В результате усилий неаполитанского двора по пропаганде благочестия и сакральности Анжуйской династии она стала образцом тех тенденций, которые вскоре определили характер правления государей XIV века. Многочисленные изысканные королевские гробницы, созданные Тино да Камаино во время царствования Роберта, вдохновили историка искусства Вильгельма Валентинера на описание Неаполя первой половины XIV века как предвестника роскоши бургундского двора XV века; его коллега Лоренц Эндерляйн также называл Неаполь того времени ярким примером общего роста популярности королевских гробниц в XIV веке, сопровождавшегося аналогичным ростом популярности поминальных проповедей по государям[393]. Как заметил историк Дэвид д'Аврей, представители Анжуйской династии произнесли «непропорционально большое» количество таких проповедей — больше, чем любой другой королевский дом в это время[394]. Эта аномалия могла быть обусловлена ​​сочетанием нескольких факторов, включая региональную апулийскую традицию поминальных проповедей и склонность доминиканцев к такому виду пропаганды[395]. Однако нельзя игнорировать влияние на развитие этой традиции и самого Анжуйского дома. Хотя есть сведения об одной королевской поминальной проповеди, произнесённой при Штауфенах в конце XIII века[396], с воцарением Анжуйской династии их число начинает расти, и не всегда в связи с традицией доминиканцев или апулийских проповедников. Во время царствования Карла I именно французский священник произнёс две такие проповеди — первую в честь жены короля, вторую —  в честь его дочери Бланки[397]. Ещё две поминальные проповеди относятся к периоду царствования Карла II, и снова их произнёс не доминиканец и не апулиец[398]. При Роберте число таких проповедей резко возрастает. Около двадцати проповедей было произнесено в честь умерших родственников короля: семь за Карла II, по четыре за братьев короля Филиппа Тарентского и Иоанна Дураццо, две за наследника престола Карла Калабрийского, по одной за сестру Роберта Беатрису, его племянника Карла Ахайского и его тётю Елизавету Венгерскую, а последняя проповедь была произнесена на похоронах самого Роберта[399].

Распространение концепции «священно крови» во время царствования Роберта вскоре нашло отклик и при других королевских дворах Европы. Если Анжуйский дом был «первым, кто сделал понятие династической святости краеугольным камнем сакральной легитимации своей династии», то он лишь немного опередил своих французских и венгерских родственников. Эти три королевские династии, похоже, подражали и вдохновлялись примером друг друга, превратившись в своего рода триумвират династического самовозвеличивания. Во Франции концепция франко-анжуйской «священной крови» была использована в 1370-х годах в процессе канонизации Карла де Блуа, когда была подчеркнуты как его родство с королевским домом Франции, «многие из членов которого почитаются как святые», так и почитание принцем Святого Людовика Анжуйского[400]. Венгерская династия также следовала неаполитанской традиции поминальных проповедей[401]. В ​​конце 1330-х годов венгры также заказали в мастерской Тино да Камаино гробницу для блаженной принцессы Маргариты Венгерской[402]. В те же десятилетия, как в окружении Роберта, так и в окружении его племянника, короля Карла Роберта Венгерского, создавались часословы посвященные династическим святым[403]. В конце XIV века, эти и другие формы пропаганды своей династии, и в частности продвижение концепции  «священной крови», распространились по всей Центральной Европе и были приняты династиями Пястов, Пржемысловичей и Люксембургов[404].

В итоге, значение благочестивой деятельности Роберта заключается не в её уклоне в ересь (ибо еретической она не была), а в творческих усилиях короны по достижению классической цели всех правящих домов — легитимности. Король и двор представляли деликатный вопрос вассальной зависимости от Церкви, как сакральный и происходящий из "священной крови" рода. Они, чтобы вдохновить подданных на преданность королевству и его правителю, с разной степенью успеха, продвигали различные культы святых, а также сам Анжуйский дом, как особо любимый Христом и Церковью, несущий любовь своему народу и заслуживающий его ответной любви. Провал некоторых пропагандистских инициатив побудил королевский двор лишь удвоить свои усилия. Безусловно, вызовы королевскому статусу Роберта только стимулировали распространение благочестивой пропаганды, поскольку его «презренная» вассальная зависимость от Церкви, низложение, объявленное двумя императорами, а также постоянная угроза со стороны Арагонской династии владевшей Сицилией, поставили под сомнение легитимность «узурпаторской» династии, лишь недавно воцарившейся в королевстве. В соотношении политического давления и королевской пропаганды, а также в экспериментировании двора с различными вариантами публицистики можно увидеть процесс формирования образа самого короля и его династии. Усилия двора в этом направлении не остались незамеченными, более того, они способствовали расцвету подобных инициатив в родственных европейских династиях, проливая свет на те модели взаимного влияния, которые способствовали распространению идей из одного региона в другой. Подданным и союзникам Роберта, пропаганда успешно внушала преданность короне, а в случае с папством, помогла сохранять согласие, подвергавшееся испытанию из-за временной нерешительности короля. И если, как показывают некоторые свидетельства, низшие слои общества Южной Италии были слабо восприимчивы к чарам этой пропаганды, то Роберт был готов предложить им другую королевскую добродетель, возможно, более для них значимую — справедливое правосудие.