Действия государства в области законодательства, поддержания порядка, административной реформы и общих отношений с различными социальными группами, безусловно, имели решающее значение для репутации Роберта как правителя, но не менее значимыми были и попытки короля представить себя столпом справедливости посредством публичных выступлений. Часто выступая с речами на тему королевской справедливости (перед учёными-юристами, королевскими чиновниками, на судебных заседаниях и во время мирных переговорах) Роберт способствовал своему отождествлению с этой классической добродетелью правителя. Более того, он обращался к этой теме даже в казалось бы не связанных с этим случаях. В проповеди на заседании провинциального капитула ордена францисканцев в Неаполе, Роберт подчёркивал, что как король он могуществен, но предпочитает быть кротким. При этом приведённые им цитаты: «Я жил, как царь в кругу воинов, как утешитель плачущих» (Иов 29:25) и «Царствуя над многими народами... я хотел, не превозносясь гордостью управляя всегда кротко и тихо, сделать жизнь подданных безмятежною и восстановить желаемый для всех мир» (Эсфирь 3), иллюстрировали как величие и силу короля, так и его милосердие[565]. Хотя данное событие носило чисто религиозный характер, а все собравшиеся монахи были подданными Роберта, акцент короля на тех качествах, которые сделали бы его любимым своим народом, не кажется неуместным. Избрание нового Папы напомнило о природе его царствования и побудило Роберта, процитировавшего Аристотеля, заметить, что «справедливые правители стремятся к общественному благу и уделяют ему всё своё внимание. Ибо в том и состоит разница между справедливым правителем и тираном, ведь первый заботится об общественном благе, а второй — о своём собственном»[566]. В 1319 году при переносе останков Святого Людовика Анжуйского многие ожидали, что Роберт будет проповедовать о добродетелях своего брата или прославлять «священную кровь» своей династии, как это часто делали его придворные проповедники. Но вместо этого, король перед собранием прелатов и жителей Марселя долго и довольно абстрактно рассуждал на тему справедливого правосудия[567]. По-видимому Роберт использовал любую возможность, чтобы продемонстрировать своё пристрастие к справедливости и правосудию.
Более того, впоследствии он посвятил одиннадцать проповедей исключительно справедливости и связанным с ней добродетелям, а также их идеальному проявлению — миру. Три из них представляют собой общие рассуждения на эту тему и не имеют примечаний[568]. Четвёртая проповедь также не имеет примечания, но её содержание позволяет предположить, что она была произнесена перед собранием королевских чиновников по поводу административной реформы; пятая была произнесена «в поддержку приговора, который должен был быть вынесен», и, следовательно, по случаю судебного разбирательства[569]. Ещё шесть проповедей были произнесены с целью содействовать миру и соблюдению закона в неспокойных общинах королевства[570].
Примечательной особенностью многих из этих проповедей является углублённость в чистую теорию и применение специализированной философской терминологии. Чтобы объяснить, что справедливость занимает первостепенное место среди добродетелей, «поскольку она предвосхищает действие каждой добродетели, или, если проще, означает каждую добродетель», Роберт, цитируя Этику Аристотеля, пустился в довольно абстрактные и путанные рассуждения о составных элемента не справедливости как таковой, а о добродетели вообще[571].
Аналогичным образом, в другой его проповеди было сказано, что первым требованием для осуществления правосудию является «первичное судебное распоряжение», а объяснение этого распоряжения превратилось в рассуждение о различиях между действующими, материальными, формальными и конечными причинами[572]. Такие проповеди напоминают на поднятый Робертом вопрос о божественном и человеческом праве, который он представил на академической церемонии в Кастель-Нуово в Неаполе перед аудиторией учёных-юристов[573]. По сути, являясь повторением философии томизма, эта речь также подчёркивала виртуозный интеллект Роберта и его познания в философии, которые он, очевидно, считал необходимыми для своего авторитета как источника права и правосудия в своём королевстве.
Короче говоря, справедливый король непременно должен быть философом, а его рациональные способности, или «интеллектуальное и теоретическое понимание», были инструментами, необходимыми для определения и осуществления правосудия[574]. Он также, конечно же, должен быть добродетельным и если осуществление правосудия требовало «первичного судебного распоряжения» и «интеллектуального и теоретического понимания», то ещё одним условием было «совершенство добродетели, воплощенное в действии». По словам Роберта, добродетельный правитель должен был обладать милосердием и снисходительностью, а также стремлением к установлению истины, и смягчать свою власть кротостью[575]. Однако в конечном счёте его способность к суждениям исходила не от учёности или добродетели, а от Бога. Поэтому Роберт в своей проповеди особо подчеркнул: «Да исходит суд мой от лица Твоего». Далее король пояснил, что таким образом королевское правосудие исходит от самого Бога и привёл ещё одну цитату из Библии: «Цари царствуют, повелители устанавливают истину, судьи судят» (Притчи 8). Эта фраза, в свою очередь, была уместна и по отношению к Христу, поскольку: «Отец не судит никого, но весь суд отдал Сыну» (Иоанн 5:22). Подобные цитаты проводили параллели между Христом и земным царём, которым Бог дал право судить. Более того, и Христос, и царь ассоциировались с мудростью, ведь Христос, как уточнил Роберт, обладал несотворённой мудростью, в то время как земной царь является прообразом Соломона. «Молясь Богу, [Соломон] просил мудрости, но не абсолютной или теоретической, хотя и её он обрёл, но скорее практической мудрости, применимой и связанной с правосудием, отчего народ страшился его, видя, что в нём пребывает мудрость Божия, чтобы вершить суд»[576]. Именно эта мудрость Божия делала царя воплощением закона, но не писанного закона Моисея, Юстиниана или канонического права, а того высшего закона, сходного с непогрешимыми суждениями святых[577]. Таким образом, и сам король Роберт являлся в своём королевстве незаменимым источником правосудия. Правосудие могло осуществляться только в «результате его присутствия, поскольку он должен руководить судом своим суждением»; и наоборот, во время «его отсутствия, без сияния его правосудия суд может отклониться от правильного суждения»[578].
Если одной из главных тем проповедей Роберта было обладание королём сакральной мудростью, открывающей ему доступ к небесным истокам правосудия, то другой темой являлся долг короля вершить это правосудие на благо своего народа. Этот принцип очевиден даже в самых абстрактных его рассуждениях: добродетель должна быть не только системой устойчивых предрасположенностей, но и действенной, проявляемой в деяниях реальностью и включать в себя не только власть бытием, но и власть над действием[579]. Один из пяти способов осуществления справедливости, писал он, заключался в «доброй воле произнесенного слова из уст [короля], чтобы таким образом правосудие стало известным и проявилось во всей его полноте»[580]. Само слово rex произошло от regere или recte agere, то есть направлять или действовать справедливо[581]. Таким образом, как объяснил Роберт в своей проповеди по поводу вынесения судебного приговора, было бы правильно и необходимо, чтобы подданные обращались к нему с просьбами, «поскольку было бы почти бесполезно, если бы существовало [только] формальное, внешнее описание правосудия в Кодексе, [а] его внутреннее совершенство было бы сокрыто, и полезное суждение не проявилось бы при рассмотрении дела и в конечном итоге не повлияло на вынесенный приговор»[582]. Тесная связь между королевской властью, добродетелью и общественным благом сформулирована в одной из королевских проповедей о справедливости: где под первым пунктом значится «королевское превосходство во власти», под вторым — «осознанная склонность короля к необходимой добродетели и нравственности», а под третьим и последним — «общественное или всеобщее благо»[583].
В общем и целом, это был классический образ справедливого правителя, возможно, особенно акцентированный на его интеллекте и эрудиции, но в остальном говорящий о его божественном происхождении и вытекающим из этого общественным благом королевского правосудия. Некоторое представление о том, как этот идеал был воплощен в жизнь, можно почерпнуть из королевской проповеди В изобилии правды — величайшая сила, необычной для речей Роберта по степени конкретики. Её содержание убедительно свидетельствует о том, что она была произнесена перед аудиторией судебных чиновников во проведения некой процессуальной реформы. Роберт начал так: «Ввиду частоты злодеяний, дерзости злодеев и их неповиновения, очевидно, что наши деяния должно проявиться в двух отношениях, во-первых, в ускорении хода судебных дел и их полном исполнении, во-вторых, в наказании за излишества, преувеличения и нагромождение штрафов»[584]. И тут же напомнил, что он король происходящий от королей: «Королям [и] принцам принадлежит право принимать законы, отменять их при необходимости, дополнять, убавлять, толковать и объяснять их». Хотя «король стоит выше закона», он, тем не менее, когда это способствует общественному благу обязан его соблюдать: «он не связан законом, когда он несовершенен, и связан им, когда он хорош. Когда закон достаточен для управления [народом], король должен подчиняться ему добровольно; когда же он недостаточен, король никоим образом не должен ему подчиняется добровольно»[585]. Здесь Роберт, по примеру Иоанн Солсберийского (XII век) и Фридриха II (XIII век) и сославшись на Фому Аквинского, ещё раз очертил традиционный образ правителя, стоящего одновременно и над законом, и под законом[586].
Во второй части проповеди Роберт осветив «особую роль судей в менее важных делах», сформулировал, как должна исполняться воля короля. Признав, что правосудие часто осуществляется низшими должностными лицами, а не непосредственно «устами короля», он уточнил их отношение как с королевской властью, так и с подданными:
Поскольку [судья] призван содействовать общественному благу и благосостоянию людей, в этой мере он наделен силой и правом закона, поскольку при их отсутствии у него не будет возможности к принуждению. Следовательно, поскольку судья не может рассматривать посредством закона все случаи индивидуально, он выносит решения в соответствии с тем, что уместно во многих случаях. Поэтому, если возникает случай, когда соблюдение такого закона вредит общественным нуждам, например, когда ворота в городе по причинам безопасности должны быть закрыты, он не может требовать обратного[587].
Короче говоря, законы должны были быть адаптированы к конкретным условиям, и на практике именно судьи низшего ранга, знакомые с этими условиями, могут решать, какая корректировка необходима. Это объясняет то, что в следующем параграфе Роберт говорит о возможности изменения закона «по воле человеческого разума» (вероятно, здесь имеется в виду осознанное решение судьи) или по воле «уполномоченных нами людей, считающих, что в сложившейся ситуации эти изменения необходимы»[588].
Эта проповедь отражает несколько особенностей, очевидных для политики Роберта. Во-первых, несмотря на превознесение божественного происхождения королевской власти и верховного статуса короля-законодателя, он признавал, что на практике король не мог лично вникать и контролировать все конкретные дела своего королевства. Поэтому он неизбежно был вынужден действовал через свою судебно-административную иерархию, делегируя не только право исполнения, но и право толкования и адаптации закона. Во-вторых, комментарии короля свидетельствуют о необходимости проявлять гибкость и реагировать на конкретные обстоятельства, сложившиеся в разное время и в разных частях его королевства. Переговоры с различными социальными группами и поддержание баланса между ними, что было очевидно в его отношениях с городами и знатью, требовали именно такой гибкости, и королевские чиновники служили одним из источников информации о ситуации на местах. В-третьих, повод для проповеди иллюстрирует заботу об административном надзоре и реформах, что проявилось в частых дознаниях и процессуальных изменениях, проводимых королём. Судьям настоятельно предписывалось быстрее выносить решения по делам, а также быть более снисходительными, избегая чрезмерного «накопления наказаний».
Миротворческие проповеди Роберта тесно связаны с его политикой в отношении муниципалитетов, которая, как мы уже видели, характеризовалась уважительным отношением короны к автономии городов и вмешательством в конфликты только в качестве арбитра. Король продемонстрировал этот подход в проповеди Люди развратные возмущают город, а мудрые утишают мятеж[589], отметив, что город, "где дела решаются сообща всеми членами общины является примером умеренности и достаточного совершенства". Тем не менее, разномыслие членов общины могло привести к разногласиям, и поэтому только мудрец способен эффективно и добродетельно уладить раздоры[590]. Возможно, Роберт имел в виду мудрецов проживавших в конфликтующей общине, побуждая их к лидерству. Однако, учитывая указанные достоинства этого мудреца, скорее всего, он имел в виду самого себя. Мудрость, которую король имел в виду, была мудростью «высшего созерцания или знания, которое приходит через прилежное размышление» и повторяя эту точку зрения, он заметил, что «мы можем определить мудрецов как тех, кто сведущ в теологии или священном писании; мудрец способен достойно размышлять о [теологии], особенно о высших сферах [т. е. метафизике]»[591]. C начала признав полезность городского самоуправления, а затем указав на его недостатки, Роберт в завершении, подчеркнул благотворность вмешательства, подобного ему самому, мудреца, способного уладить любые внутренние раздоры.
Другие проповеди о мире затрагивали схожие темы уважительных отношений и отеческой руководства. Например, в проповеди Велик мир у любящих закон Твой, и нет им преткновения Роберт утверждал: «Мы принимаем решения ради милосердия, которое укрепляет [добрую] волю, усиливая дружбу; мы применяя правила [закона] наставляясь истиной, которая исправляет разум и намерения»[592].
В целом, как сам процесс проповедования, так и содержание королевских проповедей подчёркивали главенствующую роль Роберта в обеспечении справедливого правосудия в его королевстве. Если образ справедливого королевского правления, который он пропагандировал, был утешительно традиционным, то его особенности отражали характерные тенденции его политики, а именно, гибкое реагирование на сложившуюся ситуацию в разных частях его королевства, опору на чиновников в реализации и адаптации политики, уважительное арбитражное разбирательство в самоуправляющихся городах, общую тенденцию к снисходительности вместо жёсткости. Общий упадок европейской экономики, практически постоянные внешние войны и нестабильные отношений между подданными, требовали от недавно обосновавшейся в Южной Италии династии бдительности и переговорного подхода к решению проблем. Роберт выражал это не только своей политикой, но и проповедями, убеждая подданных в пользе и преимуществах королевского правосудия. Эта идея, пожалуй, наиболее широко пропагандировалась через его монеты с девизом Honor regis indicium diligit (Честь короля оплот правосудия)[593].