Со времён царствования отца Роберта, Карла II, широкое покровительство религиозным общинам стало отличительной чертой политики Анжуйской династии. Столица королевства преобразилась благодаря реконструкции городского собора, доминиканской церкви, монастыря и студиума Сан-Доменико, а также другой доминиканской церкви Сан-Пьетро-Мартире. Но церкви строились и по всему королевству — в Лучере, Аверсе, Бриндизи, Джераче, Л'Акуиле, Манфредонии, Сульмоне, Трани — их насчитывалось более сотни[259]. В Провансе Карл II проявил особую благосклонность к церкви Сен-Максимин, получившей от него как новую базилику, так и доминиканский монастырь. Именно здесь Карл в 1279 году «обнаружил» останки Марии Магдалины, культ которой стал неразрывно связан с его именем в Провансе и Неаполитанском королевстве[260]. Церкви, как посвящённые Карлом II Магдалине, так и обойдённые его вниманием, принадлежали к самым разным религиозным орденам — францисканскому, доминиканскому, августинскому — и были разбросаны по всем его владениям.

Роберт был столь же ревностным католиком в своём покровительстве религиозным орденам и общинам. При его дворе находилось множество францисканцев, включая влиятельных публицистов и советников, таких как Паолино да Венето, Гульельмо да Сарцано и Франциск де Мейронн, но это был далеко не «заповедник францисканства»[261]. Например, августинцы на протяжении всего царствования служили королевскими капелланами, советниками и фамилиарами. Пьетро де Нарни служил таковым до своего назначения архиепископом Реджо-ди-Калабрия в 1321 году, и вскоре его сменил Агостино да Анкона, один из самых известных теологов ордена. После смерти Агостино в 1328 году другой августинец, Бертран де Верден, занял его место в качестве советника и фамилиара, а в конце 1330-х годов Роберт пригласил к неаполитанскому двору другого выдающегося августинца, Диониджи да Борго Сан-Сеполькро[262]. Среди доминиканцев наиболее заметными были Джованни Реджина и Федерико Франкони, а при дворе к ним присоединились Кристофоро де Толомеи, капеллан и фамилиар Роберта в 1313 году, и Варнава де Ницца, упомянутый 12 марта 1329 года как королевский капеллан и советник[263].  В королевской капелле также служили несколько бенедиктинцев, но именно аббаты могущественного южноитальянского монастыря Кава обладали наибольшим влиянием, занимая официальные должности, такие как вице-канцлер или просто как «один из величайших церковных сеньоров королевства» и двора Роберта[264]. Король не пренебрегал и светским духовенством, составлявшим почти три четверти персонала его капеллы[265]. Архиепископы Неаполя (как правило, происходившие из знатных дворянских родов) тесно сотрудничали с королевским двором[266]. Ингераммо де Стелла, королевский советник и духовник невестки Роберта, дослужился до должности канцлера, самого важного поста в королевстве доступного для прелатов, и воспринимался приезжими как проводник к уху короля[267].

Учитывая огромное количество религиозных учреждений, основанных Карлом II, неудивительно, что сам Роберт не основал новых церквей или монастырей — хотя, как отмечалось выше, его супруга основала четыре, а его сын Карл — ещё один, картезианский монастырь Сан-Мартино. Вместо этого Роберт оказывал покровительство существующим общинам и лично их посещал. Полный список королевских визитов за 1335 год показывает, что Роберт посетил около двадцати неаполитанских церквей и монастырей, связанных со всеми религиозными орденами[268]. И во многих случаях он произнёс там проповеди. В примечаниях к проповедям Роберта указано: произнесено «в женском монастыре в Неаполе», «в монастыре Сан-Доменико», обращено «к монахиням Сан-Пьетро-а-Кастелло» (доминиканского монастыря, основанного его матерью), или «к монахиням Санта-Кьяра»[269]. Другие проповеди, например, в честь Святой Реституты, которой была посвящена часовня в Неаполитанском соборе, или в честь Петра Мученика, в честь которого Карл II основал церковь, весьма вероятно, были произнесены в церквях или часовнях, посвященных этим святым[270]. Каждый визит был церемониальным событием определенной важности: король проезжал верхом по городу в сопровождении раздатчика милостыни, раздававшего деньги беднякам и, несомненно, других спутников. Например, однажды за ним в церковь Санта-Кьяра последовали «прелаты, магистры теологии, приоры и лекторы студиумов различных орденов», а также «многие другие люди менее высокого положения» (вероятно, миряне), желавшие послушать его проповедь[271].

Места захоронений представителей Анжуйского дома свидетельствуют о том, что королевское покровительство распространялось также и на них. Собор был логичным местом погребения членов королевской семьи, поэтому, план его реконструкции после разрушительного землетрясения 1293 года включал постройку королевской капеллы, предназначенной для гробницы Карла I. Роберт ещё больше подчеркнул династический характер этой капеллы, посвятив её своему канонизированному брату Людовику и распорядившись построить в ней более величественные королевские гробницы для нескольких членов семьи[272]. Однако небольшая и расположенная на периферии собора капелла была явно недостаточна для гробниц всех усопших членов династии, что говорит о том, что она никогда не планировалась как единственная королевская усыпальница. Вместо этого представители правящей династии посвятили свои останки различным церквям. Например, Карл II решил быть похороненным в основанном им в Провансе доминиканском монастыре Санта-Мария-де-Назарет, а своё сердце завещал церкви Сан-Доменико в Неаполе[273]. Останки многочисленных родственников, умерших во время долгого царствования Роберта, были разбросаны по всему городу. Мать Роберта (ум. 1323) покоилась в основанном ею монастыре Санта-Мария-Донна-Реджина. Его младшие братья Филипп и Иоанн последовали примеру отца (или, по крайней мере, в отношении погребения своих сердец) и были похоронены в церкви Сан-Доменико; другой брат, Раймунд Беренгар, был похоронен во францисканской церкви Сан-Лоренцо, как и сын Роберта Людовик, умерший в младенчестве. Сын Роберта Карл Калабрийский и его жена Мария Валуа были похоронены в церкви Санта-Кьяра, которую и Роберт выбрал местом своего последнего пристанища. Останки первой жены Карла Калабрийского, Екатерины Габсбург, были отправлены на родину, но для неё была построена гробница-кенотаф в неаполитанской церкви Сан-Лоренцо-Маджоре, где отмечались годовщины её смерти[274]. Что касается королевы Санчи, умершей через два года после своего мужа, то она выбрала местом своего захоронения основанный ею монастырь клариссинок Санта-Мария-делла-Кроче. Святой Людовик Анжуйский был похоронен в Марселе, а часть его останков была перенесена в церкви и часовни Неаполя[275]. Короче говоря, между 1309 и 1345 годами захоронения членов Анжуйского дома находились как минимум в восьми церквях расположенных в Неаполитанском королевстве и графстве Прованс. Такая схема свидетельствует о сознательной королевской программе по максимальному укреплению связей династии с духовной жизнью подвластных ей земель.

Этот вывод подтверждается произносившимися в церквях, в честь анжуйских принцев, поминальными проповедями, подчёркивавшими их любовь к королевству. Джованни Реджина описывал брата Роберта, Иоанна Дураццо (ум. 1335), как благочестивого и справедливого человека, но также как, близкого к своим подданным, с которыми он общался со смирением[276]. Для Федерико Франкони Иоанн Дураццо был прежде всего военачальником, но и он придавал большое значение взаимной любви между принцем и подданными. Он был «братом неаполитанцам по любви к ним и связи с ними», или, ещё лучше, «он был братом народу проживавшему в его владениях, но особенно неаполитанцам»[277]. Сын Роберта, Карл Калабрийский (ум. 1328), также был тесно связан с подданными, а Джованни Реджина описывал его как доблестного, благочестивого и справедливого, но также подчёркивал, что он «был любим всем королевством, но особенно этим городом [Неаполем]»[278].

Любовь Роберта к своим подданным была восхвалена в проповеди его фактическим вице-регентом, Бартоломео да Капуа. Толкуя библейскую цитату «Се, Царь ваш грядёт кроткий», Бартоломео утверждал, что Роберта по праву можно назвать «нашим» королём по трём причинам. Во-первых, потому что он родился в королевстве, «и таким образом, и он, и вы родились в одной стране и взращены одной землей. И благодаря его рождению здесь, всё королевство его почитает». Во-вторых, из-за его тесного общения со своим народом, «ибо с отрочества и юности он дружески общался с вассалами (fidelibus) королевства, не с высоты своего величия, а со фамилиарной скромностью». В-третьих, из-за его любви к своему народу: «ибо искренне и превыше всего он любил вассалов и подданных этого королевства. Любовь короля к вам служит причиной для того, чтобы вы все ответили ему взаимностью»[279]. Эта проповедь была произнесена в 1324 году в честь возвращения Роберта в Неаполь после пятилетнего пребывания в Провансе и, несомненно, была отчасти призвана компенсировать это долгое отсутствие. Частые посещения Робертом неаполитанских церквей в сопровождении раздатчика милостыни, возможно, служили той же цели. Для Роберта, как и для анжуйских принцев, любовь к королевству ассоциировалась, помимо прочего, с благочестием. В своей траурной проповеди по Роберту в 1343 году Федерико Франкони отметил, что «он не был тираном своих подданных, но, подобно пастырю, любил их всех, всегда проявляя милосердие и подавая милостыню, особенно нищенствующим монахам, чьи студиумы он всячески поддерживал»[280].

Другим проявлением благочестия представителями Анжуйского дома было поощрение культов некоторых святых. Подобно широкому покровительству религиозным организациям, это стремление началось также в правление Карла II. Сам король, как мы видели, был особенно предан культу Марии Магдалины. Несмотря на то, что мощи Марии Магдалины веками почитались в Везле (Бургундия), Карл II был убеждён, что на самом деле они сокрыты где-то в Провансе, в стране, которую, как считалось, святая лично обратила в христианство. Убеждённость Карла привела к тому, что когда он был ещё принцем Салерно, мощи Магдалины в 1279 году действительно были "обретены". Благодаря этому "обретению", и многочисленным последующим проявлениям преданности святой, Карл II стал настолько тесно отождествляться с Марией Магдалиной, что реликварий с её черепом носил его имя, а сам король был упомянут в литургической службе, составленной по случаю перенесения мощей[281]. Даже дата смерти Карла (5 мая) стала в устах проповедника Джованни Реджина доказательством особой связи короля со святой, поскольку это был также праздник перенесения её мощей, «благодаря которому Мария Магдалина поистине могла сказать ему: как мать любит своего единственного сына, так Я любила тебя» (4 Царств 1)[282].

В последние годы царствования Карла II королевский двор активно продвигал культы и других святых. Культ Маргариты Венгерской распространился в Неаполе, несомненно, по инициативе и при поддержке королевы Марии, племянницы Маргариты, чья семья продвигала этот культ в Венгрии со времени смерти Маргариты в 1270 году[283]. Карл II и Роберт активно продвигали канонизацию Николо да Толентино, популярного местного подвижника, умершего в 1305 году[284]. Но их основные усилия были направлены на канонизацию брата Роберта Людовика (ум. 1297). Сбор свидетельств о святости Людовика начался вскоре после его смерти, а первая официальная процедура канонизации состоялась при Клименте V в 1307–1308 годах, но затем наступил перерыв, вызванный длительной вакансией папского престола после смерти Климента. Процедура была возобновлена ​​только в 1316 году, когда Иоанн XXII лично занялся делом своего бывшего наставника и довел его до быстрого завершения в апреле следующего года. После этого Анжуйский дом энергично продвигал культ своего святого родственника. Роберт в честь канонизации своего брата объявил в Марселе всеобщее празднование, произнёс по этому случаю проповедь и составил литургию для поминальной службы по Людовику. Ещё одну проповедь король произнёс в 1319 году по случаю перенесения останков Людовика в более пышную гробницу во францисканской церкви Кордельеров в Марселе[285]. Среди частей останков святого привезённых в Неаполь, была рука Людовика, заключенная в роскошный реликварий из горного хрусталя и серебра и ковчег с мозгом, впоследствии украшенный одной из золотых корон королевы Санчи. Эти и другие реликвии хранились в церкви Санта-Кьяра, где к 1320 году Людовику посвятили капеллу.  Дальнейшему развитию его культа способствовали и многочисленные картины заказанные Анжуйским домом[286].

Стоит отметить, что, несмотря на очевидную преданность Людовика догмату бедности, двор Роберта, напротив, подчёркивал его послушание Святому Престолу и величие его королевского и епископского сана. Этот образ очевиден уже в проповедях, произнесённых в 1303 году Хайме де Витербо, архиепископом Неаполя и видной фигурой в при королевском дворе[287]. К началу царствования Роберта он стал господствующим. Например, в длинной проповеди произнесённой самим Роберта, посвященной канонизации Людовика, о принятии его братом францисканского догмата бедности вообще не упоминалось[288]. Алтарная картина, заказанная королём в 1317 или 1318 году у Симоне Мартини, на которой Людовик возлагает королевскую корону на голову Роберта, изображает святого в украшенном драгоценными камнями епископском облачении и обрамлена «великолепными геральдическими символами» (Илл. 1)[289]. В последующие годы министры Роберта продолжали подчеркивать благородство, послушание и другие добродетели Людовика, а не его склонность к бедность[290]. Для Роберта Людовик был не символом апостольской бедности, а примером величия и святости принца Анжуйского дома.

Это различие важно, поскольку оно помогает объяснить последующие усилия королевского двора по канонизации другого монаха — Фомы Аквинского. Прошение о дознании по деяниям Фомы было отправлено Папе от имени короля Роберта, его матери и двух братьев, графов и баронов королевства и Неаполитанского университета[291]. За процессом канонизации наблюдали несколько видных придворных, в том числе архиепископ Неаполя Умберто д'Ормон, назначенный в 1318 году апостольским комиссаром по этому делу, и Джованни Реджина, бывший в 1323 году прокурором в Авиньоне[292]. Это тесное сотрудничество Папы и королевского двора привело к быстрому завершению процесса канонизации Фомы, как и Людовика ранее[293]. И, как Роберт прочитал проповедь по случаю канонизации своего брата, тоже самое он сделал и для Фомы в присутствии Папы[294].

С доктринальной точки зрения пара Людовик и Фома весьма любопытна, поскольку первый был францисканцем преданным догмату бедности, а второй — теоретиком-доминиканцем, чьи идеи легли в основу антифранцисканской полемики. Более того, идеи Фомы были настолько враждебными догмату бедности, что некоторые францисканцы даже пытались воспрепятствовать его канонизации[295]. Однако отношение двора к обоим святым показывает, что проблема апостольской бедности была для него далеко не на первом месте. Более того, словно желая подчеркнуть единство, а не противостояние двух святых, Роберт сделал пожертвование в день памяти Людовика не францисканской церкви, а доминиканскому собору Сан-Доменико в Неаполе[296]. Святых, конечно же, объединяла их связь с короной и королевством. Прославленный богослов Фома был представителем знатного графского рода Аквино, а Людовик, принцем Анжуйского дома и их причисление к лику святых, как заметил Доменико Амбрази, «оказало Неаполю великую честь и придало новый блеск Анжуйской династии»[297]. То же самое можно сказать и о других святых, культ которых поддерживался королевским двором. Маргарита Венгерская была родственницей Анжуйской династии, Мария Магдалина особенно тесно связана с Карлом II, а Николо да Толентино, как и Фома, был уроженцем Южной Италии. Более того, в распространении этих культов прослеживается попытка «уравнять» святых, связанных с Провансом и Южной Италией, подобно тому, как по этим территориям распределялись гробницы членов королевского рода. Фома и Николай были уроженцами королевства, а культ Маргариты Венгерской был инициирован и получил широкую поддержку в Неаполе. Напротив, культ Марии Магдалины был тесно связан с Провансом, где, как считалось, она проповедовала и где были "обретены" её мощи. То же самое произошло и с культом Святого Людовика, который провел свою юность в графстве и впоследствии пожелал быть похороненным именно там[298].

В случае Людовика есть множество свидетельств того, что его культ служил средоточием патриотических и проанжуйских настроений в специфически провансальском контексте. По словам провансальского проповедника Франциска де Мейронна, одним из семи аспектов святости Людовика было место его рождения, «поскольку Бог освятил эту землю превыше других; ибо в этой стране проживали семь святых, видевших Христа собственными глазами», — одной из которых была Мария Магдалина[299]. Святость принца и графства взаимно подтверждала друг друга, поскольку Людовик был свят, потому что, помимо прочего, он родился в святом Провансе, а святость графства утверждалась тем, что он был местом рождения святого. Таким образом, проповедь способствовала укреплению эмоциональной связи провансальских подданных со своей страной. Подобным же образом неаполитанский проповедник Джованни Реджина говорил о Неаполе как о святой земле: «Мы собрались здесь, чтобы просить Бога о мире в этом духовном Иерусалиме, городе Неаполе, который является столицей этого королевства, так же как когда-то Иерусалим был столицей королевства иерусалимцев»[300]. Гражданский юрист и протонотарий Бартоломео да Капуа распространил это утверждение на всё королевство назвав его общины «дочерьми Иерусалима»[301].

Однако если Людовик послужил средоточием патриотических чувств, то он также стал символом преданности короне. Франциск в другой своей проповеди о Святом Людовике сказал: «Я говорю, что посредством этого святого наше священное королевство и его королевский дом почитаются не только их подданными, но и теми, кто живёт в отдалённых местах. В лице своего достойнейшего члена [Людовика] этот дом почитается во всех частях христианского мира»[302]. Проповедник из Южной Франции вскоре после канонизации Людовика сделал похожее замечание: «Велики узы, связывающие государя с его подданным, а подданного с его государем. И поскольку [Людовик] был нашим принцем, мы должны любить его, проповедовать о нём и восхвалять Бога за его святость больше, чем если бы он был сыном короля Франции, Англии или любого другого государя»[303]. Статус Людовика как принца и святого делал его притягательным для преданности подданных, но и проповеди, превозносящие любовь принцев Анжуйского дома к своему народу, служили той же цели. Возможно, потому, что образ Святого Людовика так хорошо работал в отношении провансальцев, его братья были тесно связаны с Неаполем.

Своим покровительством религиозным учреждениям, распространением королевских гробниц и продвижением культов святых, Анжуйская династия максимально широко развивала связи с духовной жизнью подвластного ей населения. Роберт и его родственники были благочестивыми правителями, а их подданные — жителями святой земли. Подобные притязания выдвигались многими позднесредневековыми династиями в их стремлении обеспечить преданность подданных, и эта хорошо продуманная стратегия часто была весьма эффективной. Однако для Анжуйского дома эта стратегия, если судить по народной реакции на любимых святых династии, похоже, имела значительный, но не полный успех. Культ Марии Магдалины процветал в Провансе, куда её мощи привлекали поток паломников, а также был весьма популярен в Центральной Италии, регионе, испытывавшем сильное влиянием Анжуйской династии и эпизодически находившимся под её правлением[304]. В самом Неаполитанском королевстве его поддерживали знатные семьи, желавшие продемонстрировать свою связь с короной. Изображения святой появились в некоторых крупных церквях Неаполя, в частных капеллах семей Минутоло, Пипино и Бранкаччо, а один представитель, тесно связанного с короной, могущественного рода Караччоло, в год смерти Карла II, основал в честь Марии Магдалины церковь близ Поццуоли[305]. Однако, как заметила Кэтрин Янсен, попытки Карла II шире распространить этот культ часто терпели неудачу. Хотя он в честь Марии Магдалины назвал или переименовал множество церквей, народ в целом это не принял, и имя «Маддалена» в королевстве не стало столь же популярным женским именем, как, например, в Тоскане XIV века[306].

Культ Людовика Анжуйского развивался по схожей схеме. Уже к моменту канонизации его почитала большая община в Провансе, а иконографические свидетельства говорят о популярности этого культа и в Центральной Италии[307]. Однако в самом королевстве его культ был менее распространён. Королевская семья построила в честь него капеллы в неаполитанских церквях Санта-Кьяра и Сан-Лоренцо, почитала его в семейной капелле Кастель-Нуово и заказала с его изображением множество картин, фресок и реликвариев. Однако во всём остальном королевстве таких примеров немного: капелла в соборе Бари и францисканский монастырь в Аверсе[308]. Интересно, что культ Людовика, по-видимому, более полно расцвел в Южной Италии после окончания правления Анжуйской династии — явление, которое, как мы увидим, перекликается со все более идеализированными воспоминаниями о самом Роберте после его смерти[309]. Что касается культа Маргариты Венгерской, то ему, несомненно, помешала сильно отсроченная канонизация королевы, состоявшаяся только в 1943 году[310]. Примечательно, что, помимо двух житий, написанных в придворных кругах в середине XIV века, существует мало свидетельств о её культе на юге полуострова, в то время как в центральной Италии его влияние было более заметным[311].

Культ Фомы Аквинского, по-видимому, не стал популярным ни в Провансе, ни на юге Италии. Канонизация Фомы была поддержана доминиканским орденом и Анжуйским домом и получила полное одобрение Папы Иоанна XXII. Однако, как заметил Андре Воше, «некоторые канонизации,провозглашённые папством в этот период, как в случае с Фомой Аквинским, похоже, были восприняты верующими с нежеланием и даже враждебно»[312]. С одной стороны, легендарный доминиканец XIV века привлекал людей полнотой своих рассуждений и приведённых доводов[313]. С другой стороны, один из членов окружения Папы во время канонизации заметил о немногих чудесах исцеления, приписываемых святому, что говорит о том, что народ нечасто обращался к нему за помощью[314]. Чудеса совершенные Фомой, и, конечно же, его святость, были связаны главным образом с его богословскими трудами, и этот образ, возможно, был слишком утончённым для широкого народного почитания.

Николо да Толентино представляет собой пример другого рода неудачи развития культа. В отличие от других упомянутых святых, его культ зародился не при королевском дворе. Будучи аскетом скромного происхождения, он имел множество последователей на юге Италии[315]. И именно Анжуйский дом, способствуя его канонизации, пытался связать себя с его культом, но и в этом случае в общем-то безрезультатно. Около 1309 или 1310 года генеральный викарий епископа Сполето заметил, что «два короля Неаполя, не жалея сил, трудились более сорока дней и понесли почти неисчислимые расходы, но всё же не смогли добиться канонизации, совершившего столько чудес, Святого Николо да Толентино»[316]. Иоанн XXII в 1325 году инициировал предшествующее канонизации дознание, но так его и не завершил[317]. Возможно, канонизировав и Людовика, и Фому, Папа посчитал, что Анжуйский дом получил достаточно таких милостей. Но культ Николо продолжал процветать и он был канонизирован в 1446 году, но уже не как «анжуйский» святой.

Однако, неудачу этих усилий не следует преувеличивать. Анжуйский дом продвигал культы ряда святых или способствовали их связи с ним, и если одни попытки провалились, то другие увенчались успехом. Среди провансальцев, в союзных кроне городах Центральной Италии и среди знати Неаполитанского королевства Мария Магдалина и Людовик Анжуйский почитались как объекты поклонения, связанные с Анжуйским домом. Но хотя достоверные свидетельства отсутствуют, похоже, что за пределами круга аристократии мало кто проникся религиозной традицией, связанной с монархией. Однако это была лишь одна из стратегий, применявшихся двором Роберта. Помимо распространения того, что можно было бы назвать «монархической религией», двор продвигал и утверждение о сакральности самого короля.