Учитывая упорные усилия короля по созданию образа справедливого правителя, удивительно, что публицисты и его сторонники уделили так мало внимания пропаганде правосудия Роберта. Протонотарий и логофет, Бартоломео да Капуа, в одной из своих проповедей сделал эту тему центральной, и с тем же акцентом на милосердии. В 1324 году в честь возвращения Роберта в королевство после пятилетнего проживания в Провансе, Бартоломео произнёс перед жителями Неаполя проповедь на тему: «Се, Царь ваш грядёт кроткий» (Матфей 21:5). Его толкование каждой части фразы подтверждало милосердие и справедливость Роберта. «Этот царь идёт к вам, чтобы править вами, поэтому о нём можно с полным основанием сказать то, что… сказано в Дополнениях к Эсфири 13:2: "Несмотря на то что я властвовал над множеством народов и подчинил себе весь мир, я не стремился злоупотреблять могуществом своей власти, а желал править подданными с кротостью и милосердием"». Обратившись затем к сути кротости или милосердия (mansuetudo), Бартоломео объяснил, что «милосердие есть достояние праведного, ибо оно умеет смягчать гнев; при этом оно не отменяет гнев, а сопровождает его, устраняя всё, что мешает свершиться правосудию». Чтобы ещё больше подчеркнуть это сочетание милосердия и правосудия, Бартоломео завершил свою проповедь вариацией её начальной темы: «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се, Царь твой грядёт к тебе, праведный, спаситель кроткий» (Захария 9)[594].
Справедливость короля восхвалял и богослов-проповедник, доминиканец, Ремиджо де Джиролами, произнёсший несколько проповедей в честь Роберта во время его визита во Флоренцию осенью 1310 года[595]. Обращаясь к естественному страху республики перед королевской «тиранией», Ремиджо начал одну проповедь, замечанием, что «согласно Аристотелю, тиран — это вырожденец короля. Но наш монсеньор, не вырожденец, а законный и истинный король», обладающий всеми качествами справедливого правителя, а именно милосердием, беспристрастностью и заботой об общественном благе[596]. Истолковывая фразу из Библии: «Я помазал Царя Моего над Сионом, святою горою Моею» (Псалмы 2:6 ), Ремиджо снова подчеркнул милосердие и справедливость Роберта. По словам проповедника слово «гора» (mount) обозначало милосердие Роберта, поскольку оно происходит от «munio» — «защищаю», и такая защита осуществлялась посредством милосердия. Что касается слова «святой», которое Ремиджо связывал с чистотой, то Роберт был таковым благодаря своей очищающей справедливости, ибо сказано, что «царь, сидящий на престоле суда, разгоняет очами своими всё злое, как от себя самого, так и от своих подданных» (Притчи 20:8), а ещё сказано, что мы должны «служить Ему в святости и правде пред Ним, во все дни жизни нашей» (Лука 1:75)[597]. И хотя флорентийцы, которым Ремиджо проповедовал в 1310 году, не были подданными Анжуйской династии, они, безусловно, находились под её сильным влиянием. Таким образом, Ремиджо, считавший такое влияние благотворным, говорил о Роберте как о своём короле и подчеркивал те его качества, которые были наиболее важны для флорентийцев: справедливость, милосердие, забота об общественном благе. Однако анализ других проповедей Ремиджо показывает, что по его мнению эти добродетели были присущи всем анжуйским королям и принцам. Когда в 1315 году флорентийцы приняли Филиппа Тарентского своим военачальником, Ремиджо говорил, что этот принц стремится к справедливому правосудию и сохранению мира, а в честь старшего брата Роберта Карла Мартелла он произнёс проповедь Милость и истина встретятся, праведность и мир поцелуются (Псалмы 84:11)[598]. Но похвала Ремиджо справедливости короля была выражена общими формальными фразами, поскольку эта добродетель, несомненно, привлекательная для флорентийцев, для самого Роберта особенно характерной не была. По сравнению с частыми похвалами благочестию Роберта, его «священной крови», и тем более, как мы увидим, его мудрости, акцент его сторонников на справедливость на удивление скуден.
Обзор свидетельств других современников позволяет предположить, что справедливость ассоциировалась в такой же или даже большей степени с сыном и викарием Роберта, Карлом Калабрийским. Джованни Реджина, один из самых активных придворных проповедников короля Роберта, подчеркнул эту идентификацию, восхваляя Карла в 1328 году. «Должно быть всем известно, что сказано в Псалмах 10:8: "Господь праведен и любит справедливость", из чего можно заключить, что справедливый правитель любим Богом. Таким правителем, как широко известно, и был монсеньор [Карл], поскольку он любил справедливость и служил людям бескорыстно, как лично, так и через свой двор [т. е. Викариальный трибунал]. Вследствие чего он был благоговейно любим Богом и людьми этого города и всего королевства, как это видно по трауру по его смерти»[599]. Гробница герцога ещё больше подчёркивала ассоциацию Карла со справедливостью (Илл. 5). Передняя панель его саркофага, с изображением Карла в момент отправления правосудия, была настолько красноречива, что удостоилась упоминания в Истории Неаполя (начало XVII века), написанной Джованни Антонио Суммонте: «В память о справедливости [Карла] он был изваян сидящим в величественной позе, как это можно увидеть и сегодня, с чашей у его ног, из которой пьют ягненок и волк. Это символизировало то, как он поддерживал мир среди своих вассалов»[600]. Хроники XIV века ещё больше усилили эту ассоциацию. В Хронике Партенопеи (Cronaca di Partenope), авторство которой приписывается Бартоломео Бранкаччо, отмечалось, что Карл «был самым справедливым государем, когда-либо правившим в королевстве»[601]. Продолжение хроники, написанное в начале 1380-х годов, также не оставило эту тему в стороне. Посвятив одну главу тому, «как король Роберт назначил вышеупомянутого герцога Карла своим генеральным викарием и юстициарием», автор хроники продолжает: «Поскольку король Роберт знал истинную добродетель и честность своего прославленного первенца, герцога Карла, а также его истинную справедливость, которую высоко ценил, он назначил его генеральным викарием Сицилийского королевства, где тот вершил безграничное правосудие столь неординарно, что его отец был в восторге. И он вершил правосудие не только по отношению к разумным людям, но даже к животным». Затем хронист привёл историю, легшую впоследствии в основу народной легенды: Карл, увидев старую лошадь, брошенную хозяином после долгих лет верной службы, вершил правосудие над лошадью и вынес приговор её владельцу[602].
Хронист, известный как Римский Аноним, описал короля и его сына-викария так: «Король Роберт тратил деньги из казны очень скупо и, более того, он заменил личные [то есть телесные] наказания штрафами. У этого короля был сын, герцог Калабрии, очень рассудительный человек, однажды сказавший: "Король Карл, мой прадед, приобрёл и сохранил это королевство благодаря военной доблести, мой дед — благодаря щедрости, мой отец — благодаря мудрости. Поэтому я хочу сохранить его благодаря справедливости". Герцог усердно стремился служить высшей справедливости»[603]. Эта групповая характеристика ранних анжуйских королей, каждый из которых был отождествлён с одной добродетелью, стала своего рода топосом: Петрарка также цитировал её, как и описание Карла как «справедливого»[604]. Охарактеризовав короля и его сына, Римский Аноним привёл историю, иллюстрирующую преобладающие качества каждого из них. Один барон, осуждённый за убийство, был приговорён к смертной казни, но Роберт заменил приговор огромным штрафом в 15.000 унций. Однако, узнав об этом, Карл был возмущён и лично заковал барона в кандалы. Далее хронист говорит: «Когда Роберт услышал это, поняв желание сына, он против своей воли согласился утвердить первоначальный приговор». Короче говоря, алчность короля довела его до несправедливости, в отличие от строгой справедливости его сына. Но в конечном итоге, хотя король и уступил желанию сына, он всё же напомнил ему, «что когда правосудие слишком строго и не знает снисхождения, оно превращается в откровенную жестокость»[605].
В общем и целом, широкое восприятие справедливости Роберта было двойственным. Его правление было справедливым (наследник престола служили тому ярким примером) и всё же сам король не был таковым; он был скуп, и это сказывалось на его справедливости, но он был и милосерден и поэтому не заслуживал осуждения. Эта двойственность свидетельствует не о дурном правлении (mala signoria) Роберта — ведь Римский Аноним прямо указывал, что тот «поддерживал своё королевство в таком мире, что горожане не носили и не знали оружия», — а о недовольстве его методами правления. То, что Роберт был «скуп» (можно сказать, осторожен в финансовых вопросах), хорошо засвидетельствовано. Его североитальянские сторонники осуждали скупость короля, поскольку это лишало их военной поддержки, которую они ожидали от него как от лидера гвельфов[606]. Это демонстрировала и его внутренняя политика. Король заменил наказание за отказ военной службы с конфискации лена на штраф. В целом штрафы налагаемые судами королевства были гораздо более распространены, чем телесные наказания[607]. Сколько дохода приносили эти штрафы, совершенно неясно, но предпочтение, отдаваемое им Робертом, указывает на его внимание к финансовым потребностям короны, за которыми он весьма бдительно следил. Несмотря на падение цен с 1300-х по 1330-е годы, доходы короны регулярно превышали расходы примерно на 10.000 унций золота в год[608]. Таким образом, современники были не совсем неправы, говоря о богатстве, которое Роберт «накапливал» в своей королевской сокровищнице, находившейся в башне Кастель-дель-Ово. Также весьма вероятно (хотя точных данных нет), что Роберт, как утверждается в Хронике Партенопеи, значительно повысил налоги[609]. Взимание платы вместо военной службы, наложение штрафов вместо альтернативных наказаний и увеличение налогов были далеко не редкостью для той эпохи, но всё это не было теми мерами, которые могли бы заслужить особую похвалу.
То, что Роберт делегировал значительную часть государственного надзора чиновникам, даже самого высокого уровня, также может отчасти объяснить ослабление ассоциации его царствования со справедливым правлением. Историки давно признали ключевую роль Бартоломео да Капуа в делах королевства, поскольку, будучи высшим должностным лицом, он курировал практически всю деятельность правительства и лично руководил и консультировал других чиновников, выступая с проповедями, призывавшими их к честности и преданности своему делу и создававшими «образцовый образ чиновника, чей долг — защищать справедливость»[610]. Будучи правоведом и глоссатором Мельфийских конституций, Бартоломео был самым влиятельным толкователем законов королевства и, как известно, инициировал большинство законодательных актов государства. В целом, до своей смерти в 1328 году он «представлял собой центр всей законодательной деятельности анжуйских королей и направлял их политические действия»[611].
Менее заметную, но, безусловно, весьма значительную роль сыграл Карл Калабрийский. Будучи генеральным викарием королевства, он возглавлял Викариальный суд и, следовательно, был вторым полюсом правосудия в стране. Во время долгого отсутствия отца в королевстве с 1318 по 1324 год, Карл был главным постоянным символом государства и начал издавать законы от своего имени; более того, даже после возвращения Роберта в королевство эдикты продолжали приписывать ему[612]. Похоже, что методы правления Карла, равно как и его должностные обязанности как викария, производили впечатление на подданных: согласно Хронике Партенопеи, он установил перед королевским замком колокол, «в который мог звонить любой, и по звону колокола он давал аудиенцию и вершил правосудие явившемуся»[613]. Но в возложении значительных обязанностей на наследника престола, как и в использовании талантливых чиновников, не было ничего необычного. Роберту посчастливилось унаследовать хорошо развитую административную систему и здравый смысл, позволявший ей эффективно управлять. Но, как и в случае с его финансовой бережливостью, этот подход расходился с традиционным образом харизматичного монарха, такого как например, Людовик IX Святой, восседавшего под дубом и принимавшего всех просителей, или герцог Карл, установившего колокол, в который мог позвонить даже самый скромный подданный, и «лично вершившего правосудие всем». Оглядываясь назад, мы можем считать бережливость Роберта и его бюрократический подход к управлению уместным и эффективным ответом на требования той эпохи, но это весьма редко радовало его современников.
Подобное недоумение по поводу того, что представляет собой надлежащее и эффективное управление, может лежать в основе и неоднозначных мнений историков. Для одних, как мы видели, основой могущества Анжуйской династии были города, для других — феодальная знать. Экономическая политика Роберта была одновременно охарактеризована как единственный стимул для коммерческой деятельности и как удушающая хватка, «парализовавшая» её развитие[614]. Общие суждения о внутреннем управлении Роберта также противоречивы. Эмиль Леонар считал, что «добрая воля [королевских] заявлений и их искренность подтверждаются обилием и точностью эдиктов короля Роберта»[615]. Для Ромоло Каггезе, напротив, «действия короны были слабыми, неопределенными и несправедливыми… Государство не справлялось с поставленными перед ним задачами, и являлось сборищем некомпетентных или коррумпированных чиновников, выражением отсталости страны, как в моральном так и в конституционном плане»[616]. Безапелляционный характер таких суждений, возможно, отражает поиск причин упадка некогда образцового королевства. В этой связи стоит отметить преемственность, связывающую ранних анжуйских королей со Штауфенами и последующим правлением Арагонской династии. Кодекс законов Фридриха II, административный аппарат, введение практически ежегодных прямых налогов и активное вмешательство в экономику королевства были продолжены предшественниками Роберта и им самим, профессионализация же королевских чиновников, считающаяся главным «модерновым» нововведением арагонских королей XV века, ко времени Роберта уже шла полным ходом, а сама административная иерархия с тех пор мало изменилась[617]. Классические проблемы времён Анжуйской династии, не были искоренены и при династии Арагонской, а именно, отсутствие отечественного производства, коррупция государственных чиновников, властолюбивая аристократия и широко распространённый разбой — всё это не смог преодолеть даже правитель, которому приписывают создание "модернового" государства[618]. Но это не было проблемой только для владений Анжуйской династии. Как заметил Жорж Ивер, «в XIV веке Франция, Англия и Германия не имели ни лучшей административной системы, ни более сбалансированной финансовой, ни более надежной безопасности для подданных»[619].
Если принять во внимание характерную слабость государств XIV века и острые финансовые и социальные проблемы «эпохи невзгод», то портрет, нарисованный Эмилем Леонаром, демонстрирующий, по сути, скрупулезное и эффективное правление Роберта, представляется более уместным, чем мрачная характеристика Ромоло Каггезе, обусловленная стереотипами о «отсталости» Юга. Однако анализ, проведенный в понятиях «доброго» и «дурного» правления, в любом случае, лишь отчасти помогает нам понять особенности управления в эту эпоху. Внутреннее правление Роберта имело свой характерный стиль, связанный с финансовыми проблемами и социальной нестабильностью того времени, а также с имеющимися в его распоряжении государственными ресурсами. В целом этот стиль можно охарактеризовать как склонность к переговорам и соблюдению баланса между социальными группами. Допуская и уважая автономию городов, Роберт стремился стать благосклонным арбитром в их внутренних конфликтах. Отдавая предпочтение аристократии, предоставляя ей возможность более не обременительной службы и дополнительные полномочия, связанные с королевской должностью, он также пристально следил за её поведением и уравновешивал интересы мелких и крупных землевладельцев. Назначение на должности в королевской администрации было одним из ключевых инструментов соблюдения баланса между различными социальными группами и способствовало той зависимости от государственной службы, которая делала корону центром амбиций подданных. Благодаря надзору и реформам, которые были настолько скрупулёзны, насколько это было возможно, администрация стала гибкой к меняющимся обстоятельствам и отзывчивой к нуждам и жалобам подданных, так что даже высокие финансовые поборы и постоянные войны не вызывали серьёзных протестов. И если опора короля на чиновников в разработке, адаптации и исполнении королевских эдиктов не способствовала его репутации справедливого правителя, то частые проповеди о справедливости, милосердии и мире смягчали мнение подданных о его «директивном» стиле правления и сами по себе свидетельствовали о том качестве убеждения и ведения переговоров, которое в целом характеризовало его царствование.
Однако царствование преемницы Роберта, Иоанны I, проиллюстрировало хрупкость достигнутого королём баланса и то, насколько он зависел от искусного управления в меняющейся ситуации. Благодаря ослаблению королевского контроля над феодалами, дворянство сумело расширить свои владения, избегать военной службы и присваивать себе привилегии и полномочия, ранее принадлежавшие короне. С упадком уважения к самоуправлению и решению фракционных вопросов городов, они стали всё более сомневаться в действенности королевской власти и погрязли во внутренних распрях[620]. Политические ошибки самой короны способствовали центробежным тенденциям как среди городов, так и среди знати: убийство супруга королевы и очевидная слабость и разногласия в высших эшелонах власти стали катализатором не только разрушительного вторжения короля Венгрии и распрей внутри королевской семьи, но и борьбы между подданными, которые использовали поддержку того или иного претендента как предлог для ведения своих внутренних распрей[621]. Как заметил Джованни Витоло, слабость королевской власти при Иоанне I была не результатом несовершенного управления, поскольку анжуйские короли уже доказали, что «способны контролировать как стремление городов к независимости, так сепаратизм феодальной аристократии», а скорее следствием отсутствия чёткого направления в политике короны, которая была больше не в состоянии поддерживать тщательное управление силами, имеющими решающее значение в нестабильной эпохе[622].