Однако гвельфы, по‑видимому, не обратили внимания на эти попытки сотрудничества короля с императорами и неудачу походов Генриха VII и Людвига восприняли как триумф своей партии. Более того, некоторые из них зашли так далеко, что предположили, что Роберт станет своего рода императором гвельфов и объединив всю Италию под своей властью, совершит то, чего не смогли сделать императоры. Некоторое время казалось, что сложившиеся обстоятельства благоприятствуют такому плану. Поражение Генриха VII ознаменовало собой юридический конец имперских притязаний на Италию и обеспечило Роберту роль папского викария на севере Италии, что могло стать началом объединения полуострова под его эгидой. Отступление Людвига Баварского в 1330 году вновь оставило Роберта главным политическим игроком, инициатором создания беспрецедентного союза гвельфов и гибеллинов, объявившего готовность защищать Италию от любых «иностранных» захватчиков, что вполне могло показаться первым шагом к панитальянскому государству.

Одним из современников, желавших, чтобы Роберт стал королём объединённой, был Никколо Россо из Тревизо. В сонете, адресованном Папе Иоанну XXII, он умолял:

Другой современник известный как «мастер из Прато», возможно, учитель Петрарки Конвеневоле да Прато, написал в 1335 или 1336 году в честь Роберта цикл панегириков Королевские песни (Regia carmina)[659]. Этот искусно иллюминированный манускрипт, включавший в себя около 3.800 стихов был немедленно воспроизведён по крайней мере в четырёх копиях, что говорит о том, что взгляды автора были весьма популярными[660]. В отличие от Никколо Россо, «мастер из Прато» восхвалял Роберта как альтернативу папству, поскольку в результате папско-богемского союза и противодействия ему Ломбардской лиги Роберт теперь рассматривался как итальянский герой, независимый от своего сюзерена. В панегириках Королевских песен Роберт предстаёт как своего рода спаситель прихода которого ожидали тысячу лет. Первый раздела сборника наполнен хилиастическими ожиданиями, но второй полностью посвящен «прославлению горячо желанного Италией мирового правителя Роберта»[661]. Этот второй раздел начинается страницей с одним из самых великолепных сохранившихся портретов Роберта, изображенного в профиль, восседающим на троне на фоне геральдических лилий (Илл. 10). На следующей миниатюре Италия олицетворена в виде женщины со сложенными в молитве руками, призывающей Роберта «выйти из ложной тюрьмы», подобно тому, как древние воины вышли из троянского коня, чтобы завладеть ею (Илл. 11)[662]. На следующих страницах его увещевают Рим и Флоренция:

Сам Петрарка, как известно, сокрушался об отсутствии Папы в Риме и призывал защитника, способного объединить разрозненную Италию. Прежде чем связать эти надежды с Карлом IV Богемским и Кола ди Риенцо, поэт возлагал их на Роберта, как он сам признался в письме к своему другу и придворному короля, Диониджи да Борго Сан-Сеполькро: «Я признаю, что в своей слабости Италия нуждаемся в короле, поэтому поверьте мне на слово, если я скажу, что из всех королей ни один не был бы для меня более желанным, чем наш [Роберт]»[664].

Некоторые из придворных Роберта разделяли подобные взгляды. Гульельмо да Сарцано  в начале 1320-х годов написал трактат о совершенстве королевского правления и отправил его Папе, сопроводив словами: «Я часто вижу и слышу, что вся Италия и Германия, из-за отсутствия твёрдой власти, охвачены гражданскими войнами и прискорбными разрушениями». Таким образом, Гульельмо, вероятно, предполагал, что идеальный, мудрый король, образ которого он создаёт в конце трактата, должен быть назначен Папой правителем всей Италии, если не императором[665]. Вполне вероятно, что один или несколько придворных Роберта были авторами апокрифической буллы Ne pretereat, в которой Папа отделял Италию от Империи и назначал итальянского короля[666].

Представление о том, что подобные панитальянские устремления были логическим продолжением политики Анжуйской династии, повлияло на многих исследователей царствования Роберта. Для Ромоло Каггезе главным интересом Роберта были «события национального характера, в которых он участвовал спонтанно или в которые был вовлечён обстоятельствами и политическим расчётом»[667]. Эмиль Леонар выразился более лаконично: «Политическая концепция Роберта: национальная монархия»[668]. Однако мы уже видели, что, обладая к 1314 году несомненным влиянием на полуострове, всего два года спустя король проявил готовность (и даже выступил инициатором) к разделу власти над Северной Италией с другим кандидатом на императорский престол. В 1330-х годах Роберт вообще не проявлял никакого интереса к роли общенационального монарха. Ломбардская лига служила интересам короля, противодействуя союзу Богемии, папства и Франции, угрожавшему его влиянию в Северной Италии и графству Прованс. Но как только Иоганн Богемский отступил за Альпы и опасность миновала, Роберт не предпринял никаких попыток принять национальный титул, предлагаемый ему такими произведениями, как Королевские песни.

Его незаинтересованность в полной мере очевидна в письме, отправленном Иоанну XXII в мае 1334 года, когда Иоганн Богемский добивался одобрения Папой нового проекта по выдвижению своего сына Генриха кандидатом на императорский престол. Вместо того чтобы воспользоваться беспрецедентным гвельфско-гибеллинским союзом и горячим желанием некоторых итальянцев «надавить» на папство и Империю, Роберт вернулся к старой (проверенной и менее затратной) политике, возобновив союз с Папой и тем самым ликвидировав проект Иоганна Богемского в зародыше. Однако, учитывая его недавнее неповиновение папству, Роберту пришлось поторопиться, чтобы добиться желаемого сближения. Таким образом, помимо очередного всеобъемлющего исторического обзора преступлений императоров, Роберт оправдал недавние действия Ломбардской лиги, «поскольку до сведения как верховного понтифика, так и кардиналов доводятся ложные слухи, противоречащие истине». Оправдания были длинными и подробными: Феррара действительно сопротивлялась папской армии, но, по-видимому, лишь в целях самообороны, поскольку некоторые церковники оказались в лагере вторгшихся богемцев. В любом случае, Феррара воздержалась бы от сопротивления, если бы не вмешательство Флоренции, а если кому-то показалось, что Роберт принял сторону флорентийцев, то это лишь потому, что, как известно, он был их постоянным союзником. На самом деле он не посылал свои войска на помощь лиге, а вместо этого пытался договориться с богемцами и папским легатом о мире. Но несмотря на заявления о своей невиновности, Роберту всё же пришлось отчитаться за некоторые военные действия. Что касается армии, осаждавшей Парму и Реджо, писал он, то всем хорошо известно, что эти города отказались от подчинению Церкви, чтобы примкнуть к вторгшимся богемцев и то же самое можно сказать и о Лукке, которую королевские войска заняли на вполне законных основаниях. А в отношении Кремоны и других городов, Роберт отмечал, что король Богемии вообще не имела права их удерживать[669]. С помощью таких объяснений Роберт отрёкся от сопротивления Ломбардской лиги «иностранному» и папскому вмешательству в дела Италии и назвал свои недавние действия антиимперскими, но не антицерковными.

Идея общенациональной монархии избегалась даже в самых пропагандистских речах короля. Он, конечно же, не гнушался демонизировать империю и в 1313 году писал, что одной из причин её роспуска, может послужить то, что императоры обычно были «германцами, ожесточённым и непокорным народом, больше приверженным варварской свирепости, чем христианской вере»[670]. Более того, «поскольку у германцев нет согласия с галлами, а скорее отвращения к ним, и они не согласны с итальянцами, так что к них можно отнести то, что сказано в Иоанне, 4:9: «Иудеи с Самарянами не сообщаются». Поэтому Папе следует остерегаться, чтобы «германская свирепость» не причинила вреда королям и народам[671]. Эта отсылка к Евангелию от Иоанна была распространённой позднесредневековой стратегемой для объединения подданных вокруг общей идентичности, связанной с их королём и противопоставленной его соперникам. Но если в других королевствах упор на общий язык служил укреплению национальной идентичности — например, «английский язык» против «французского», — то здесь «германцы» противопоставлялась более широкой латинской идентичности. Охватывая как галлов, так и италиков, она определялась христианской культурой и, следовательно, была антитезой злобным германским варварам. Подобная ассоциация Италии, Франции и Церкви характерна для письма Роберта 1334 года, в котором он стремился идентифицировать себя со всеми тремя субъектами. Разве Роберт не боролся с этими печально известными гибеллинами в Лукке, которые восстали против Церкви и (увы!) пролили кровь Французского дома?[672] Разве история не доказала, что Империя была заклятым врагом не только Роберта и итальянцев, но и Франции, и, по сути, всех тех, кто был верен Церкви? Подобные формулировки адаптировали риторику о национальном единстве таким образом, чтобы она соответствовала конкретным интересам Роберта. Они объединяли его итальянские и провансальские территории в рамках общей культурной идентичности, а французское происхождение Роберта явно намекало на то, что все современные ему Папы были французами, эффективно поддерживавшими его в решающие моменты противостояния с императорами.

Вопрос о потенциальной национальной монархии или даже о возможности стать императором хотя бы на полуострове можно сравнить с политикой короля в ​​других регионах, открытых для анжуйской экспансии: Восточном Средиземноморье. Амбициозный Карл I заложил основу для создания средиземноморской империи, завладев Провансом и Сицилией, заключив брачные союзы с венгерским домом Арпадов и купив 1277 году титул Иерусалимского короля. В 1282 году он даже готовил поход для завоевание Константинополя, но Сицилийская вечерня сорвала эти планы[673]. Следуя по стопам своего отца, Карл II в первые годы XIV века попытался захватить Албанию, как для защиты Адриатического побережья королевства, так и для использования в качестве тыловой базы для походов на Константинополь и мусульманский Левант[674]. Однако вместо того, чтобы заняться этим проектом напрямую, Карл II доверил завоевание албанского «герцогства Дураццо», а также Ахайи (Пелопоннес), своему сыну Филиппу Тарентскому. Несомненно, что помимо всего прочего целью короля в этом предприятии было занять нужным делом своего самого амбициозного и непоседливого сына, ведь подобная стратегия уже принесла венгерскую корону другому анжуйскому принцу. Филипп и сам предпринял шаги к этому, женившись в 1313 году на Екатерине Валуа-Куртене, что давало ему право заявить о своих правах на Латинскую империю (Константинополь), и выдав своих дочерей замуж за герцога Афинского и короля Киликийской Армении. Однако, с тех пор как это предприятие перешло в руки его брата, сам Роберт мало им интересовался. Когда Филипп был вынужден уступить свой титул принца Ахайи, Роберт помог завладеть им своему другому брату, Иоанну и довольно жестоко обошёлся законной наследницей. Король поощрял двух своих братьев в их кампаниях на Востоке, иногда предоставляя им определённую помощь в виде поставок провизии или наёмных солдат, и выступал посредником в частых ссорах этих принцев[675]. Но его единственным личным интересом в этом заморском регионе было противодействие арагонской экспансии на Восток, причём зачастую пренебрегая интересами своих братьев, так например, он годами предлагал владения Филиппа Федериго Арагонскому в обмен на Сицилию[676].

Роберт больше не проявлял интереса и к реализации своих собственных притязаний на эфемерное Иерусалимское королевство, хотя, безусловно, гордился титулом короля Иерусалима, всё ещё сохранявшим свою ауру апофеоза христианского присутствия на Востоке. Король Иерусалима считался истинным преемником царя Давида, и Роберт не мог забыть, что Фридрих II сумел короноваться в святом городе как истинный «император мира». Подобные идеи время от времени возникали и в окружении Роберта. В Королевских песнях Анжуйская династия представлена не только единственной надеждой Италии, но и всего мира, а древние герои, подобные Гераклу, а также четыре главные добродетели и три благодати призывали короля принять своё предназначение. Ремиджио де Джиролами, толкуя Псалмы 2:6: «Я помазал Царя Моего на Сионе, святой горе Моей», заметил, что эти слова буквально относятся к Роберту: «Исторически и нравственно этот король буквально пребывает на горе Сион, принадлежащей городу Иерусалиму. На этой горе была построена цитадель, называемая башней Давида. Практически, [Роберт] по праву является королём Иерусалима, но духовно он пребывает и на Сионе, поскольку Сион олицетворяет "сторожевую башню" по причине освещающей его мудрости»[677]. В этом отрывке титул Роберта вдохновил проповедника на размышления о роли короля как современного царя Давида и о внутренней добродетели мудрости, которая заслужила ему такое знамение Божьей благосклонности.

Роберт, несомненно, ценил такие характеристики. В 1313 году он пытался приобрести императорские регалии Генриха VII, а заказанные им произведения искусства имели тенденцию придавать имперские и даже небесные аллюзии его королевству, часто опираясь на византийские образцы, уже увековеченные Отвилями на Сицилии[678]. Всемирно-историческое предназначение, приписываемое ему в Королевских песнях, нашло отражение в собственном королевском замке Роберта, где он поручил Джотто написать цикл фресок Знаменитые мужи, где классические герои и императоры (Гектор, Ахилл, Парис, Геркулес, Александр, Эней, Цезарь) чередовались с библейскими персонажами (Самсон и Соломон)[679]. Тем временем, идея Ремиджио о том, что Роберт является наследником великих ветхозаветных царей нашла отражение во фреске Древо Иессея, украсившей Неаполитанский собор в первые годы царствования Роберта, на которой изображены еврейские цари в одеждах анжуйских королей (Илл. 12)[680].

Однако на практике усилия Роберта по возвращению Святой Земли и распространению христианства по всему миру ограничивались дипломатической перепиской с восточными правителями. Так, однажды он попросил султана Египта обеспечить безопасный проезд к святым местам для христианских паломников, в другой раз он и убеждал Великого хана монголов и христиан Грузии принять веру или оставаться верными ей, да ещё основал францисканский монастырь на горе Сион[681]. Как заметил Ромоло Каггезе, у Роберта не было «восточной политики» и хотя он не желал полностью отказываться от исторических притязаний анжуйских королей на Востоке, он всё же не собирался растрачивать людей и деньги на неопределенные и бесперспективные цели. Так, когда в начале 1330-х годов в Неаполь прибыл, чтобы изложить свою позицию, ревностный пропагандист крестового похода Марино Санудо Старший, Роберт выслушал его, но, к великому разочарованию Марино, ответил уклончиво[682]. Вскоре после этого, в 1333 году, Папа потребовал проведения крестового похода под руководством «государей, чьи владения расположены ближе всего к Востоку», и, поскольку проект поддерживали Франция, Венеция и Кипр, Роберт согласился предоставить для этой цели шестнадцать кораблей. Однако, когда в июне 1334 года флотилия крестоносцев прибыла в Неаполитанский залив, Роберт пошёл на попятную и в конечном итоге выделил максимум два корабля. Это предприятие всё же увенчалось успехом и разгромом турецкого флота в Леванте, но так и не переросло в полноценный крестовый поход[683].

Бездействие Роберта в Восточном Средиземноморье часто объясняют его чрезмерной вовлечённостью в итальянские дела. Так горестно утверждал Марино Санудо, а в след за ним считают и современные историки[684]. Но нет никаких указаний на то, что Роберт был бы более активен на Востоке, если бы ситуация в Италии чудесным образом стабилизировалась. Несмотря на гораздо большую озабоченность делами полуострова, его отношение к Италии и Средиземноморью было схожим в одном отношении: в обоих случаях у него совершенно отсутствовала та тяга к великим военным предприятиям, завоеваниям, крестовым походам и строительству империи, которая была свойственна поколению его деда и двоюродного деда в середине XIII века.

Подход Роберта к этим вопросам порой озадачивает сегодняшних историков так же сильно, как и разочаровывал его современников. В трудах историков можно прочитать о «неоднозначной политике неаполитанского двора по отношению к империи и гвельфам» и о «слабости короля, проводившего политику, которая на всех направлениях выходила из-под контроля двора». Ромоло Каггезе утверждал, что если у Роберта не было восточной политики, то у него не было её и в отношении Тосканы, Ломбардии, Пьемонта или любой другой части полуострова[685]. Тем не менее, трудно проигнорировать здравый смысл политики Роберта, ведь несмотря на горячую приверженность современников таким идеям, как крестовый поход и единый христианский мир, ни будущее «латинского королевства» на Востоке, ни шансы на успех нового крестового похода, ни сама мысль о том, что какой-либо завоеватель способен покорить всю Италию, к первым десятилетиям XIV века не считались многообещающими. Вместо того чтобы назвать его бессистемным и бесцельным неудачником, внимательный наблюдатель мог бы назвать его подход эмпирическим, поскольку он соотносился с переменчивыми политическим обстоятельствам[686].

Единственным вопросом, в котором Роберт проявил полную негибкость, было возвращение Сицилии. Король никогда не мог смириться с необратимостью передачи острова другому сеньору и не допускал сюзеренитета над ним арагонского короля. Несмотря на патовую ситуацию, царившую между двумя державами на протяжении всего царствования, Роберт упорно продолжал проводить бесконечную серию бесплодных морских кампаний. Финансовые последствия этой одержимости были значительными. Если многие экономические проблемы, с которыми сталкивался Роберт, были ему неподвластны, то эта была целиком и полностью создана им самим и способствовала той финансовой экономии, которая заслужила ему репутацию скупца. Сицилия была слепым пятном во внешней политике Роберта, театром военных действий, где он упорно придерживался традиционной стратегии и где так и не добился никаких результатов[687].

Именно на материке, где его интересы были сильны и где его восприятие сложившейся ситуации не было ослеплено местью за давнюю несправедливость, прагматичный характер его политики проявился наиболее ярко. Его гибкий и не идеологизированный подход, проявившийся уже в контактах с Империей, был ещё более ярко выражен в отношениях с отдельными городами-государствами, где существовали ещё более сложные переплетения факторов и интересов.