Связи Роберта с Флоренцией были гораздо теснее, чем с Венецией или Генуей, как в политическом, так и в экономическом плане. Эти две державы составляли ядро партии гвельфов в Италии и систематически друг друга поддерживали. Королевство активно использовало ресурсы флорентийских банков, имевших филиалы в Неаполе, в обмен на что Флоренция получала торговые привилегии, особенно в отношении экспорта зерна. Взаимозависимость придавала флорентийско-неаполитанским отношениям черты братства, хотя эта тесная связь не исключала частых трений и соперничества.
До 1315 года интересы Флоренции и Анжуйской династии во многом совпадали, и их отношения в основном были дружественными. Вскоре после того, как Генрих VII в 1310 году начал свою Итальянскую кампанию, Роберт почти месяц находился во Флоренции, чтобы уладить разногласия между флорентийскими гвельфами и обсудить с ними меры по противодействию германскому королю[726]. В честь этого события проповедник-доминиканец Ремиджио де Джиролами произнёс проповедь, в которой Роберт был представлен как земной аналог Христа. Темой для своей проповеди он выбрал: «Я помазал Царя Моего над Сионом, горою святою Моей» (Псалмы 2:6), что, как он заметил, «поистине может сказать о себе приёмный сын Божий и светский царь, монсеньор король Роберт»[727]. Хотя король (ведший тогда переговоры с Генрихом о возможном брачном союзе) был настроен менее антиимперски, чем Флоренция, осенью и зимой 1311 года он откликнулся на просьбы флорентийцев о помощи. К концу кампании Генриха отношения между Робертом и флорентийцами были такими же хорошими, как и в начале, а в 1313 году Флоренция предложила королю на пять лет стать сеньором города[728].
Однако, как только эта угроза миновала, руководство Робертом военными кампаниями гвельфов в Тоскане вызвало резкую критику со стороны флорентийцев. В 1314 году подеста Пизы, кондотьер-гибеллин Угуччоне делла Фаджуола начал кампанию против гвельфских городов Тосканы, а присланная Робертом армия во главе с его братом Пьером, потерпела сокрушительное поражение в битве с кондотьером при Монтекатини (29 августа 1315 года), в которой сам Пьер погиб. Флорентийцы уговаривали Роберта отомстить за смерть брата и прислать другую армию, и когда этого не произошло, они осыпали короля презрительными оскорблениями. Один критик писал, что только алчность короля привела к фатальным неурядицам в армии гвельфов и в результате к поражению при Монтекатини[729]. По мнению поэта Пьетро Файтинелли, причиной бед Флоренции была женоподобная трусость Роберта и если Угуччоне вскоре захватит всю Тоскану, то виноват в этом будет неаполитанский король, или, скорее, его скупость[730].
Но в итоге Угуччоне был пизанцами изгнан, и к маю 1317 года Роберт заключил мир между всеми крупными тосканскими городами[731]. Однако власть короля над городом в мирное время стала тяготить вольнолюбивых флорентийцев. Поначалу Флоренция была вполне довольна викарием Роберта Амиэлем де Бо, и даже избрала его военным капитаном города. Но в сентябре 1317 года король прислал ему на смену маршала Николя де Жуанвиля, который, как узнали флорентийцы, планировал упразднить большинство должностей в республиканском правительстве, поэтому они всеми силами добивались отмены этого назначения. Неясно, действительно ли Роберт через Николя намеревался упразднить республиканские институты, поскольку в официальных инструкциях новому викарию об этом ничего не говорится[732]. Однако проповедь, произнесённая королём в честь маршала, и начинавшаяся словами «Кого царь захочет почтить, тот будет удостоен чести», красноречиво подчеркивала его намерение осуществлять над городом именно королевскую власть[733]. Но в конце-концов, Роберт уступил давлению Флоренции, и его третий викарий, Диего де ла Рат, оставил институциональную структуру города без изменений. В следующие, относительно мирные, четыре года Флоренция постепенно восстановила независимость от викария Роберта, а в 1321 году полностью отказалась от его власти.
Но вскоре Флоренция пожалела о своём решении. Гибеллин-кондотьер Каструччо Кастракане, уже совершавший набеги на флорентийскую территорию в 1321 году, в течение следующих четырех лет только усиливал свою активность. В мае 1325 года он взял Пистойю, а в сентябре разгромив армию гвельфов овладел городом Фьезоле, расположенным неподалёку от Флоренции. Чуть позже флорентийцы с тревогой узнали, что находившаяся под властью гвельфов Болонья также находится в опасности. Несмотря на протекторат Роберта над этим городом, Болонью раздирала внутренняя борьба партий за власть, и к сентябрю 1325 года несколько мятежных семей, при поддержке союзника-гибеллина, захватили один из городских замков. Ослабленный этими междоусобицами город, в октябре столкнулся с нападением армии соседних гибеллинских городов, к тому же миланский тиран Аццоне Висконти, ранее совершавший набеги на Тоскану, теперь возглавить армию гибеллинов в Романье. За этим наступлением гибеллинов по двум направлениям маячила угроза со стороны Людвига Баварского. Благодаря отказу в сентябре его соперника от имперских притязаний, Людвиг получил возможность начать собственную Итальянскую кампанию. В октября 1325 года Флоренция и находившаяся в отчаянном положении Болонья совместно обратились за помощью к союзу гвельфов и к королю Роберту[735].
Похоже, именно по этому Роберт произнёс свою проповедь «послам Болоньи и Флоренции, отправленным легатом Ломбардии и их собственными коммунами»[736]. Дарлин Прайдс отметила, что основная тема проповеди и её умиротворяющий тон соответствуют общей политике Роберта, направленной на отсрочку решения в отношении просьб итальянских посланников, и была бы уместна в любом из многочисленных случаев, когда послы Флоренции и Болоньи обращались к Роберту за помощью[737]. Однако в общем миролюбивом тоне проповеди скрыты намёки на обиду за оскорбления нанесенные королю в середине 1320-х.
«Кто Матерь Моя? и кто братья Мои?», — такова была тема проповеди Роберта, — «и эти слова уместно отнести к нам, поскольку в них показаны две вещи. Во-первых, смиренное, но достойное чести представление: "Кто Матерь Моя?". Во-вторых, любезное и полезное представление, достойное принятия и награды: "Кто братья Мои?"». Как становится ясно из последующих комментариев в проповеди, эту цитату из Евангелия можно было «отнести» к самому Роберту поскольку он видел перед собой «мать и братьев», то есть посланников. Если же обратиться к первоначальному смыслу этой цитаты, становится очевидно, что выбранная Робертом тема выражала его определенную неуверенность. Фраза из Евангелия от Матфея 12, процитированная Робертом, являлась наглядным уроком ложного и истинного родства: «Кто Матерь Моя? и кто братья Мои?» — спросил Иисус, ожидавших его, мать и братьев и отказался от них ради своих истинных, духовных братьев.
Роберт не стал останавливаться на критике, подразумеваемой выбранной им темой и вместо этого заверил слушателей в том, что они заслуживают почестей и признания. Однако во второй половине проповеди — в отрывке, где он уточняет символику «матери и братьев», — король обратился к другому библейскому сюжету со столь же критическим подтекстом:
Любезность и дружелюбие должно приветствоваться и вознаграждаться, ведь в Книге Бытия 49, сказано, как Иаков, отец Иосифа и его братья пришли к нему в Египет и были им ласково приняты. И точно так же мать наша, Святая Церковь и достопочтенный отец, легат городов Ломбардии, явились к нам в лице нынешних послов[738].
В этом отрывке Роберт, прежде всего, объясняет, что «матерь» — это Святая Церковь, а «братья» — города гвельфов. В отрывке также предлагается новая параллель с Библией: флорентийско-болонские братья Роберта вместе со своим «отцом», папским легатом, прибыли к нему, подобно отцу и братьям Иосифа, пришедшим в Египет. Эта вторая аллюзия, несомненно, выполняла несколько функций. Она определяла роль папского легата, отождествляемого с патриархом Иаковом, и послов как «матерь и братья». Однако, как и сама тема проповеди, эта отсылка предполагала особые отношения между Робертом и его слушателями. Братья Иосифа презирали и бросили его, но с Божьей помощью он преуспел и годы спустя они, в отчаянной нужде, пришли просить помощи у брата, которого они когда-то обидели. Если отрывок из Евангелия от Матфея предполагал возможность ложного родства, то отрывок из Книги Бытия лишь усиливал эту тему. Это было бы неуместно для болонско-флорентийского посольства во время кампании Генриха VII, когда ни один из городов никоим образом не предал и не причинил вреда Роберту; более того, Болонья и Флоренция были более верны делу гвельфов, чем сам король. Однако в 1325 году оба города «обидели» Роберта: Флоренция, отвергнув его викария, болонские же семьи, пренебрегши королевским протекторатом захватили власть над городом. Теперь же, подобно братьям Иосифа, они обратились к королю с отчаянной просьбой о помощи.
Со своей стороны, Роберт ассоциируя себя с Иосифом, после первоначальной напускной суровости проявил к ним любовь и щедрость, которые они должны были проявить и к нему. Таким образом, Роберт завершил свою проповедь лекцией о значении слова «братья» и сразу же согласился на просьбы послов о помощи. И вскоре войска гвельфов, под знаменами папского легата, Роберта и Церкви, отразили натиск гибеллинов в Эмилии-Романье[739]. Что касается Флоренции, то она предложила королю повторно стать сеньором города, и Роберт назначил викарием своего сына Карла Калабрийского.
Однако как и прошлый раз во Флоренции возникли старые проблемы связанные с неприятием горожанами королевской власти, и образ Роберта как верного брата подвергся серьёзному испытанию. Во-первых, сын Роберта, Карл Калабрийский, получил над городом ту неограниченную власть, которой флорентийцы так сопротивлялись в 1317 году: права сеньора сроком на десять лет и «полномочия, которыми не обладал ни один предыдущий сеньор»[740]. Тем не менее, Карл не смог обеспечить защиту города, ради которой флорентийцы были готовы временно пожертвовать своей независимостью. Он не появлялся во Флоренции в течение первых семи месяцев своего правления, оставив город под надзором своих представителей. А в 1328 году, когда к Флоренции приближалась армия Людвига Баварского, Карл покинул город и направился к границам Неаполитанского королевства, чтобы защитить его от возможного вторжения. Как финансовое бремя правления принца, так и неэффективная военная защита сделали Карла крайне непопулярным в городе. Джованни Виллани заметил, что если бы принц внезапно не умер осенью 1328 года, то флорентийцы подняли бы против него восстание[741]. Несмотря на обильную прогвельфскую риторику, исходившую из неаполитанского двора во время кампании Людвига, политика Роберта в отношении Флоренции внесла свой собственный вклад в их натянутые отношения.
В последнее десятилетие своего царствования Роберт стремился восстановить хорошие отношения с городом и вновь вернулся к образу любящего брата. В ноябре 1333 года Флоренция пострадала от разрушительного наводнения — стихийного бедствия, которое современники обычно истолковывали как божественную кару. Как писал Джованни Виллани, флорентийцы задавались вопросом, не означает ли это, что их враги, пизанцы, были более угодны к Богу, чем они сами[742]. Роберт же обратился к горожанам с длинным утешительным письмом, в котором говорилось именно об этом. «Нам, чьё королевское положение требует от нас сохранения истины, не пристало ни льстить, ни подвергать сомнению справедливость Божию, говоря о вашей невиновности», — начал он. Но, далее, чтобы не прослыть слишком суровым и не принизить заслуги флорентийцев, король отметил, что Священное Писание не только порицает самонадеянных, но и утешает страждущих[743]. Возможно, враги сочли флорентийцев грешнее их самих и, следовательно, неугодными Богу. Но это не так. Бог обличает тех, кого любил: не Иова ли, которого испытывал, Он любил больше, чем друзей Иова, которых оставил одних? Не святых ли и патриархов ли Он наказал?
Так Роберт успокоил опасения флорентийцев относительно неугодности Богу и укрепил их чувство гордости и праведности. «Не удивляйтесь, если Бог одарит вас благодатью предварительно испытав вашу добродетель. Он обязательно вознаградит и увенчает вас, ведь вы, как известно, всегда были орудием Церкви в Италии и благородными защитниками христианской веры». Воистину, «какими богатствами, роскошью, властью и благочестивыми гражданами Бог облагораживает ваш город и возносит вас над всеми вашими соседями и даже над отдалёнными городами», — писал Роберт, и далее, — «Флоренцию можно сравнить с цветущим деревом, чьи ветви простираются до самых краёв света»[744].
Несмотря на многочисленные прошлые разногласия между Робертом и Флоренцией, письмо короля возымело желаемый эффект. Джованни Виллани считал, что проявленная королём забота делает его не «братом», а «отцом» города. «Король Роберт, друг и (благодаря вере и преданности нам) наш сеньор, всем сердцем сочувствовал нам и в своём письме, как отец сына, увещевал и утешал нас», — писал он. Письмо Роберта произвело на Виллани такое впечатление, что он перевёл его на тосканский диалект и полностью скопировал в свою городскую хронику «для вечного напоминания, дабы нашим потомкам открылось милосердие и искренняя любовь, которую король питал к нашей коммуне»[745]. Если в прошлом флорентийцы обвиняли Роберта в трусости и алчности, заставившими его пренебречь военными нуждами города, то к концу 1333 года о его беззаветной заботе стало известно всем горожанам.
В 1342 году у Роберта появилась возможность развеять другую давнюю тревогу флорентийца, а именно то, что королевская власть над городом обернётся упадком флорентийской республиканской свободы. Город, вновь столкнувшийся с угрозой со стороны соседей-гибеллинов и нуждавшийся в опытном военачальнике, обратился к Готье де Бриенну. Готье был представителем Карла Калабрийского во Флоренции в 1326 году, за несколько месяцев до прибытия того в город, и произвёл на флорентийцев хорошее впечатление, во многом из-за того, что предоставил самому принцу проводить непопулярную, но необходимую финансовую реформу[746]. Таким образом, по мере того как сам Карл всё менее пользовался любовью флорентийцев, Готье казался им всё более привлекательной альтернативой: «он умел мудро править, — писал Джованни Виллани, — и был мудрым и обходительным сеньором»[747]. Однако в 1342 году роли поменялись: Готье самому пришлось столкнуться с отказом флорентийцев от требования проведения традиционно не любимой ими финансовой реформы, в то время как Роберт, свободный от всяких обязательств, мог использовать ту риторику, которую флорентийцы ценили больше всего.
Письмо Роберта, адресованное в 1342 году лично Готье де Бриенну, но ставшее известным флорентийцам, читается как перечень уроков, извлечённых из ошибок Карла Калабрийского в 1320-х годах:
Не мудрость и не добродетель сделали тебя сеньором флорентийцев, а их великие раздоры и тяжкие неурядицы, благодаря которым ты и заслужил их уважение. Учитывая их нынешнюю любовь к тебе, и веря, что они покорны, тебе следует избрать следующий путь, если ты хочешь и дальше управлять ими. Оставь людей, которые правили прежде, и управляй по их совету, а не по своему разумению. Укрепи справедливое правосудие, и если они управляли собой через семерых [представителей], пусть ими управляют девять. Мы слышали, что ты изгнал этих людей из их домов, так верните же их немедленно. И если ты этого не сделаешь, Нам кажется, что твоё благополучие не продлится долго[748].
И правда, власть Готье оказалась весьма недолговечной. Избранный в мае 1342 года, он был изгнан четырнадцать месяцев спустя, а Джованни Виллани с горечью писал о «чуть неслучившейся гибели нашего города из-за его тирании»[749]. Однако поучительное письмо Роберта сохранилось, поскольку Джованни Виллани включил его в свою хронику. Другая его версия входит в манускрипт XV века вместе с текстами по истории Флоренции и её великих литературных и политических героях[750].