Тот факт, что мудрость провозглашалась определяющей чертой Роберта — источником всех его прочих добродетелей и сущностным выражением стиля правления, — находит убедительное подтверждение в широком круге источников, как придворных, так и зарубежных. Примечательно, что значение этого смыслового акцента долгое время оставалось в тени. До последнего десятилетия исследователи зачастую недооценивали эрудицию Роберта и характеризовали её как посредственную, а его литературные произведения считали либо не имеющими отношения к управлению государством, либо даже приписывали им негативный эффект[887]. Однако если мы стремимся понять, что означала королевская власть в XIV веке — как талантливый и нередко новаторский правитель осмысливал свою роль и каким его видели современники, — невозможно обойти вниманием тот исключительный упор, который придворные и сторонние наблюдатели делали на мудрости монарха. Именно в этом качестве, вне зависимости от того, оценивалось оно положительно или критически, концентрировалось всё смысловое наполнение царствования Роберта. Этот факт — наряду с дискуссиями, которые порождал его образ, — позволяет заглянуть в более широкий контекст изменений, происходивших в практике королевской власти той эпохи.

Во-первых, следует отметить, что как критики, так и сторонники короля считали мудрость (или её наиболее заметное проявление — проповедь) подходящим описанием царствования Роберта. Для них это было качество, объясняющее его характерные пороки: коварство, пассивность и запутанную политику. Роберт был достаточно «мудр», чтобы отобрать корону у соперника-претендента, как намекал Римский Аноним; он произносил учёные проповеди, когда ему следовало идти на войну, как иронизировали тосканские авторы; его любовь к познаниям отвлекала его от практических дел, как отмечал Франциск де Мейронн. Для сторонников Роберта, конечно же, мудрость определяла не его пороки, а его добродетели. Его личная эрудиция и близость к высшему божественному знанию давали ему непогрешимую перспективу, из которой исходили высшая справедливость, разумная политика, благочестие и благоволение Бога. По сути, это были лишь различные взгляды на общий набор качеств правителя: предпочтение переговоров войне, терпение действию, личная заинтересованность в лояльности партий, управление государственными ресурсами и выгодная снисходительность к суровому правосудию. Для критиков такая мудрость была плохой заменой более традиционным и «мужским» добродетелям, таким как прямота, воинская доблесть, верность и рыцарская щедрость. И они были не так уж неправы, усматривая нечто нетрадиционное в стиле правления Роберта. Несмотря на длинную череду правителей, «мудрых» в своём благочестии и обладавших значительной учёностью, Роберт был первым европейским государем, сделавшим мудрость в христианско-аристотелевском смысле краеугольным камнем своего образа правителя, причём без тех великих военных подвигов, которые уравновешивали репутацию Карла Великого или Альфонсо Кастильского как мудрых государей. Как заметил Ромоло Каггезе, Роберт не совершил деяний, достойных эпоса[888]. Именно этот недостаток делал его мудрость ещё более необычной и выдающейся добродетелью от которой так сильно зависела его репутация.

Позиция сторонников Роберта сводилась к тому, что критикуемые отклонения от традиции были не просто допустимыми, но благотворными и необходимыми. По их мнению, мудрость «успокаивала ум», сдерживала порывистость и служила надёжной гарантией мира. На протяжении XII–XIV веков наблюдается постепенное усиление значимости интеллектуальных качеств в образе правителя. Эта тенденция находила отражение в творческой деятельности государей, проникала даже в консервативные идеалы святости и коррелировала с изменениями в политической жизни. Таким образом, новизна мудрости Роберта заключалась не в изобретении чего‑то принципиально нового, а в особенно отчётливом и выразительном воплощении уже существовавших тенденций.

Образ Роберта как мудрого правителя сформировался под влиянием целого комплекса факторов: переплетения интеллектуальных течений, личных склонностей и политических потребностей. Однако именно мудрость стала неотъемлемой чертой его правящего имиджа — в отличие от «имперских» или национальных образов, которые были опробованы и отвергнуты. Это объясняется принципиальным соответствием потребностям и ценностям эпохи. Мудрость Роберта воплощала парадоксальное единство старого и нового: с одной стороны, она опиралась на укоренившиеся в традиции образы — вроде библейского Соломона; с другой — оставалась достаточно гибкой, чтобы отвечать переменам. При этом мудрость не была самой прагматичной чертой царствования Роберта, поскольку таковым выступало благоразумие. Однако, при дворе возвеличивалась именно мудрость, а не благоразумие. В чём же тут причина? В отличие от Макиавелли, Роберт открыто не декларировал тактику, противоречащую общепринятой морали. Да, в политике он мог прибегать к предательству и корысти, но сам король как и его окружение никогда не именовали эти действия таковыми. Более того, едва ли они воспринимали их в таком ключе. В произведениях написанных приближенными короля использовались постоянные отсылки к божественным предписаниям и заботе об общественном благе, формировавшие рамки, в которых Роберт и его сторонники осмысляли идеальное правление. Почему мудрость оказалась столь востребована при королевском дворе? Потому что она выполняла функцию универсального медиатора: соединяла традиционные идеалы с новыми методами управления и гармонизировала консервативное благочестие Роберта с его новаторскими политическими стратегиями. Таким образом, мудрость можно назвать переходной добродетелью, адекватной той переходной эпохе. Это подтверждается и исторической перспективой: несмотря на первоначальное неприятие при жизни Роберта, в последующие десятилетия после его смерти, мудрость утвердилась как ведущая добродетель правителя и не только в Неаполе, но и по всей Европе. Как будет показано в следующей главе, именно этот идеал стал главенствовать в представлениях о королевской власти.