престол. Римский Аноним в своей хронике XIV века писал: «Этот король Роберт был очень мудрым человеком — настолько мудрым, что благодаря своей мудрости он получил корону, хотя и не должен был быть королём». Хронист даже выдвинул предположение, что Роберт способствовал восшествию Карла Роберта на венгерский престол, чтобы беспрепятственно завладеть неаполитанской короной[885]. При этом хронист, судя по всему, употребил слово «мудрость» иронически, как синоним коварства. Тем не менее далее он восхваляет образованность Роберта и благотворность его правления: «Этот король Роберт был человеком, который поддерживал в своём королевстве такой мир, что горожане не носили оружия. Он был очень образованным человеком, особенно в области медицины; он был великим естествоиспытателем и философом»[886]. Таким образом, представление Римского Анонима о мудрости Роберта носит двойственный характер. Оно отражает противоречивые оценки, встречающиеся у современников, но неизменно связывает образ короля с вопросом о законности его престолонаследия.
При дворе мудрость монарха также соотносилась с легитимностью его власти, хотя и в менее амбивалентной форме. Так, королева Санча в письме к Генеральному капитулу францисканцев (1334 г.) прямо утверждала, что божественное избрание Роберта полностью нивелирует его статус младшего брата: «Я твёрдо верю, что Бог и блаженный Франциск предопределили, что монсеньор [Роберт] — третий из братьев — станет королём и будет обладать всеми присущими ему добродетелями, а также большей мудростью и знаниями, чем любой другой государь со времён Соломона». Соломон был для сторонников Роберта идеальным образцом. Как ветхозаветный патриарх, он воплощал: величественность; мудрость; богословский авторитет; непосредственное общение с Богом. Более того, параллель с Соломоном подчёркивала и драматизм ситуации, поскольку подобно Роберту, иудейский царь столкнулся с угрозой со стороны соперника, претендовавшего на престол. Согласно библейскому повествованию, Соломон испросил у Бога мудрости, и Господь, ответил на просьбу, избрав его — вопреки старшинству — царём избранного народа. Эта аллюзия позволяла представить мудрость Роберта не как личное качество, а как знак божественного благоволения, легитимирующий его власть.