Хотя король и был подобен святому и священнику, он, тем не менее, осуществлял верховную власть в светской сфере. Здесь святая мудрость была его особой прерогативой, а для его сторонников она была не только желанной королевской добродетелью, но и источником всех остальных. Как теология была для средневековых учёных «царицей наук», так и мудрость представлялась сторонниками Роберта царицей добродетелей, источником его благочестия, справедливости и благоразумия. Бартоломео да Капуа, например, в своей проповеди подразумевал, что роль Роберта как поборника и верного сына Церкви была связана с его мудростью. Приведённая им цитата из Песни Песней 3:11: «посмотрите на царя Соломона в венце, которым увенчала его мать», буквально относится к коронации самого Роберта; ибо если он был вторым Соломоном «в силу своей мудрости», то матерью, которая его короновала, была «святая мать Церковь или высший понтифик, который находится в Церкви, и Церковь в нём»[853]. Гульельмо да Сарцано подчеркивал, что мудрость сделала короля достойным взять на себя роль благочестивого защитника Церкви: «Такой царь, обладающий всеми благами, подобен новому Иисусу Навину, несущему перед собой ковчег Божий, то есть Святой Престол, подобно тому, кому доверены его защита и опека; он покорит Иерихон, то есть злобное сообщество мятежников и неверных, своей всеобъемлющей мудростью и силой»[854]. Что касается правосудия, то Бартоломео да Капуа подчёркивал, что его надлежащее исполнение требует глубокого знания закона: «справедливый человек размышляет о слове закона беспристрастно и взвешенно, и его знание приносит большую пользу»[855]. По словам Франциска де Мейронна справедливое отправление правосудие требовало не только познаний, но и мудрости. «Справедливое правосудие — есть главная добродетель правителя», — признавал он, вторя классическому восхвалению королевской справедливости, но «никто не может установить оптимальный закон не обладая мудростью»[856]. Сам Роберт как уже отмечалось в Главе 4, регулярно связывал мудрость со справедливостью, которая требовала «интеллектуальной и теоретической концепции», «практической мудрости, применяемой и связанной с правосудием».

Франциск де Мейронн, один из немногих придворных, восхвалявших королевское благоразумие, также приписывал его, как и справедливость, мудрости: «Человек правит хорошо, когда направляет своих подданных в соответствии со здравым смыслом, но это благоразумие, а не мудрость. Благоразумие же является неотъемлемой частью мудрости, и, следовательно, без неё невозможна»[857]. Роберт же утверждал, что добродетели, даруемые благоразумием (тщательное размышление, предусмотрительность и разумные действия) происходят из мудрости: «Мудрость Божия не смешивает, а различает и упорядочивает различные вещи. И это неоспоримо, ибо сила без упорядочивающей мудрости была бы необузданной, а благоволение без упорядочивающей мудрости было бы нелепым». Примером этой мудрости для Роберта был упомянутый в проповедях перед послами Иосиф Прекрасный, чья «мудрость и благоразумие» позволяли ему заботиться о своём народе[858].

Даже предназначение стать императором, к исполнению которого некоторые сторонники призывали Роберта, ассоциировалось именно с его мудростью. Так, Ремиджо де Джиролами в проповеди сказал, что титул Роберта как короля Иерусалима ставит его вровень с Давидом, поскольку он также был утверждён царём на горе Сион, а под Сионом здесь следует понимать просвещённую мудрость[859]. И если Роберт был ещё одним Давидом, избранным Богом царём своего святого города, то это было только благодаря его мудрости. Ассоциация проведённая Ремиджо, несомненно, была вдохновлена ​​отрывком из Книги Сираха 24:15, где олицетворённая Мудрость провозглашает: «И так я утвердилась на Сионе, и в освящённом городе  Иерусалиме моя власть».

В итоге мудрость, и это может объяснять её отождествление с источником всякой добродетели, образует мост между разумом Бога и миром людей. Поэтому ей было суждено обрести своё пристанище в человеке, который, находясь на вершине человеческого общества, являлся связующим звеном между установленным Богом порядком и порядком земного управления. Франциск де Мейронн утверждал: «Как Бог познаёт своё творение посредством того же акта мудрости, посредством которого он постигает свою собственную сущность, так и государи управляют миром людей посредством того же акта мудрости, посредством которого они постигают высший мир». Государи обладают этим габитусом, или внутренней способностью к мудрости, не формально, как Бог, а по аналогии. Мудрый король не является Богом, но Его посланником для управления людьми[860]. Из всего вышесказанного Франциск делает вывод: «Бог предопределил, чтобы королём был тот, кто мудрее всех»[861].

Сам Роберт также, хотя и менее выразительно, подчёркивал особую связь между королевской властью и мудростью. «Мудрость связана с королевским совершенством благодаря честности и достоинству королевской власти», — утверждал он и перечислял другие, проистекающие из неё, королевские добродетели существующие на благо его народа. Гульельмо да Сарцано подчеркивал, что общественное благо проистекает из правления такого государя: «Я считаю счастливой судьбу тех, кто, ведомый божественным провидением, управляется благоразумием мудрого и справедливого государя, подобного Соломону, мудрейшему, строителю дома Божьего»[862].

Однако, далеко не все были в этом убеждены. Провансалец Франциск де Мейронн, весьма чутко реагировавший на критику в адрес своего короля, лаконично выразил позицию критиков: «Масса глупых, мирских людей говорит, что эрудиция для светского государя не полезна, а вредна, поскольку человеческий ум не может сосредоточиться на многих вещах, как на одной. Чем больше он сосредоточен на умозрительных вещах, тем меньше он может сосредоточиться на практических, и, следовательно, менее склонен к управлению»[863]. Если подобные мнения циркулировали в Париже и Провансе, где Франциск провел свою жизнь, их слышали и в Тоскане. Самым известным критиком Роберта был Данте Алигьери, который в своей Божественной комедии описал Роберта как коварного и алчного, но прежде всего непригодного для королевской власти из-за окружающих его бесплодных интеллектуалов: «Вы тащите к церковному елею/Такого, кто родился меч нести,/А царство отдаете казнодею;/И так ваш след сбивается с пути». У Данте были личные причины клеймить Роберта, поскольку он как сторонник белых гвельфов, был изгнан из горячо любимой им Флоренции черными гвельфами, сторонниками союза с Анжуйской династией, и возлагал большие надежды на Итальянский поход императора Генриха VII, который Роберт помог отразить. Но взгляды Данте были поддержаны и тосканцами, входившими в этот союз. Поэт Пьетро деи Файтинелли, уроженец Лукки и тоже изгнанник, написал несколько сонетов, обвиняющих Роберта в несчастьях тосканских гвельфов. «Не возлагай надежду на этого ленивого короля, наследника Карла», — начинался сонет, написанный в конце 1312 года во время похода Генриха VII по Тоскане. Завершая сонет Пьетро обратился напрямую к Роберту: «оставайся же в Неаполе или Аверсе, в Капуе, Теано или, если хочешь, в Кальви, ведь орёл [Генрих VII] уже прилетел в Сан-Сальви. Увы! Партия гвельфов теперь на грани уничтожения, а ты лишь пытаешься нас поучать»[864]. Для таких авторов, проповеди Роберта были символом стиля правления, который они считали неприемлемым. Король по их мнению был невоинственным, непостоянным и алчным; он не стал мстить за поражение гвельфов при Монтекатини в 1315 году, из-за страха растратить свои сокровища, хранимые в печально известном замке Кастель-де-Ово[865]. Для поэта Фольгоре ди Сан-Джиминьяно пацифизм Роберта был столь же неприемлем, ведь менее чем через год после того, как собственный брат и племянник короля пали в битве при Монтекатини, он был готов заключить мир с гибеллинской Пизой, «не заботясь об тех несчастных телах оставленных в пустыне на растерзание волкам»[866]. Даже Никколо де Росси из Тревизо, который когда-то увещевал Папу сделать Роберта королем всей Италии, к 1324 году в нём полностью разочаровался. Правитель Вероны Кангранде делла Скала угрожал завоевать его родной город, а Роберт так и не пришёл ему на помощь. Никколо обозвал Роберта «королём коров» и «слепцом, заключившим мир, чтобы дать себе передышку!»[867]. А Пьетро деи Файтинелли считал, что Роберта едва ли можно было назвать мужчиной из-за его алчности, женоподобности и пассивно-трусливого интеллектуализма[868].