В своих проповедях послам и письмах флорентийцам Роберт выступал под разными личинами. Он представал то как добродетельный король, обиженный своими нелояльными союзниками-гвельфами; то как бесстрастный арбитр стоящий над враждой партий и стремящийся их умиротворить; то как сеньор, исполненным братской заботы, милосердия и уважения. Эти лицемерие способствовало проводимой им политике, а иногда и компенсировало просчёты, но в краткосрочной перспективе могло быть успешным. Роберта приняли, стремившиеся к примирению, генуэзские партии и несмотря на прежнюю вражду, ломбардские гибеллины, его восхваляли флорентийцы, такие как Джованни Виллани, ранее критиковавшие его правление. Но итальянская политика была слишком сложной и переменчивой, чтобы долго проводить какой-либо один курс.
Таким образом, если Роберт и придерживался какой-либо одной общей политики, то это была политика благоразумия. Согласно Аристотелю, на которого ссылались и Роберт, и его сторонники, благоразумие было просто «правильным поступком» и, следовательно, добродетелью, наиболее уместной в политике. В кратком трактате о королевских добродетелях ревностный публицист Роберта Франциск де Мейронн дал довольно подробное определение благоразумия. «Как тем, кто учит других, требуются обширные знания, так и тем, кто управляет другими людьми, требуется благоразумия», — заметил он и проиллюстрировал свою мысль примером ведения войны. Простому солдату достаточно было владеть лишь искусством боя, по сути, механическим действием. Однако военачальник, руководящий своими солдатами, должен быть «благоразумным, поскольку ему приходится командовать подчинёнными. Ведь благоразумие необходимо для руководства конкретными боевыми действиями». Таким образом, заключил Франциск, «человек правит хорошо, когда он направляет своих подданных в соответствии со здравым смыслом: это и есть благоразумие»[751]. Роберт сделал похожее замечание в проповеди, о милосердии и справедливости, но в более общем плане — о королевских добродетелях. «Наши действия будут правильными, когда они соответствуют своим истокам. И это [достигается] благоразумием, которое есть правильное понимание того, что можно сделать (Этика гл. 6). Согласно Аристотелю (Политика кн. 3) благоразумие — это ключевая добродетель, в наибольшей степени присущая правителям. Она лежит в основе их действий, таких как советоваться, судить и наставлять»[752].
Последние слова Роберт говорят о том, что благоразумие означает не только правильные действия, но и действия совершаемые после тщательного обдумывания и, как правило, консультации с советниками. И он добивается от своих советников того же тщательного обдумывания, которое ценит в себе. Это подчёркнуто королём в проповеди, произнесенной во время особенно сложных и трудных дипломатических переговоров. Роберт обозначил свои сомнения по этому вопросу в проповеди темой которой выбрал цитату из Послания апостола Павла к Филиппийцам: «Не знаю, что избрать. Влечёт меня то и другое»[753]. Эти сомнения предполагалось разрешить с помощью советников, которым следовало «при рассмотрении этого вопроса, благодаря своему благожелательному благоразумию, быть нам верными, проницательными и рассудительными друзьями», и как сказал Святой Бернард "выбирайте для своего совета людей благоразумных и благожелательных"»[754]. Эта проповедь весьма характерна для стиля правления Роберта, поскольку вместо того, чтобы предпринять что-то немедленно, он предпочитал поразмыслить, взвесить варианты и выслушивать мнения советников.
Король любил испрашивать совета у таких же как он рассудительных и благоразумных людей. В проповеди, в честь недавно назначенного чиновника, он, во-первых, отметил «благоразумие королевских ректоров, которое руководит ими посредством дедукции», во-вторых, «мудрость королевских советников», делавшую их достойными рассмотрения сложнейших вопросов, в-третьих, Роберт обратил внимание на собственную благодарность советникам выраженную в виде «справедливых королевских наград»; в-четвертых, подчеркнул положительный результат сотрудничества «достигнутый посредством размышлений»[755]. Далее, Роберт особо подчеркнул необходимость терпения и ожидания подходящего момента. «Прежде всего, надлежит ожидать подходящего момента, что необходимо как в медицине, так и в управлении. Так, в Екклезиасте 3:1 сказано: "Всему своё время, и время всякой вещи под небом", или, опять же, в Екклезиасте 8:6: "для всякой вещи есть своё время и случай"»[756]. Однако результатом такого терпеливого ожидания должно было стать осознанное решение: «что начато, то должно быть и окончено. По этому поводу, в 1-й книге Царств 3:11, Бог, сказал Самуилу: "Я начну и окончу". Так царь, помазанник Божий, должен начинать то, что достойно завершения. Но для этого необходимы три добродетели: разум, чтобы видеть настоящее и вычленить главное; предвидение, чтобы прозревать последствия; и решимость, чтобы предпринять действия»[757].
Роберт высказал те же мысли в проповеди произнесённой перед послами короля Франции. В качестве темы он выбрал фразу из 2-й книги Маккавеев 4:5, которую уже цитировал в проповеди по случаю заключения мирного договора между генуэзскими гвельфами и гибеллинами в 1331 году: «Без царского благоразумия невозможно достичь мира». Король пояснил, что: «В этих словах раскрываются две вещи, во-первых, добродетель благоразумия и осторожности; во-вторых, конечный, или общий, результат, а именно, благодатный мир»[758]. Благоразумие заключалось в трёх вещах: понимании настоящего, оценки прошлого и предвидении будущего. Оно было присуще библейским патриархам, от Ноя получившего божественное откровение о скором Всемирном потопе, до Соломона, чья высшая мудрость принесла мир его царству. Изложив таким образом определение добродетели благоразумия, далее Роберт обратился к добродетели предвидения, в данном случае предвидения последствий своих действий. В заключении король подытожил, что благодаря благоразумию удаётся избежать зла, а благодаря предвидению достигнуть блага истинного мира.
В общем, если и существовал некий организующий принцип, лежащий в основе переменчивой имперской и итальянской политики Роберта, то это было благоразумие: способность различать ложных и истинных друзей, приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам, оценивать ситуацию перед действием или вообще бездействовать, полагаясь только на дипломатию. Но учитывая противоречивые требования папства, итальянских городов и собственных подданных Роберта, пожалуй, ни одна политика не могла бы удовлетворить всех. Достижение же Роберта заключалось в том, что он расширил свои политические возможности, не оттолкнув от себя навсегда старых союзников-гвельфов. Несмотря на всю свою кажущуюся нерешительность и двойственность, итальянская политика Роберта ознаменовала собой переход короля от роли лидера партии гвельфов к роли поборника мира и устраивающего всех арбитра.
В этом отношении Роберт мог следовать по пути, уже намеченному его отцом, Карлом II, который регулярно призывал к добродетелям «осмотрительности, проницательности» и отмечал, что «проницательное предвидение, внимательно изучающее будущее, подготавливает благоприятное и указывает на то, что произойдёт»[759]. Предпочтение Карлом II мирных компромиссов, а не войны, особенно в отношении Сицилии, знаменовало собой значительный отход от агрессивной политики основателя династии, Карла I, и, несомненно, разочаровало некоторых современников, а его позорное пребывание в плену в Арагоне бросило негативную тень на его царствование. Продолжая политику, в которой преобладали дипломатия и финансовая экономия, а не война, Роберт также столкнулся с определённым ропотом недовольства. Если тосканцы сетовали на его жадность по отношению к союзникам-гвельфам, то Римский Аноним критиковал короля за упорное продолжение войны против Сицилии: «Когда этот король услышал известие о том, что пятьсот человек из его армии погибли в битве, он заявил: "Как жаль, потеряно пятьсот карлино"»[760]. Однако успехи его политики были очевидны даже для критиков, и, не зная, как её охарактеризовать, они вернулись к более традиционному объяснению ― успехами в ведении войн. Римский Аноним после своей колкости по поводу скупости Роберта, заявил, что «этот король был настолько предусмотрителен, что при его жизни имперские войска так и не смогли вторгнуться в королевство»[761]. Проповедник Федерико Франкони в своей траурной проповеди по королю в 1343 году вспоминал, что «он своей мудростью спас королевство от императора Генриха [и] баварцев и защитил своих подданных, обратив врагов в бегство и показав, что он человек, которого следует бояться»[762].
Хотя современник часто критиковали, а иногда и искажали политику Роберта, меняющийся политический климат Италии благоприятствовал его подходу. По мере того, как старая идеология партий становилась всё более несостоятельной, а изощрённость в дипломатии, примером которой была Венеция, приобретала престиж, благоразумие Роберта казалось менее безнадёжным, более эффективным и провидческим. Времена великих завоевателей XIII века прошли и теперь они терпели заметные неудачи, а безрезультатное завершение трёх имперских кампаний во время правления Роберта ещё раз это подтвердило. Таким образом, проводимая Робертом политика, как заметил Джузеппе Галассо, стала признанием того, что «в Италии противостоящие друг другу силы были относительно стабильны и уравновешены, что нельзя было проигнорировать»[763]. Ко второму десятилетию XIV века стало ясно, хотя и не все это понимали, что Италия стала ареной относительных, а не абсолютных побед, где требовались иные добродетели и тактика.
К XV веку большинство это осознало. Не имея возможности полностью подчинить друг друга, итальянские государства Кватроченто стали рассматривать свои отношения как отношения сбалансированных сил, в которых «военные кампании всё больше превращались в серию манёвров ради достижения политического преимущества», а «успех теперь зависел не столько от грубого применения силы, сколько от бдительности и гибкой политики». Гарретт Мэттингли в своей ставшей классической работе Дипломатии эпохи Возрождения (Renaissance Diplomacy) написанной более полувека назад, указал на знаменитый Лодийский мир (1454 год) и появление постоянных послов-резидентов как на два признака нового подхода к взаимоотношениям в Италии, распространившийся в XVI веке по всей Европе[764]. Современные исследования, хотя в основном сосредоточены на сложностях и двусмысленностях внутри итальянских государств, всё же подтвердили справедливость этой классической интерпретации[765]. Согласно давней историографической традиции, сопутствующей этому новому подходу, была новая политическая философия, связанная с Макиавелли и неаполитанскими теоретиками XV века — философия объективного реализма, принимавшая «необходимость реальной политики» и признававшая важность публичного имиджа правителя для сохранения власти и народной поддержки[766]. Именно в свете этой философии и практической политики эпохи Возрождения подход Роберта приобретает наибольший смысл. Ещё до эпидемии Чёрной смерти, именно в Неаполитанском королевстве, а не в североитальянских городах-государствах, были заложены многие политические методы ставшие характерными для более поздней эпохи.