Для политических теоретиков от Аристотеля до Фомы Аквинского справедливость была краеугольным камнем доброго правления. Без справедливости, как утверждал Августин Блаженный, государственная власть была бы не более чем разбоем в больших масштабах; по словам же Фомы Аквинского, править по справедливым законам было первой и главной обязанностью государя. Аристотель называл справедливость самой сутью порядка в политическом сообществе и приравнивал его к общественному благу[405]. Этим общественным благом, а следовательно, и конечной целью справедливости, был мир. Как писал Фридрих II в своих Мельфийских конституциях, «мир и справедливость — как две сестры в объятиях друг друга»; поэтому он повелел своему королевству соблюдать «то уважение к миру, которое не может существовать отдельно от справедливости — и без которого не может существовать сама справедливость»[406]. Эти несколько авторитетных источников, к которым можно было бы добавить ещё множество, дают представление об общих параметрах средневековых представлений о справедливости. Вальтер Ульман определил её как «чистую идею правильного поведения», идею, выраженную через кодифицированные законы, но ими не ограничивающуюся: «Справедливость — ещё не оформленное право: она находится в преддверии права»[407]. Таким образом, справедливость, безусловно, включала в себя создание справедливой и эффективной правовой системы, способной реагировать на жалобы подданных, но она включала в себя и гораздо большее. Справедливый правитель должен был поддерживать общественный порядок — не только карая преступления, когда они совершались, но и предотвращая их возникновение. Помимо предотвращения преступлений и кары преступников, он должен следить за тем, чтобы его собственное правительство не стало «преступным» и, чтобы вводимые им налоги не были несправедливыми или обременительными, а чиновники не были коррумпированы. Короче говоря, как гарант общественного блага, справедливость была не только юридической, но и административной, экономической и нравственной, и именно эта глобальная концепция сделала справедливость столь важной в средневековых представлениях о добром правлении.

Ранее правление Анжуйской династии, то есть внутренняя политика Карла I, Карла II и Роберта, рассматривалась в рамках более широкой темы о судьбе Южной Италии, поэтому возникал вопрос — как государство, занимавшее лидирующее положение среди средневековых монархий при Отвилях и Штауфенах, в итоге столь сильно утратило политическое значение и экономическую жизнеспособность? Согласно ранней историографической традиции, упадок государства наступил сразу после царствования Фридриха II и с приходом к власти Анжуйской династии. Считается, что Карл I, вынужденный даровать земли и привилегии Церкви и франко-провансальским рыцарям, оказавшим ему помощь при завоевании королевства, «феодализировал» страну в ущерб власти и доходам короны, а также навязал репрессивное «дурное правление», спровоцировавшее в 1282 году катастрофическое восстание на Сицилии[408]. Это восстание ещё больше усугубило проблемы, поскольку Анжуйская династия не только навсегда потеряла остров, где производилось большое количество зерна и находились королевские маноры, но и, чтобы обеспечить лояльность материковых баронов, была вынуждена предоставить им дополнительные вольности и привилегии[409]. Наконец, зависимость династии от североитальянских купцов и флорентийских банкиров рассматривается как факторы, способствовавшие снижению коммерческой независимости и упадку экономики Южной Италии[410]. При Роберте эти разрушительные тенденции, как правило, только усилились, сделав его царствование мостом к тому политическому и экономическому развалу, характерному для последующих ста лет. Роберт ещё более полагался на флорентийских банкиров и позволил им главенствовать в экономике королевства в ущерб местным предпринимателям; он же наделил дворян ещё большими привилегиями, в частности, предоставив им юрисдикцию в сфере высшего правосудия, которая когда-то была исключительной прерогативой короны[411].

Таким образом, царствование Роберта, служит примером политики ранних анжуйских королей в её соотношении с политикой предыдущих и последующих династий; его можно рассматривать и в рамках конкретных проблем того времени, печально известных бедствий XIV века, поразивших всю Европу. К ним относятся затяжная война после Сицилийской вечерни 1282 года, усугублённая двумя имперскими вторжениями; периодическая нехватка продовольствия, самая сильная из которых продолжалась с 1328 по 1330 год; и налоговый гнёт, вызванный войной, дефицитом сельскохозяйственной продукции  и постепенным упадком с конца 1320-х годов крупных флорентийских банковских домов[412]. Вражда между землевладельческой знатью, городским патрициатом и простым народом (popolo), характерная в этот период для Северной Италии, также часто затрагивала и юг полуострова, как и, по-видимому, широко распространенный разбой[413]. Даже великое достижение Высокого Средневековья, централизация власти, для правителей Неаполитанского королевства породило только новые трудности, поскольку подданные, хорошо знакомые с системой управления, манипулировали ею в своих собственных интересах. Это явление было одним из главных препятствий для правительств позднего Средневековья по всей Европе и хорошо засвидетельствовано для владений Анжуйской династии. Дворяне могли охотно служить центральному правительству, но также использовали занимаемые ими должности как средство для законного создания банд вооруженных сторонников, с помощью которых они устанавливали порядки в подчинённом районе. Подданные всё чаще обращались к королевскому праву как к альтернативе вендетте, но они также прекрасно умели его обходить или использовать в своих интересах[414].

Как следует из вышеизложенного, тема внутреннего управления Роберта включает в себя множество взаимосвязанных вопросов: от королевского законодательства и фискальных мер до административной структуры, реформ и выборного персонала, рассматриваемых в свете отношений с различными слоями населения и региональных различий. Эти темы в последние годы привлекли значительное внимание, но наиболее активно занимающиеся ими историки первыми признали, как много ещё предстоит детально изучить, особенно в отношении царствования Роберта[415]. По мере продолжения исследований и реконструкции анжуйских реестров периода царствования Роберта, общая картина его внутреннего управления значительно обогатится, но даже сейчас разнообразные фрагменты документальных источников из предвоенных исследований и более поздней литературы, рисуют совершенно иную картину политики и обстоятельств Анжуйского государства в этот переломный полувековой период. Во-первых, политика правительства обнаруживает значительную преемственность как с отвильско-штауфеновской, так и с более поздней «модерновой» политикой Арагонской династии, что позволяет предположить, что правление ранних королей Анжуйской династии не было тем разрывом, как это иногда считается. Во-вторых, в правлении Роберта можно обнаружить общую политику баланса и переговоров, заслуживающую сравнения с другими государствами позднего Средневековья, как характерный ответ на проблемы этой смутной эпохи.

Наконец, этот ещё формирующийся портрет можно обогатить, обратив внимание на примечательные, но часто упускаемые из виду свидетельства современников, высказывавшихся о справедливом правосудии Роберта. Король часто проповедовал на смежные темы справедливости, милосердия и мира, иногда в теоретическом ключе, иногда в рамках конкретных судебных и миротворческих мероприятий. Эти проповеди освещают как концепцию идеального правления Роберта, так и воплощающие её способы взаимодействия между короной, королевскими чиновниками и подданными. Проповеди сами по себе представляли собой примечательную попытку Роберта представить себя правителем, заботящимся о справедливости и благополучии своих подданных. Успех политики Роберта и её публичность — вопрос спорный, но, по всей видимости, правление короля было довольно хорошо воспринято подданными. За время его долгого царствования не произошло крупных восстаний, а представители различных социальных слоёв проявили значительную готовность к сотрудничеству с королевской системой правления и внутри неё. Учитывая сопротивление королевской власти, характерное для королевства после 1343 года, эту готовность не следует недооценивать. Более того, некоторые комментаторы как при королевском дворе, так и за его пределами, восхваляли справедливое правосудие короля, а также мир и процветание во время его царствования. Тем не менее, существуют свидетельства тенденции ассоциировать королевское правосудие скорее с наследником престола и викарием, Карлом Калабрийским, чем с самим королём, и приписывать Роберту более неоднозначную роль. Таким образом, в неоднозначных взглядах на справедливость Роберта чувствуется не столько враждебность к режиму, сколько дискомфорт от особого стиля правления короля, поскольку он (и его подданные) были вынуждены приспосабливаться к реалиям новой эпохи.