Венеция, независимая морская республика, в равной степени принадлежавшая Средиземноморью и Италии, держалась в стороне от сотрясавших полуостров папско-имперских конфликтов. Республике не нужен был сторонний защитник от внешних врагов или посредник во внутренних неурядицах, и она была мало восприимчива к эмоциональной риторике гвельфов и гибеллинов. Венециано-неаполитанские переговоры неоднократно демонстрировала ограниченность прогвельфской риторики Роберта, иногда вредной для его интересов, а иногда просто неуместной, встречавшей весьма прохладный отклик в тех немногих случаях, когда он к ней прибегал. Поэтому отношения между двумя державами характеризовались скорее прагматичным эгоизмом и тщательным расчетом возможностей каждой их сторон.

Венециано-неаполитанские отношения вращались главным образом вокруг двух вопросов: доступа венецианцев к апулийскому зерну и военно-морского влияния в Восточном Средиземноморье, где владения неаполитанского короля и обслуживавшие их корабли были уязвимы для нападений. Однако в начале царствования Роберта напряжённость между двумя державами возникла по причине борьбы Венеции с папством за контроль над Феррарой, важным торговым центром на реке По к югу от Венеции, и объявления в 1309 году Папой крестового похода против Венеции. Таким образом, на короткий период, вплоть до примирения с папством в 1310 году, Венеция оказалась в непривычной для себя роли врага Церкви, и Роберт, как лидер гвельфов, должен был поддержать крестовый поход, арестовав венецианцев в своём королевстве, конфисковав их товары и прекратив с Республикой торговлю. Последствия этого события оценивались по-разному. Норман Хаусли утверждает, что Роберт не имел «личной заинтересованности» в венециано-папском конфликте и играл в нём незначительную роль; Жорж Ивер, напротив, полагает это началом длительной враждебности Неаполя к Венеции, вызванной традиционной лояльностью королей папству[688].

Однако, венециано-неаполитанская дипломатия, указывает на то, что настоящая напряженность между Робертом и Венецией началась после окончания крестового похода, и что король в своих отношениях с республикой не занимал твёрдой пропапской позиции. Прямое вмешательство короля в дела Феррары началось в 1312 году, когда Папа назначил его викарием этого города. Несмотря на договор, заключенный между Венецией и папством, чиновник Роберта в Ферраре, Аденульфо д'Акуино, по-видимому, не желал его соблюдать. До июня 1313 года Аденульфо арестовал несколько венецианских торговых судов, шедших вверх по реке По в Феррару, утверждая, что договор, разрешающий такую ​​торговлю, ещё не вступил в силу[689]. Венеция пожаловалась Папе, который в начале июля сделал Роберту выговор за поведение его чиновника. Папа заметил, что пошлины на речную торговлю приносят прибыль Ферраре, а следовательно, и папству и самому Роберту, поэтому Святой Престол изо всех сил старался с венецианцами примириться, но теперь Роберт свёл все эти усилия на нет. Действия короля были одновременно вредны для Церкви и пагубны для него самого, и, нарушив договор, он дал Венеции повод сделать то же самое[690]. Аденульфо уступил, но с условием: он будет соблюдать договор, разрешающий венецианско-феррарскую торговлю по реке По но не разрешает подвоз товаров в Феррару морем. Однако один пункт договора, касавшийся финансовых интересов короля, он принять не согласился, до тех пор пока не узнает решение самого Роберта[691]. Тем не менее, неповиновение Аденульфо на этом не закончилось, поскольку в 1315 году дож и Папа снова жаловались Роберту на несоблюдение им договора и на бесплодность посланий, отправленных к нему Венецией по этому поводу[692].

Чего именно Роберт добивался, препятствуя судоходству по реке По, неясно, но, вероятно, это было связано с упомянутыми товарами подвозимыми морем, а именно с прямой торговлей между Феррарой и Неаполитанском королевством. Поскольку венецианские корабли в город не допускались, южноитальянские купцы (и их партнёры, флорентийцы) смогли получить преимущество, что приносило пользу королевству и короне. Дипломатия Роберта в этом вопросе была направлена ​​на то, чтобы представить эту ситуацию как несанкционированное действие своего чиновника. В 1313 году и снова в начале 1316 года Роберт извинился перед дожем и кардиналами по этому поводу, заявив о своей доброй воле к Венеции и пообещав дать указание своему чиновнику соблюдать договор[693]. И он действительно отправил такие инструкции Аденульфо д'Акино, и чтобы доказать свои добрые намерения отослал их копию дожу[694]. Однако уклончивый ответ Аденульфо в 1313 году (в котором он настаивал, что всего-лишь защищает финансовые интересы короля) и его продолжающееся неповиновение в 1315 году, позволяют предположить, что личные инструкции Роберта своему чиновнику были несколько иными.

Самым любопытным аспектом этой дипломатической переписки стало решение Роберта в 1313 году отправить дожу не только инструкции данные Аденульфо, но и письмо от Папы. С одной стороны, это могло служить ещё одним свидетельством добрых намерений Роберта в отношении договора. Король признал свою неправоту и даже ознакомил дожа с выговором полученным им от Папы, обвинившего Роберта в бездумности. Однако послание также раскрыло дожу стратегию Папы, направленную на открытый диктат и извлечение выгоды из венецианской торговли, и, судя по раздражению Папы, показало, насколько важен был Роберт для реализации этой стратегии. Под видом благонамеренной откровенности Роберт тонко намекал дожу Венеции на свою ценность как потенциального союзника, готового поделиться конфиденциальной информацией и имеющего решающее значение для урегулирования этого торгового конфликта. Ещё в 1316 году Роберт заверял Венецию в своей доброй воле и независимости от папских распоряжений, поручив своему послу «секретно» сообщить, что он симпатизировал Венеции во время недавнего папского интердикта, наложенного на город, и что он приказал «как можно мягче» соблюдать санкции против венецианцев[695]. В папском же крестовом походе против Венеции главным мотивом Роберта была скорее личная заинтересованность, чем подчинение Папе. Как и вопрос доступа венецианцев в Феррару, эта тема оставалась болезненной в отношениях Роберта и Венеции ещё долго после окончания её войны с папством. Роберт приказал вернуть венецианские товары (или их стоимость, поскольку многие из них были уже распроданы) и пригрозил своим чиновникам карой за невыполнение распоряжения. Вполне возможно, что он был искренен в своих намерениях вернуть венецианские товары, но, как заметил Жорж Ивер, выполнить это было крайне сложной. Были затребованы письменные отчёты о том, кому и куда уходили товары или вырученные за них деньги, но из этого мало что вышло из-за коррупции среди чиновников, которые, несомненно, присваивали себе часть выручки и часто отказывались выполнять приказы о возврате товаров, тем самым усугубляя ситуацию[696]. Тем временем флорентийские купцы взяли под свой контроль большую часть торговли, которую когда-то вели венецианцы, и большие выгоды от такого соглашения стали очевидны. Флоренция, в отличие от Венеции, была верным союзником гвельфов и в обмен на преференции в королевстве, её компании предоставляли короне щедрые займы, столь необходимые в годы борьбы со вторжением императора Генриха VII[697]. Венецианцев раздражала не только потеря товаров в 1309 году, но и вытеснение их из апулийской торговли флорентийцами, которым Роберт в 1317 году предоставил режим наибольшего благоприятствования. Соперничество двух городов за экспорт апулийского зерна стало одной из главных причин итальянских конфликтов на протяжении первого пятидесятилетия XIV века[698]. Однако, однажды утвердившееся, флорентийское торгово-финансовое господство оказалось невозможным или неудобным (с точки зрения Роберта) отменить.

Но у Венеции было своё оружие, а именно её средиземноморский флот, который мог атаковать неаполитанские торговые суда (как это было сделано в 1316 году) и угрожать владениям короля в Греции. Последняя угроза обострилась к 1318 году и побудила Роберта возвратиться к лояльности к папству и преданности Церкви. В это время Альфонсо, сын врага Роберта, Федериго Сицилийского, во главе армии из наёмников активно действовал в Восточном Средиземноморье. Принц захватил Негропонт (находившийся под венецианским протекторатом) и напал на принципат Ахайя. Роберт воспользовался вторжением Альфонсо и запросил у венецианцев помощи против общего врага, действия которого он, несколько лицемерно, осуждал как нарушение договора со Святым Престолом. Папа, также воодушевленный этими событиями, направил дожу письмо аналогичного содержания[699]. Возможно, что  защищая свои собственные интересы венецианцы одновременно помогали и неаполитанским, однако договор заключённый ими с Федериго, безусловно, касался только венецианского Негропонта[700].

Более того, любая помощь, которую Венеция предлагала Роберту на Востоке, сопровождалась нападениями на неаполитанские корабли. В 1324 году Роберт вновь коснулся этого тонкого баланса между венецианской помощью и наносимом ими ущербом, поручив своему послу сначала поблагодарить дожа за помощь в Ахайе, а затем потребовать, чтобы венецианские суда воздержались от нападений на неаполитанские корабли, как они недавно сделали в Эгейском море. Стремясь склонить чашу весов в свою пользу, Роберт прибегнул к уже использованной тактике, представив себя и Венецию союзниками против врагов Церкви. Другим поручением посла было убедить дожа в целесообразности союза между королём и Венецией против «греков-раскольников» на Востоке[701]. Дожа, что неудивительно, эта риторика мало тронула. Он поблагодарил Роберта и категорически отрицал свою причастность к пиратству в Эгейском море, но, по его словам, союз против греков невозможен, поскольку Венеция уже заключила с ними договор[702].

В последнее десятилетие царствования Роберта венециано-неаполитанские отношения  не претерпели существенных изменений. В 1333 году настала очередь Венеции предложить крестовый поход на Восток — на этот раз против турок, которые угрожали венецианской торговле, но не представляли прямой угрозы неаполитанским владениям в регионе, — а Роберт проявил безразличие к этому предприятию. В том же году Венеция атаковала неаполитанские корабли в Греции (возможно, это способствовало прохладному отношению Роберта к новому крестовому походу) и совершила «грубые посягательства» на королевские суда в портах Южной Италии в 1337 году. В то же время венецианцы обвинили Роберта в пособничестве пиратам базировавшимися в Монако, которые в 1336 году грабили венецианские корабли у адриатического побережья Неаполитанского королевства. Экспорт зерна из Южной Италии по-прежнему оставался болезненным вопросом, в это же время Венеция жаловалась на жестокое обращение со своими купцами в южноитальянских портах (хотя ответственность отчасти лежала на «умышленной халатности и коррупции» венецианских агентов) и начала более интенсивно торговать с Сицилией, что вряд ли улучшило отношения с неаполитанцами[703].

В целом, Роберт проводил в отношении Венеции прагматичную политику, рассматривая Республику как торгового партнера, имеющего влияние как на торговые пути на севере полуострова, так и на экспорт зерна с его юга. Король также позиционировал себя как независимого политического игрока и важного союзника: более полезного, чем папство, как следует из его переписки 1313 года, и более благосклонно относящегося к Республике, как намекал его посол в 1316 году. В этом плане две попытки Роберта сформулировать свою венецианскую дипломатию в терминах солидарности всего католического мира (против сицилийских мятежников или против греков-раскольников) кажутся одновременно очевидными и неуместными. Искал ли Роберт другие способы представить свои интересы в выгодном свете, из сохранившихся документов не ясно. Практически все отчёты об венециано-неаполитанских отношениях исходят от венецианской стороны и не содержат упоминаний о каких-либо использованных королём публицистических приёмах. К тому же ни одна из сохранившихся проповедей Роберта не имеет примечания, что она была произнесена перед венецианцами, несмотря на многочисленные встречи короля с послами Республики и другие сохранившиеся проповеди, произнесённые во время дипломатических переговоров. Однако подобные источники, касающиеся отношений Роберта с Генуей и Флоренцией, сохранились, и поэтому его политику в отношении этих государств можно проследить более полно.