«Я не хочу любить», – сказало небо. «Не хочешь?» – переспросил голос. «Нет. Не желаю, чтобы что-то меня омрачало, тем более чувства. Оставь меня лазурным и прекрасным». «Да будет так, – ответил голос. – Ты не будешь страдать, не замерзнешь в стужу, не расколешься в грозу, и в тебе будет вечно сиять солнце. Но ты никогда не увидишь ни восходов, ни закатов, ни радуги, ни великих затмений; не полюбуешься красотой ночи, не познаешь пугающего очарования северного сияния. Ты будешь безмятежным. Лазурным и безоблачным. Навсегда останешься безупречно прекрасным. И безжизненным».

Благодарность – маленькое мерзкое семечко в почве души.

Она прорастает, пускает корешки, и от нее невозможно избавиться. Иногда она заставляет тебя чувствовать себя несчастной дурочкой, насмехается над тобой, насылая приступы прекраснодушия и заставляя периодически задумываться, не виновата ли ты в чем-нибудь.

В моем случае даже больше, чем в чем-нибудь.

С того дня я ни разу не видела Андраса. Не встречала его ни в клубе, ни в доме, что было удивительно, учитывая, как часто я с ним сталкивалась раньше. Не избегал ли он меня намеренно? Через некоторое время я пришла к выводу, что, вероятно, так оно и есть.

Мне следовало бы обрадоваться. По крайней мере, почувствовать облегчение, ведь именно этого я всегда и хотела.

Но в этот раз… Воспоминания о его языке, руках, о том, как он двигался подо мной, вызывали желание вцепиться зубами в подушку и закричать.

Мне хотелось искусать себе руки, содрать с себя кожу, еще хранившую его запах, а затем крепко прижать к себе, чтобы снова терзаться, вдыхая его аромат. Мне хотелось стереть его аромат отбеливателем. Каждую ночь в голове крутился бесконечный фильм, и я снова и снова переживала те мгновения.

Больше всего мне хотелось забыть, как он на меня посмотрел, уходя. Однако это семечко все равно проросло в моем хаосе. Как я ни старалась, не могла выкинуть из головы события того дня.

Он отнес меня в спальню, он остался со мной на ночь, он купил мне лекарство и не хотел в этом признаваться.

Ключ от моего сердца был только у одного человека – у женщины с ультрамариновыми глазами, доброй душой и такой же улыбкой, как у меня. И он не только загородил меня от нее, когда я была слишком шокирована, чтобы отреагировать, но и позвонил Сергею, чтобы тот забрал ее, отвез обратно в центр и передал докторам.

«Если бы я рассказала тебе обо всех случаях, когда он тебе помог…»

Почему?

– О, доброе утро, дорогая!

Вынырнув из раздумий, я крепче сжала сверток, который держала в руке, и подняла голову. От холода у меня покраснел нос и слезились глаза. Потребовалось некоторое время, чтобы в свете позднего утра узнать в пожилой женщине, закутанной в толстый шерстяной шарф, Кармен.

– Доброе утро, Кармен. С сочельником!

Она улыбнулась и, опередив меня, открыла дверь нашего многоквартирного дома. В последний раз, когда мы с ней виделись, Кармен сказала, что собирается провести Рождество со своими внуками в Мэриленде. А я тогда сказала, что в праздник останусь дома.

Мы вошли в подъезд. Я надеялась, что Кармен спешит и не станет отвлекать меня болтовней.

– В эти дни в городе творится такая суматоха, – начала она, разбивая мои надежды. – Ты заметила? Все как будто с ума посходили. В последнюю минуту бегают покупают подарки, угощения для родственников, которые приезжают толпами…

Я слушала Кармен вполуха, сосредоточив внимание на том, чтобы удержать пакет с тортом в вертикальном положении.

Я возвращалась из клуба, где мы с коллегами обменялись поздравлениями, поскольку заведение закрывалось на несколько дней. Поели пирожных, выпили коричного ликера, а по дороге домой, воодушевленная, я купила маленький тыквенный торт.

– …даже не скажу. Буквально на днях у входной двери внизу я встретила парня-почтальона, он припарковал свой фургон напротив подъезда… Так вот, он утверждал, что ему нужно вернуть посылку в квартиру 14F, человеку, о котором я никогда не слышала.

Я направилась к лифтам, стуча ботинками по полу. К счастью, второй лифт починили. Кармен приветливо поздоровалась с вышедшими из него двумя жильцами.

– Я сказала ему, что никто с таким именем там не живет и что он, конечно, ошибается. Не хочу хвастаться, но я живу здесь уже двадцать лет, – добавила Кармен с ноткой гордости в голосе, и я представила, как она приносит очередному новому жильцу свою тортилью, ведь в ее возрасте любопытство становится развлечением, хорошим способом развеять скуку. – Но парень все равно настаивал, что посылка отправлена именно с этого адреса, пролежала невостребованной несколько месяцев, а потом вернулась. Представляешь?

– Абсурд, – равнодушным тоном ответила я, пока мы поднимались на этаж.

– Можно и так сказать.

Зачем она мне все это рассказывает?

– Я здесь всех знаю, – продолжила Кармен, когда двери лифта снова открылись, и, ускорив шаг, я попыталась от нее убежать, доставая на ходу ключ от квартиры.

Однако беспощадная старушка засеменила следом.

– Дебби, которая живет на втором этаже, недавно выписалась из больницы, а у милых мистера и миссис Чарльстон с восьмого этажа на днях родился мальчик! А Дуайты, к сожалению, разводятся, – заговорщически прошептала она, а я повернулась и посмотрела на нее так, словно она была шпионкой с подзорной трубой. Не исключено, что только я в этом городе удивляюсь сплетням, потому что, похоже, никто из окружающих не считал чужую личную жизнь неприкосновенной. – А этот говорит о какой-то Кристин…

– Послушайте, Кармен, я сильно спешу…

– Ой, я сказала Кристин? Я имела в виду Коралин.

Пальцы невольно стиснули ключ. В голове промелькнула какая-то мысль, на периферии сознания возникла размытая, ничего не говорящая деталь. Я не первый раз слышала это имя?

Я поискала в памяти момент, когда могла его слышать, потому что имя показалось мне знакомым. Часто поморгав, я повернулась к Кармен.

– Коралин? – повторила я, чтобы убедиться, что не ослышалась. – Почтальон сказал, что она живет в квартире 14F?

– Никого с таким именем там никогда не было, – благодушным тоном старожилки сказала Кармен.

Я смотрела на нее некоторое время, затем взгляд скользнул по стене, пока не наткнулся на золотую табличку в нескольких метрах от меня.

– Это… квартира Андраса.

– Именно, – согласилась Кармен, кивнув, – он живет здесь три года, а до этого квартира пустовала. Владелец сделал ремонт, прежде чем снова сдал ее в аренду.

– А когда была отправлена посылка?

– О, в этом и прелесть! – Она усмехнулась, покачав головой. – Больше года назад! Ты только представь себе! Я сказала молодому человеку, что, значит, почта плохо сделала свою работу, если потеряла посылку и нашла ее только через год, – добавила Кармен, гордая собой. – Он пробубнил что-то про ошибку в процедуре регистрации отправления. В общем, у них всегда найдется оправдание… Но чтобы посылка гуляла где-то целый год – это неслыханно даже для такой далекой страны, как Новая Зеландия…

– Новая Зеландия?

Она махнула рукой.

– Да, случайно взгляд упал на адрес. А город не помню, какой-то не очень известный.

Речь шла в буквальном смысле о другом конце света. Кто год назад отправил посылку из квартиры Андраса в Новую Зеландию и почему она вернулась?

Возможно, получатель уехал, а может, адрес доставки изменился, это объяснило бы, почему посылка не только потерялась, но и так долго пролежала в недрах почтового склада.

В этот момент тишину нарушил старомодный рингтон. Кармен вздрогнула и торопливо выудила из кармана пуховика доисторический сотовый телефон. Эта заминка была для меня сигналом к действию. Я применила на практике благородное искусство «воспользоваться преимуществом и убежать».

Я быстро попрощалась и проскользнула за дверь, услышав, как она прощебетала что-то в ответ, прежде чем ответить на звонок. Вздохнув, я с благодарностью встретила тишину квартиры, сняла пальто и повесила его на вешалку. Ставя торт на кухонный стол, я услышала, как Кармен громко вскрикнула от восторга. Она оживленно с кем-то разговаривала несколько минут, потом отключилась и начала новый разговор, на этот раз более тихим, но взволнованным голосом.

Я ушам своим не поверила, когда услышала, как она стучится в дверь. У меня был трудный день, и сердце стонало от тяжести – хотелось, чтобы все оставили меня в покое и забыли о моем существовании до конца двадцать пятого числа.

Пришлось собрать в кулак все самообладание, чтобы не притвориться мертвой и пойти открыть дверь. Старушка победоносно сжимала телефон морщинистыми пальцами; выбившиеся из-под берета вьющиеся пряди обрамляли ее сияющее от эйфории лицо.

– О Мирея!

– Кармен…

– Они уже здесь! В городе!

– Кто?

– Мои внуки! Они сделали мне сюрприз! – воскликнула она, счастливая и гордая, оттого что ее так любят. – Они уже едут за мной, будут здесь через пару часов.

Интересно, подумала я, она постучалась ко мне, только чтобы об этом рассказать? И сразу поняла, что причина не в этом: на лице старушки отразилась отчаянная мольба.

– О дорогая, я хотела бы попросить тебя об одолжении. – Ее глаза умоляюще блестели. – Сегодня днем я должна сидеть с малышкой Олли, потому что Андрас до вечера уехал из города. Ты не могла бы меня подменить?

Я вытаращила глаза.

В смысле?

– Чт… что?

– Всего на несколько часов, – быстро добавила она, – пока Андрас не вернется.

Я сжала губы и отступила на шаг, опешив. Что она говорила? Я понятия не имела, как надо обращаться с детьми. Да, однажды я осталась с Олли один на один, но всего минут на двадцать и в вынужденной, экстремальной ситуации.

– А почему не позовете бебиситтера?

– Андрас не любит посторонних в доме, – встревоженно сказала Кармен. – К тому же сегодня канун Рождества, кого найдешь в такое время? – добавила она. – Ты ведь его знаешь, вы работаете вместе. Ты хорошая девочка, Андрас тебе доверяет, не говоря уже об Олли, которая тебя обожает.

– Доверяет мне? – повторила я, пораженная. Ясно, старушка не понимает, что говорит.

Кармен кивнула, но мой скептицизм сразу отверг ее жест.

Андрас никому не доверял, он ревностно охранял от посторонних все, что ему принадлежало, и только такая простая и искренняя женщина, как Кармен, могла думать иначе.

С девочкой просили побыть меня? Я с простудой-то еле справилась, а что говорить о ребенке. Даже единственное растение, которое у меня было, не нуждалось в уходе, потому что это кактус. Конечно, я много лет присматривала за мамой, но это… это совсем другое дело, черт возьми. Дети непредсказуемы, они лезут куда попало, радостно суют пальцы в розетки, чтобы получить удар током. Эти маленькие существа с невероятным, упрямым садизмом запихивают себе в рот все подряд, а если их лишают возможности подавиться пластиковой деталью от конструктора, они плачут, потому что не утолили голод или какой-нибудь каприз. Непонятно, как кто-то мог считать их милыми. Для меня они источник тревоги, отвращения и странных запахов, и хотя я их ни в чем не винила, но определенно была не тем человеком, который может о них позаботиться.

А если она повредит себе что-нибудь? Если, я не знаю… упадет?

– Простите, Кармен, я…

– Ты сегодня сильно занята, да? – Ее полный сожаления взгляд больно ударил по мне, заставив замолчать.

Нет. У меня нет никаких дел. А ее внуки учились в колледже, и не так-то часто ей выпадала возможность с ними увидеться… Впрочем, это не имело значения.

Я не годилась на роль няни, и Кармен даже не стоило меня об этом просить.

Старушка посмотрела на меня глазами, полными надежды, готовая расколоться напополам от моего отказа, к тому же проклятый проросток благодарности зудел, что я еще не отплатила Андрасу добром.

– Я не умею обращаться с детьми. Я не могу взять на себя такую ответственность.

– Олли очень славная. – Кармен смотрела мне в глаза и говорила искренним, проникновенным голосом. – Днем она в основном спит, а в остальное время играет в своем старом манеже. Ей нравится слушать сказки, а если включить телевизор, она тихонько сидит и смотрит мультики, потому что обожает музыку и яркие краски. – Кармен подошла ближе, и я надеялась, что она не собиралась доверительно взять меня за руки. – Я не попросила бы тебя, если бы не знала, что ты сможешь за ней приглядеть. Олли слишком маленькая, чтобы оставаться одной, но с ней нет никаких хлопот. И это всего лишь на несколько часов… Ты можешь читать, пока она играет, или смотреть телевизор, пока она спит. Уверяю тебя, Мирея, все будет хорошо.

Опустив подбородок, я недоверчиво смотрела на нее, всем видом показывая, что совершенно в этом не убеждена.

– А если что-нибудь случится?

– Например?

– Что-нибудь!

– Да ничего не случится, дорогая…

– Ну а если все-таки случится, – процедила я сквозь зубы, перебивая ее, – что мне тогда делать?

– Позвонишь Андрасу.

– У меня нет его номера! – пробормотала я, цепляясь за этот глупый довод.

Она ответила, что даст мне номер, и я закусила губу, перебирая в уме список жалких аргументов против. В любом случае я не хотела ему звонить, не хотела с ним разговаривать, не хотела… его видеть!

После того, что произошло, мне невыносимо находиться с ним в одной комнате. После того, как он на меня посмотрел так извращенно холодно, так пронзительно и непонятно. Он ушел, хлопнув дверью, а я должна звонить ему как ни в чем не бывало?

«Привет! Слушай, твоя сестра больше любит сливовый или айвовый сок?»

– Это не очень хорошая идея.

Кармен погрустнела. Я почувствовала себя уродливой, отвратительно неполноценной. Устыдившись, я решила прикрыться им.

– Я серьезно. К тому же… Андрас не согласится.

– Нет-нет, дорогая. Он мне уже сказал, что его устраивает такой вариант!

Устраивает? То есть как устраивает? Это шутка такая?

– Я сразу позвонила ему, и он сказал, что я могу попросить тебя посидеть с Олли. Он, конечно, подумал секундочку, прежде чем сказать «да», но это и понятно, ведь речь о его сестре… – Кармен уверенно посмотрела на меня. – Как я уже сказала, он тебе доверяет.

Я смотрела на нее в изумлении и не знала, что ответить.

Если Андраса нет в городе, преждевременный отъезд Кармен, наверное, стал для него неприятной неожиданностью. Вероятно, он согласился на ее предложение, чтобы не пришлось возвращаться, но оставить сестру со… мной?

Неужели Андрас правда согласился? Он избегал меня несколько дней, ясно давая понять, что не хочет со мной пересекаться даже случайно, а теперь его «устраивает такой вариант»?

– Ну так как? – Кармен выжидающе смотрела на меня, голос звучал уже не так весело, из-за берета ее щеки казались еще круглее. – Могу я на тебя рассчитывать?

Чуть опустив голову и устремив на нее, как мне казалось, твердый, мрачный взгляд, я произнесла, вложив в слова всю свою решимость:

– Извини, Кармен. Мой ответ…

Нет – вот каким он должен быть. Легче легкого: нет.

Таков был бы мой ответ, если бы Кармен не сдулась, как шарик, прежде чем я успела закончить фразу. Разочарование затуманило ее глаза, и впервые я увидела в ней не назойливую старую соседку, а пожилую женщину, которая как могла с любовью заботилась о маленьком ребенке, в то время как ее родные находились далеко и она, наверное, чувствовала себя очень одинокой.

Я не смогла выдавить из себя отказ. Он замер на кончике языка, а затем превратился в скрипучий, немного раздражительный стон, вырвавшийся под тяжестью ее безутешного взгляда.

В этот момент Кармен просияла от радости. Она обнимала меня с бесконечными «спасибо» и «о дорогая», затем рассказала все, что мне нужно было знать, и вручила ключ от квартиры. Я так и не поняла, почему Андрас оставлял его для Кармен за плинтусом. Возможно, боялся, что старушка потеряет его по рассеянности, а может, все изменилось после того, как я обнаружила тайник.

Закрывая за собой дверь квартиры 14F, я размышляла о том, что я делаю.

Я не была мягким и вежливым человеком, который охотно тратит время и силы на пользу другим, поэтому в данной ситуации для меня естественнее твердо отказать, придумать железное оправдание и оставить Кармен в затруднительном положении, однако я все-таки не смогла отказать ей в помощи.

А может, я согласилась, потому что на самом деле мысль о том, чтобы провести эти два дня в одиночестве, причиняла мне едва ощутимую боль, которую все же хотелось как-то заглушить.

Тихо выдохнув, я оставила ключ на столике в прихожей и пошла в комнату Олли. Сегодня утром ясли работали, и Кармен забрала ее перед отъездом. Когда она постучалась ко мне, чтобы сказать, что малышка уснула, я надела старую белую футболку, джинсовый комбинезон и светлый свитер и пошла заступать на вахту.

Двигаясь по этому пространству, я испытывала странное ощущение. В обстановке квартиры чувствовался характер ее обитателя; необычную строгость, если не суровость, интерьера подчеркивали отделка из дымчатого стекла и резкие контрасты. Серо-зеленые стены, однако, не делали атмосферу мрачной, наоборот, странным образом отражали естественный свет, заливавший комнату, не поглощая его до конца. Из большого окна открывался вид на город, рядом стоял стильный темный стол со столешницей из искусственного мрамора. Именно там сидел Андрас, когда, возвышаясь надо мной и откинувшись на спинку стула, обдумывал последствия моего вторжения.

Это, безусловно, квартира мужчины, и ничто не указывало на то, что здесь жила маленькая девочка: ни кукол, ни игрушек, ни детских вещей, о которые можно было бы споткнуться. В этом доме не хватало чего-то теплого, нескладного и личного, чего-то яркого, сделанного вручную или с заботой. Не хватало гостеприимной атмосферы, фотографий, милых безделушек, украшений и любви тех, кто не только жил в этом пространстве, но и «запачкал» его своим присутствием. Да, пожалуй, вещам не хватало налета тепла и уютности, чтобы это место стало похоже на дом.

Зная путь, я без промедления добрался до комнаты Олли и, оказавшись перед дверью, медленно приоткрыла ее.

Просунула голову в щель и увидела тускло освещенную детскую с задернутыми белыми шторами и жалюзи в полосках солнечного света. Сквозь прутья кроватки я увидела маленькое тельце и повернутое ко мне личико девочки. Укрытая по плечи одеялом, она спала, прижав кулачок к губам.

Олли была похожа на куклу: густые ресницы, румяные щечки, медные кудри у маленьких ушей, похожих на ракушки. Я впервые видела ее спящей, и мне вдруг захотелось рассмотреть ее получше.

Я шагнула в комнату, наблюдая за ней, как за маленьким зверьком в естественной среде обитания. Переступила через раскрытую книжку-игрушку и осторожно приблизилась к кроватке, изучая похожую на сверток фигурку Олли. Она дышала ровно; прижатая к матрасу пухлая щека придавала ей забавное выражение; на ней была нарядная красная пижама в горошек, которую Кармен, должно быть, надела на нее по случаю сочельника.

Олли, конечно же, еще не знала, что такое сочельник. И от мысли, что ей не с кем провести этот день, у меня кольнуло в груди.

Где опять носило Андраса? Почему он так часто оставляет девочку одну? Разве он не мог провести с ней хотя бы эти праздничные дни?

Он сказал, что равнодушен к Рождеству, что в детстве в его доме не было места для подобных вещей. Оставалось только догадываться, что он имел в виду, но его отношение к праздникам явно отражалось на жизни маленькой девочки, которая проведет сочельник в ожидании брата.

Погрузившись в печальные мысли, я протянула руку и поправила шерстяное одеялко, чтобы прикрыть высунувшуюся ножку. Я сделала это осторожно, но Олли все равно меня почувствовала: что-то тихо пробубнила и пошевелилась, вынудив меня отдернуть руку.

Затаив дыхание и надеясь, что она не проснется, я попятилась – и наступила на книжку-игрушку. Из картонной страницы зазвучали звуки фермы, и веселый голосок пропел: «А вот Аттила, собачка Билла! Гав-гав!»

Маленькие зеленые глазки Олли медленно открылись. Ее затуманенный сонный взгляд проскользнул сквозь белые прутья. Она несколько раз моргнула, прежде чем сосредоточиться на мне, а когда наконец отчетливо увидела меня с распущенными длинными черными волосами, ее глаза внезапно оживились. Следующим этапом стало узнавание: она что-то пролопотала и приподняла головку.

– Ола!.. – пробормотала она, невнятно произнося звук «л», который она пока не могла выговорить.

Я огляделась, словно загнанная добыча, и она села.

– Нет-нет-нет… – Я протестующе помахала руками. – Не вставай, ложись обратно. Спи!

Она протянула ко мне маленькие ручки, а затем попыталась встать на ножки, чтобы выбраться наружу.

Я запаниковала.

– Ложись! Ложись… на матрасик! – приказала я, подходя к кроватке.

Ее лепет стал более настойчивым, она протянула ко мне раскрытые руки, прося ее выпустить.

– Учки… учки…

Эти жесты требовали контакта, милые глаза, еще влажные от сна, смотрели на меня так, словно не было ничего более естественного и более важного на свете, чем ее желание оказаться у меня на руках. Я нервно потерла подбородок.

– Ладно-ладно, уговорила. Только веди себя хорошо!

Я пожалела об этих словах сразу, как только их произнесла. Олли выжидающе смотрела на меня, растопырив пальчики, а я с опозданием подумала о том, что можно было бы попробовать отвлечь ее этой чертовой музыкальной книжкой и сбежать в гостиную. Может, она не заметила бы…

Наконец я глубоко вздохнула, набралась смелости и неуверенно просунула руки ей под мышки. Олли оказалась довольно тяжеленькой… Убедившись, что держу ее крепко, я подняла ее, как кошку, и опустила на пол. Олли взвизгнула от восторга. Вместо того чтобы согнуть ноги и сесть, она осталась стоять, ухватившись маленькими ручками за рукава моего свитера. Рискуя получить сердечный приступ, я снова подняла ее и, удерживая на вытянутых руках, как горячую картофелину, быстро опустила в манеж, прямо в кучу игрушек.

От напряжения дыхание сбилось.

– Вот так…

Сердце колотилось в груди, на лбу выступила холодная испарина.

Вся эта ситуация меня сильно напрягала.

– М-м-м… – жалобно протянула Олли и шлепнулась на попу.

Эта сетчатая штука определенно была слишком мала для нее, ведь она уже умела ходить.

– Только чур никаких жалоб, – пробормотала я, кое-как возвращая себе самообладание. – А теперь… играй! – как можно более веселым голосом сказала я, ободряюще махнув рукой, но Олли просительно смотрела на меня, свесив ручки с борта, словно арестантка.

Маленькая хитрюга!

Она ждала, что я снова ее возьму, посажу к себе на колени и признаюсь в любви нежным голоском, а когда она поняла, что я не собираюсь ничего этого делать, то взвизгнула и надула губки.

Чудесно…

– Посмотри, какая миленькая, – сказала я, надавив пальцем на плюшевую божью коровку. Ее носик засветился красным, а из пушистого живота вырвалась веселая примитивная песенка. Насупленная Олли недоверчиво посмотрела на игрушку.

– Хочешь… печенье?

Боже, она ведь не собака, а маленькая девочка, которая, возможно, просто хотела внимания, хотела, чтобы я держала ее на руках или отпустила свободно ходить по дому. Хотела всего того, что я не знала, как ей дать.

– Не… – недовольно протянула она. – Не, не, не…

Олли проглотила всхлип, когда я сунула ей в рот соску, висевшую у нее на шее. Смущенное выражение на лице у девочки быстро сменилось хмурым, когда она поняла, что я только что заткнула ей рот, и, прежде чем выплюнуть соску, она посмотрела на меня с неудовольствием и стала похожа на своего брата.

– Зря я взялась за это дело…

Я потерла лоб, сдерживая жест раздражения. Совершенно ясно, что няня из меня никакая. Какого черта я согласилась на эту авантюру? Я села на пол, прислонившись плечом к манежу, а Олли молча наблюдала за мной, пока я подтягивала колени к груди и обнимала их руками.

– Это все твой брат! – выпалила я, подхваченная потоком сознания, которое упрямо искало виноватого в этой ситуации. – Он… он невыносим. Самый настоящий псих. Придурок, каких мало. В нем мало… человеческого, если ты понимаешь, что я имею в виду. И он сводит меня с ума. Клянусь, у меня от него голова идет кругом. И еще он всегда смеется, когда совсем не смешно. Боже, как же я ненавижу эту его ухмылочку. – Я уперлась лбом в колени, не в силах подавить приступ гнева. – Он как будто видит тебя насквозь, видит твою ярость, твой страх или твое отвращение, и это его забавляет. Ему нравится вызывать в людях презрение к себе. Я свидетель. Благодаря этому он, наверное, чувствует себя сильным, даже непобедимым. – Я стукнулась лбом о коленные чашечки, пряча лицо, свое разочарование, стиснутые зубы – все. – А потом он ни с того ни с сего помогает тебе, и ты даже не смеешь сказать за это спасибо, потому что достаточно одного его взгляда, чтобы дать тебе, идиотке, понять, что ему такое даже в голову не пришло бы. Он смотрит на тебя так, что ты чувствуешь себя маленькой девочкой, рассерженной и хрупкой. Он заставляет тебя испытывать… потребность в защите. Ты хочешь знать, что он думает, что он чувствует, потому что он всегда говорит жуткие, неправильные вещи, и делает это намеренно, чтобы казаться мерзавцем, делает это намеренно, чтобы проникнуть туда, куда другим путь закрыт. И он знает, что он тот парень, который сводит тебя с ума, он знает, что он такой же пугающий и непредсказуемый, как пластиковая взрывчатка. Но ему все равно. Он хочет быть именно таким. Единственным, о ком ты никогда не забываешь…

Мой голос, полный чувства, назвать которое вслух было страшно, перешел в отчаянный шепот. Я чувствовала, как вкус этого чувства проникает мне в горло, напитываясь ощущениями, разочарованием и надеждами, а потом растекается по моему сердцу медом. Мне никогда не хватило бы смелости дать ему голос, потому что в словах была беспощадность, которую я сдерживала в себе, даже когда смотрела в бессмысленные, остекленевшие мамины глаза. Но осязать его на кончике языка, ощущать его на нёбе и узнавать его, возможно, еще хуже, чем называть его по имени.

В следующий момент что-то теплое коснулось моей шеи. Маленькая рука. Олли при любой возможности тянулась ко мне, прикасалась и прижималась, как будто хотела убедиться, что я настоящая.

Она смотрела на меня, слегка наклонив голову, возможно спрашивая себя, все ли со мной в порядке. Наверное, я удивила ее, когда согнулась в три погибели и извергла из себя поток гневных слов.

Глядя на нее, мне захотелось спросить, где ее мама и папа. Что случилось с их семьей? Почему они остались одни и почему в глазах ее брата я всегда видела надлом, потерю, трещину? Временами эта прорезь света становилась безжалостным острым лезвием, которое он пускал в ход. Сквозь прорехи я смутно угадывала сумрачное, измученное, умирающее существо. Тень неизбывной боли.

– Я знаю, что ты любишь Рождество.

Олли меня не понимала, но я все равно, смотря ей в глаза, шепотом добавила:

– Я тоже.

Мне стало грустно от мысли, что она проведет этот день в доме без огоньков, украшений и теплых улыбок.

«Невозможно почувствовать то, что тебе никто не дал возможности почувствовать», – сказал Андрас. И я подумала, что чудеса могут случаться даже в самых маленьких уголках Земли. В самых тесных и мрачных, где о чудесах знают лишь понаслышке. Просто нужно дать им возможность нас найти. Нужно только… их впустить.

Когда щелкнул дверной замок, город за окном уже сиял во тьме.

Этот скрежещущий звук пронзил мой позвоночник. Ключ повернулся, и ручка скользнула вниз за секунду до того, как я обернулась.

Изящество никогда не было моей сильной стороной. Как и ожидалось, я в который раз за этот вечер споткнулась о дурацкий клубок электрических проводов, и, прежде чем дверь успела открыться, комната погрузилась в темноту. Рядом со мной раздался детский визг.

Внезапное смятение охватило нас с Олли, когда стало темно и все свелось к силуэту, вырисовавшемуся в дверном проеме на фоне света в коридоре. Присев на корточки, я наблюдала, как огромная фигура медленно переступает через порог: крепкие плечи, волосы подсвечены, как кровавый нимб.

Андрас нажал на выключатель хромированного торшера, стоявшего в углу возле окна, но он щелкнул вхолостую. Я выключила его из розетки, чтобы воткнуть в нее другой штепсель.

Его резкий тембр пронзил темноту.

– Вырубилось электричество?

– Это… моя вина, – пробормотала я.

Я уже жалела о том, что сделала. В его голосе звучало плохое настроение, словно вмонтированное в голосовые связки. Он бросил ключ на столик, и этот резкий жест передавал его душевный разлад.

– И что же, интересно, ты натворила?

Андрас снял куртку и бросил ее в прихожей. Он опять занял собой все пространство, и слова опять застряли у меня на языке. Я наблюдала, как он двигался по комнате, и его гигантская фигура вынуждала меня раскаяться в своих добрых намерениях.

– Расслабься, – добавил он мгновение спустя тихим хриплым голосом. Он выглядел не столько раздраженным, сколько… уставшим. Смертельно уставшим.

Андрас повернулся ко мне спиной и направился обратно к двери, где в стене рядом с косяком располагался небольшой квадратный щиток за стеклом. Прежде чем он успел включить фонарик на телефоне и посветить на счетчик, я выдохнула, собралась с духом и воткнула вилку в розетку.

Загорелся свет, и вокруг нас опять появилась квартира.

Но… свет был не такой, как всегда. С первой секунды стало ясно: что-то не так. Это был не холодный молочно-белый свет современного торшера, а теплое, живое, красочное сияние, вспышка сверкающего золота.

Медленно, словно не веря своим глазам, Андрас обернулся.

Его радужки засверкали тысячами маленьких огоньков, когда они замерли на елке позади меня.

Перед окном, от которого я чуть отодвинула стол, сияла яркими гирляндами и золотыми шарами красивая ель. Светодиодные ниточки обвивали подставку ели, тянулись по стенам и притолокам дверей. Большое окно обрамляли необычные черные лампочки, излучавшие странный фиолетовый свет.

Я встала с корточек, сжимая в руках рождественский шар, и прислушалась к глуповатой, шуточной мелодии, звучавшей в пространстве, очерченном серо-зелеными стенами и полированным каменным полом, по которому несколько последних часов я ходила босиком и на цыпочках.

Андрас, оглядывая комнату, не дрогнул ни единым мускулом. Он вот-вот мог взбеситься, крикнуть: «Что, черт возьми, творится у тебя в голове!» – и выгнать. Картина, как он хватает меня за локоть и выставляет за дверь, представилась настолько живо, что я сильнее сжала шар пальцами и нервно сглотнула. Я понятия не имела, как он отреагирует, и ожидание не уменьшало беспокойства.

Радостный визг на мгновение отвлек его внимание. Андрас посмотрел вниз и увидел Олли, бегущую к нему с оленьими рожками на голове. Оказавшись у него на руках, она обняла его за шею. Затем Андрас снова перевел взгляд на залитую светом гостиную. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он подошел ко мне. Дыхание у меня прерывалось, сердце колотилось.

Когда он подошел, я обнаружила, что смотрю на его профиль. Андрас намного выше меня, но сейчас он казался менее… недоступным. Все тот же с надломом взгляд, но теперь его глаза были похожи на зеркала, полные звезд.

– Ты сказал, что у тебя дома не было места для подобных вещей, – прошептала я, голосом касаясь пространства между нами. – Я подумала, что это можно исправить.

Не говоря ни слова, Андрас посмотрел на меня сверху вниз. Его глаза встретились с моими.

И он посмотрел на меня… Нет, не могу объяснить, как он на меня посмотрел. Как будто видел впервые. Как будто в небо, откуда кто-то убрал солнце, я выпустила множество светлячков, и теперь Андрас впервые увидел звезды. В его глазах появилось что-то новое, что на мгновение стало моим, только моим, – свет, рождавший во мне трепет и смятение.

– Ты… – «…сейчас откроешь дверь и исчезнешь отсюда», – договорило мое встревоженное сердце. Андрас повернулся к елке: —…сделала все сама?

Я отвернулась, испытывая нелепое облегчение.

– Более или менее…

Джеймс дал мне номер своего друга, который держал магазинчик декоративных изделий неподалеку. Этот несколько эксцентричный парень с гавайским акцентом убедил меня купить со скидкой несколько светодиодных гирлянд «стратосферной радости» вместе с другими елочными украшениями. С елкой все было сложнее: пришлось обзвонить City Planter, Laurel Hill Garden и даже Urban Jungle на Пассьянк-авеню, чтобы узнать, осуществляют ли они доставку в праздничный день. Везде отвечали отказом, пока кто-то из их консультантов не посоветовал мне зайти на сайт компании Walddie, которая доставляет живые ели даже в канун Рождества. Там мне сообщили, что у них осталась только одна ель, но у нее слегка деформированные ветви. Я сразу же согласилась.

Через пару часов дерево доставили прямо в квартиру.

– Мне помогала Олли.

Малышка возбужденно задвигала руками. Было девять часов вечера, я покормила ее, следуя указаниям Кармен, и теперь она, вероятно, ужасно хотела спать, но на ее веселом личике светилось живое и искреннее счастье.

Андрас ничего не сказал.

Я сглотнула и не осмелилась взглянуть на него. Чтобы нарушить неловкое молчание, я сунула руку в задний карман комбинезона и вынула маленькую синюю коробочку. Сняла крышку, вставила в нее коробочку и показала ему ее на раскрытой ладони.

– Это что?

– На макушке елки не хватает звезды.

Андрас уставился на коробочку с непроницаемым выражением лица.

– И ты хочешь нацепить… это?

На самом деле, мы с другом Джеймса не поняли друг друга: когда он спросил, какая подвеска мне нужна, я подумала, что таким странным словом он называет наконечник. Этот парень разговаривал на эклектичном и непонятном жаргоне, а когда он добавил в свою словесную смесь «бабушку», я окончательно растерялась. А потом сказала, что хотела бы какую-нибудь фигурку в форме звезды.

Оказалось, что украшение – подарок от магазина.

Надо признать, очень милый. Сделанная вручную вещица сопровождалась запиской с рассказом о кустарном искусстве, которое привносит во Вселенную красоту. Возможно, такие висюльки делала его бабушка, о которой он как раз и упомянул в разговоре.

– Это не звезда, – тихо сказал Андрас, – а роза ветров.

По окружности тканевой основы украшения сиял тонкий, блестящий серебряный ободок. Из центра к нему тянулись четыре длинных луча из блестящего черного материала, похожего на камень, от которого отходили лучи поменьше, образуя восьмиконечную звезду, чьи тонкие грани играли отраженным светом.

– Ну да… – Я покраснела и поджала губы. Это совсем не та яркая фигурка, которую мне хотелось бы видеть на верхушке елки, но за неимением лучшего годилась и роза ветров. – Но она похожа на звезду. – Я протянула Андрасу коробочку, предлагая ее взять. – Повесишь?

Я боялась, что он мне не подыграет, что посчитает это глупым и рассмеется в лицо. Меня это не удивило бы.

Однако Андрас молча посмотрел на меня, затем медленно протянул руку и взял коробочку. Сердце забилось быстрее. Я привязала к украшению белую ленточку, чтобы его можно было повесить. Роза ветров засверкала в его пальцах, словно темная галактика, вызывая восторг у Олли, которая смотрела на нее с восхищением.

Затем под трепетное мерцание моей души он надел ее на макушку елки.

Андрас не знал, что его жест значил для меня. Сколько любви заключал в себе этот миг, сколько надежд, сколько волнений… Все мое детство сосредоточилось в этом моменте, в этом деянии нежности, разделенном с мамой. И когда он, как и я много раз, совершил эту маленькую коронацию, воздух наполнился той же невыразимой магией.

Олли тихонько вскрикнула и радостно захлопала в ладоши. Девочка излучала такую чистую, искреннюю радость, что, когда она прижалась к Андрасу, эта эмоция, казалось, передалась и ему. Пальчики сестры схватили прядь его волос, нежный голосок разбавил молчание между нами – и Андрас неожиданно… улыбнулся.

Белые зубы сверкнули между губами, являя мне мучительно прекрасную улыбку.

«Сияющая звезда всегда напоминает нам о том, что мы дома».

Голубые радужки глаз Андраса наполнились теплом, как будто из душевной трещины просочился свет. Меня потрясла эта сцена: он прижимает к себе маленькое тельце сестры, а его улыбка, такая пронзительно прекрасная, кажется настоящим чудом. Моя недоверчивая, печальная душа трепетала от возникшего впервые в жизни ощущения, что этот человек только что покорил меня, даже не прикоснувшись. С нежностью, которую я никогда не сумела бы отвергнуть, он проник в прорехи моей брони, не оставив мне шансов на спасение. И я больше не знала, как его ненавидеть, потому что в нем слишком много человечности, слишком много света, чтобы он был тем чудовищем, которым я его считала.

Злость – это не врожденное, а приобретенное чувство. Я знала это, потому что тоже была животным, избитым невзгодами, и, кроме злости, во мне не осталось ничего другого, что могло бы отразить удары жизни. И хотя Андрас изо всех сил старался сохранять внешнюю суровость, я знала, что не благодаря ей его глаза так сияли, а губы так улыбались.

Мне хотелось узнать больше о его прошлом, об измученной душе, которую я углядела в глазах-лезвиях, рассекающих ночь. Я хотела познакомиться с парнем, который затмил все мои противоречия звездами, который вырос в мире коварных монстров, а вечером возвращался домой к маленькой девочке с луной на медальоне.

Хотелось бы и мне обладать способностью Олли вызывать у него такую улыбку, рождать в нем желание защищать. Мне хотелось остаться здесь, рядом с ним, затеряться где-нибудь, как тот свет, который он настойчиво пытался скрыть от мира…

Андрас заметил, что я на него смотрю. Увидел мое лицо в тусклом свете мигающих огней. Щеки горели и наверняка покрылись румянцем. Я пыталась скрыть смущение, прикусив губу.

Когда он понял, что я все это время смотрела на него, волшебство сразу рассеялось. Улыбка сошла с его губ, и не без горечи я отметила про себя, что его лицо застыло, став еще более замкнутым, напряженным и непроницаемым, чем прежде. Он крепко стиснул челюсти и подвигал ими. Этот жест мне еще предстояло научиться понимать.

– Ты не обязана была за ней присматривать, – ровным тоном сказал он.

Что в его устах, возможно, означало «спасибо».

– Она была… умницей.

Олли засыпала у Андраса на руках, ее маленькая ручка все еще крепко держала его за волосы, а веки трепетали все медленнее с нежностью ребенка, сопротивляющегося сну.

– Я могу… – Я неловко замялась, опустив взгляд и выискивая нужные фразы в закипающей мешанине невысказанных слов, поэтому голос звучал тоньше. – Могу снова с ней посидеть, если будет нужно.

Ответом было долгое молчание. Не знаю, почему я это сказала. Охваченная смущением и странным чувством отверженности, я украдкой бросила на Андраса взгляд. Что-то в его глазах вновь устанавливало между нами дистанцию. На мгновение мне показалось, что какая-то злая часть его существа пытается меня оттолкнуть, прогнать, отвергнуть каждой своей клеточкой, как угрозу. Неприязнь будто бы изливалась из самого его нутра агрессивной энергией, которая причиняла боль и царапала меня, пытаясь прогнать прочь.

– И завтра тоже?

Я в недоумении уставилась на Андраса. Он ждал ответа, не глядя на меня, и я кивнула, сбитая с толку противоречивыми сигналами, которые посылало мне его тело. Понятно, что Кармен в отъезде и ему больше не к кому обратиться, но эта просьба все равно меня удивила. В Рождество он поедет куда-то, куда не может взять с собой Олли? И почему он, казалось, почти надеялся, что я откажусь, все отмотаю обратно и снова начну кричать, что он вызывает у меня отвращение, как никто другой на земле?

Я была уже готова раскрыть рот. Уже собиралась сказать, чтобы он не обращал на мои слова внимания, но Андрас меня опередил:

– Договорились.

Через четверть часа в квартире воцарилась тишина.

Колонки, к которым я самовольно подключила свой телефон, молчали, и больше не звучали нелепые песенки, отражавшиеся от стен.

Андрас пошел укладывать Олли спать и долго не возвращался. Отдаленный шум душа подсказывал почему.

Я не знала, что делать. Следовало бы, конечно, вернуться к себе, но я поставила елку посреди его гостиной, поэтому исчезнуть, не сказав ни слова, после того как я наполнила его дом украшениями и идиотской музыкой, казалось не очень вежливым поступком.

Если только своим долгим отсутствием он не хотел сказать, что мне пора убираться восвояси. В конце концов, я выполнила свою задачу, и в моем присутствии больше не было необходимости.

Вздохнув, я провела ладонями по теплой коже рук. Мой свитер все еще лежал на стуле, рядом на полу валялись туфли. Благодаря включенному отоплению квартиру наполнило приятное тепло. Я смотрела на сверкающую елку, и горько-сладкое ощущение ласкало грудь.

Маме она понравилась бы. Она любила хвойный аромат, исходивший от ветвей, ей казалось, будто она гуляет по звездному лесу. Мама опять сказала бы, что я не умею вешать гирлянды, они висят на ветках скученно, напоминая бонбоньерки, да и крошечная роза ветров точно ее рассмешила бы.

В «Карлион-центре» в Рождество каждый пациент мог провести несколько часов в компании близких. Часы посещения продлевали, и гостевая парковка была бесплатной. Пациентам не разрешалось уходить на праздники домой, поскольку это могло повредить лечению, однако встречи с родными и друзьями поощрялись. Покинуть центр, не завершив программу, означало подвергнуть себя ненужному риску из-за стресса, ложного чувства свободы, доступных соблазнов и, как следствие, ослабления силы воли, которая еще была неустойчива. Все это могло привести к самому худшему – к веществу. Только безопасная среда уберегала от подобных неприятностей. Родственникам разрешалось приносить подарки по согласованию с персоналом.

Мне хотелось там быть. Мне хотелось увидеть маму в рождественский день. Но мне было запрещено приходить: не медсестрами, не доктором Парсоном – мамой.

Она не захотела меня увидеть.

Когда мне об этом сказали, я онемела, а сердце сжали ледяные тиски. Она никогда не отказывала мне в близости. Никогда, даже когда продала душу призраку и приятное забытье стало единственной целью в ее жизни.

Я спросила, сделала ли я что-то не так, уточнила, назвала ли она хотя бы причину. Персонал ничего не смог объяснить, сказали только, что пока моя мать предпочитает со мной не общаться.

Охваченная отчаянием, я думала о том, чем она занимала себя в эти дни. Хорошо ли себя чувствовала, много ли спала и достаточно ли ела, скучала ли по мне так же, как я скучала по ней в это первое Рождество, которое мы проводили порознь?..

Звук шагов прервал мои мысли. Я обернулась к Андрасу с потухшим взглядом, когда он возник на пороге гостиной. Ощущения притупились, я определенно не была готова к тому, каким его увижу.

Андрас повертел шеей и поморщился как будто от боли. Гигант, он завладел пространством. Его волосы были мокрыми, а тело по меньшей мере на километр вокруг источало головокружительный аромат.

Но суть не в этом. К такому Андрасу я с трудом, но уже начинала привыкать. Нет, дело в том, что он был полуобнаженным.

В пижамных штанах цвета полуночи, сливающихся с полумраком, освещаемый лишь гирляндами, он вошел в гостиную, продолжая вытирать волосы черным полотенцем. Мощная мускулатура груди создавала впечатление энергичной, текучей и упругой массы, рельефные мышцы живота скользили под гладкой кожей.

Я видела его таким лишь однажды и, столкнувшись с его колоссальной наглостью, почему-то почувствовала себя почти… оскорбленной. В каком-то смысле испугалась.

Казалось, Андрас требовал от своего тела максимальной отдачи. Каждый нерв, каждая приводящая мышца, каждая жила его статного тела, казалось, были созданы для того, чтобы отвечать требованиям, которые мог предъявить к ним только такой безжалостный человек, как он. Руки должны были двигаться синхронно с острыми глазами, а ноги – не отставать. Казалось, его цель – утвердиться в мире, свободно разгуливать по нему с нахальной улыбкой разбойника. Ни один здравомыслящий человек не решился бы нажить себе врага в лице такого бандита, как Андрас.

Я следила за ним глазами, пока он шел через гостиную к креслу, где лежала его куртка. Мои внутренности расплавились, как патока, когда я заметила, как с мокрых прядей по его плечам и груди стекают капли.

Из кармана куртки он вытащил пачку «Маверик».

Пока он пересчитывал большим пальцем оставшиеся сигареты и открывал рот, чтобы что-то сказать, я заметила одну деталь, которая привлекла мое внимание.

– Насчет завтра…

– Что это такое?

Я замерла на месте. В мерцающем свете елочных огоньков что-то проступило на его коже, чуть ниже линии плеч. Оно излучало слабое свечение, переливающееся лазурным цветом, таким же чистым, как его глаза. Казалось, оно… появлялось и исчезало. Это свечение как будто избегало света и оживало только в темных пространствах.

Повинуясь интуиции, я наклонилась и вынула шнур гирлянды из розетки. Теперь темноту гостиной освещали лишь черные лампочки на окне. В приглушенном сине-фиолетовом свете переплетение почти невидимых линий на его коже засияло ярче. Нити лунного света расходились двумя тонкими, зеркальными дугами, следуя изгибу ключиц до дельтовидных мышц. Два веера из заостренных перьев проходили по верхней части груди и сходились в центре над торсом.

Бывают моменты, которые оставляют в памяти не просто след, а знак, который как будто становится знаком судьбы. Они застревают в тебе с фатальной неизбежностью, поэтому я ничего не могла делать, кроме как стоять и смотреть, как эта сияющая белизна проступала на его теле. Казалось, мне открылось то невидимое, что всегда было там, на его коже, как что-то предопределенное.

Андрас сунул сигареты обратно в карман, его движения были спокойными и безразличными.

– Это черная татуировка.

Я, должно быть, выглядела растерянной.

– Ч-ч-черная татуировка?

– Она видна только при определенном освещении. – Его взгляд метнулся к причудливым огонькам, которые друг Джеймса рекомендовал мне купить как нечто уникальное. Я повесила их на окно, потому что не знала, куда еще их пристроить. Интересно, понимал ли тот чудак, что я собиралась украшать гирляндами квартиру, а не андеграундный клуб конца 1990-х.

– Такие татуировки делают неоновыми чернилами, которые реагируют на ультрафиолетовые лучи. При дневном свете они практически невидимы.

У него на груди была еще какая-то надпись, слишком мелкая, чтобы я могла ее прочитать. Прямо в центре, над местом соединения вееров несколько слов образовывали предложение в форме опрокинутого полумесяца.

Я смотрела на этот образ, как будто он не был реальным, не был воплощением всех моих мыслей о нем. В Андрасе таилась какая-то тайна, которую я еще не понимала, тайна, чьи нити сплетались в непостижимый узор.

Он нанес татуировку, видимую только в сумерках…

– Каждый носит свою шкуру, – тихо сказал он, словно угадав суть моих вопросов. – Но именно то, что никому не видно, на самом деле нас и определяет.

– И эта татуировка, она что-то о тебе говорит?

Андрас тряхнул волосами, и уголок его рта приподнялся. Улыбка была такой недоброй и насмешливой, что у меня сердце ушло в пятки. Наверное, мой вопрос вызвал у него ироничную реакцию.

– Эта татуировка – дань уважения прошлому, которое я в себе несу.

Я надеялась, что на этот раз он расскажет нечто, что позволит мне встать на цыпочки у края его глаз и заглянуть в синеву пропастей. Зачем – не знала. Но когда ты встречаешь человека и он видит самые мрачные стороны твоей натуры, в тебе возникает чувство сопричастности, которое пускает в душе корни, порождает странные желания, например потребность отдаться на волю его штормам, пока они не накроют вас обоих.

И, возможно, Андрас это понял.

Возможно, он прочитал это в моем робко выжидающем взгляде и в тишине, которую я навязывала ему как необходимое условие для откровенности.

Он стоял и смотрел в мои темные глаза, затем отвел взгляд. Когда следующие слова сорвались с его губ, я поняла, что именно их и ждала все это время.

– Имя Андрас, – пробормотал он, произнося звуки имени так, словно оно было ему чужим, – имеет очень древнее происхождение. В католической религии так звали одного из падших ангелов.

«У каждого из нас есть свой ангел», – сказала мне однажды мама. Хранитель, который защищает и старается присматривать за мной, как я присматривала за ней.

Но Андрас – ангел, который поднял мятеж против Бога.

Ангел, который покусился на слишком многое.

Ангел, у которого вырвали крылья и который пытался их вернуть земными методами, черными и грязными, не знающими нежности. В свободном падении, со всей яростью отвергнутой души, обреченной хранить память о потерянном рае.

Этим именем не называют ребенка, когда он, благословленный жизнью, впервые открывает глаза. Однако этот ангел имени не скрывал. Нет, он облачился в него, носил как плащ, как терновый венец. И, слыша это имя, которое было высечено на нем, словно прекрасное оскорбление, любой мог бы подумать, что если бы существовал предел презрению мира, то он лежал бы у него под кожей. Он оставил бы его на виду, а взоры остальных обратились бы в другую сторону, чтобы не видеть того, что он не боялся нести на себе.

Но я… я поняла, что он имел в виду. Я знала, каково это – носить на себе отметины.

Я не отвела бы взгляд. И сейчас я предпочитала смотреть на него, а не на небеса, которые меня обманули.

Андрас выдержал мой взгляд, не отводя пронзительных глаз. Мгновения глубокой тишины покалывали кожу моих обнаженных рук. Он бросил полотенце на кресло и, глядя на меня с той же обезоруживающей невозмутимостью, тихо прошептал:

– Иди сюда.

Пульс участился. Я замерла. В воздухе как будто что-то изменилось. Андрас сел на диван. Впервые за этот вечер он оказался ниже меня, но я почувствовала, как сила его взгляда пригвоздила меня к полу. Он откинулся на спинку и не сводил с меня глаз. Я не могла отделаться от мысли, что его пасмурные радужки и адский фиолетовый свет, подсвечивающий посеребренные контуры татуировки, не скоро исчезнут у меня из головы.

– У тебя всегда такой растерянный вид, когда ты на меня смотришь, – он говорил тихим шепотом, – как будто… ты боишься.

Я хотела покачать головой, но не смогла.

– Я не тебя боюсь.

– Не меня… – Андрас опустил подбородок, его глаза были подобны сияющим клубящимся облакам, – а того, что может случиться, если ты останешься со мной наедине.

«Зачем ты считаешь мои ссадины?» – хотела крикнуть моя душа.

А я каждый раз позволяю тебе к ним прикасаться. Они воспаляются под твоими пальцами, и это меня пугает. Я не знаю, что ты такое.

Я буду всегда носить на своей коже вопросительный знак, но и ты соприкасаешься со мной слишком плотно, чтобы не стать еще одним моим шрамом.

– В прошлый раз ты ушел, – сказала я, не давая голоса жившему во мне раненому зверю. «Убежал» прозвучало бы слишком провокационно.

Хотелось укусить его словами, оставить на нем след, как от зубов – поставить печать своего превосходства, которое я ощущала с тех пор, как встретила его. Наверное, я плоховато справлялась со своей ролью в его трагифарсе, но я никогда не поддамся внушению его глаз.

– Ты хотела бы, чтобы я остался?

От его изучающего взгляда во мне возникало желание, оно закручивалось спиралью в животе.

– Нет.

– Твои глаза врут хуже тебя.

– Мои глаза… – Я сжала пальцы, от раздражения нахмурив брови. – Мои глаза не врут. Прекрати произносить эти идиотские фразы. Я не обязана ничего тебе демонстрировать!

– Тогда иди сюда.

Его серьезные глаза не ждали от меня ответа. Они желали, чтобы я подошла ближе, и все. Андрас хотел, чтобы я оказалась у него на коленях, в пределах досягаемости его рук, чтобы он мог трогать меня. Эту очевидную для нас обоих мысль он сейчас скрывал за непроницаемым взглядом гораздо лучше, чем я.

Я повернулась и посмотрела на дверь: мысли, возможности и неправильные решения сосредоточились там, в темном прямоугольнике, слабо освещенном фиолетовым светом. Чувство, более сильное, чем инстинкт самосохранения, нашептывало мне, что нужно уйти, с тем же отчаянием, с каким умоляло остаться.

– Ты маленькая испуганная зверюшка.

– Я же просила не называть меня так! – выпалила я, и гордость обожгла мне рот, я снова посмотрела на развязно небрежного Андраса.

Он прекрасно знал, что выводил меня из себя, когда разговаривал со мной таким идиотским образом, и промелькнувшая в его глазах ирония тому подтверждение.

– Тебе не нравится это прозвище?

– Оно меня бесит! – гневно прошипела я.

Андрас наклонил голову набок и улыбнулся. Улыбка была такой красивой, что сердце замерло.

– И я не испуганная, – добавила я, решив не позволять Андрасу сбивать меня с толку. Надо держать себя в руках и не изливать на него гнев, как я всегда делала.

– Тогда докажи, что я не прав.

– Я ничего не обязана тебе доказывать.

Андрас отвернулся и обвел взглядом комнату. Он, казалось, оценил мое упрямство и, прежде чем снова на меня посмотреть, выдал ответ, которого я не ожидала:

– Если подойдешь сюда, я перестану тебя так называть.

Я подозрительно посмотрела на него, ища подвох.

– Это шантаж.

– Это компромисс.

– Невелика разница, – сказала я тихим голосом. И добавила про себя: «Если это сказано таким человеком, как ты, в чьих глазах опасность, кто плетет ловушки своим голосом».

Андрас сидел и спокойно смотрел на меня, а спираль в моем животе как будто распрямлялась, растекаясь теплом, подталкивая меня поддаться магнетизму его бесстыжих глаз.

Он бросал мне вызов, вынуждая сдать позиции. Хотел посмотреть, что произойдет, если исчезнет дистанция, сохранение которой всегда являлось чуть ли не нашей основной заботой. Он дразнил меня, чтобы увидеть, куда нас приведет выстланный его провокациями и моими бурными протестами путь.

Его глаза проследили за тем, как я облизнула губы.

– Ты больше не будешь меня так называть?

Андрас медленно кивнул в знак согласия.

Стоя рядом с погасшей елкой, я на мгновение задумалась над его предложением. Разум рекомендовал мне схватить туфли, свитер и убежать – укрыться в безопасной квартире, где нет никаких лукавых соблазнов и рисков. Но инстинкт руководил гораздо более глубоким желанием, которое задевало во мне невидимые струны.

Я, конечно же, совершала ошибку и наверняка сильно пожалею, добавлю ее в список необдуманных решений, который, чтобы не мучиться, сотру из памяти следующим утром, но, возможно, у меня есть предрасположенность к глупым поступкам, потому что я проглотила вздох и шагнула вперед.

Я двигалась в таинственном сине-фиолетовом свете, залившем комнату. Подошла к Андрасу, который не сводил с меня глаз, по его лицу гуляли тени.

Когда я остановилась перед коленями Андраса, он посмотрел на меня, приподняв бровь и едва сдерживая улыбку.

Окей, я подошла. Теперь он должен был выполнить уговор и пообещать мне, что…

Прежде чем я успела опомниться, его руки уже обхватили мои бедра. Я вздрогнула и попыталась отстраниться, но Андрас рывком притянул меня к себе, вынудив сесть на него верхом.

Его упругое тело поглотило меня, и опьяняющий аромат обрушился на меня, словно лавина. От изумления я широко раскрыла глаза и начала вырываться, а он все крепче и крепче прижимал меня к себе, наблюдая за мной с живым интересом.

– Какая ты хорошая зверюшка, – сказал он довольным голосом, в сладкой улыбке обнажая идеальные зубы.

Прижатая к его мускулистой груди, я отталкивалась двумя руками, стараясь не думать о том, как глупо попалась в его ловушку.

– Ты лжец, – сердито буркнула я, и Андрас тихо рассмеялся, откинув голову.

Его глаза сияли, как драгоценные камни, а волосы разметались по спинке дивана струйками темных чернил. Он был так близко, такой горячий и чертовски соблазнительный. От его голой груди шел жар. И я солгала, когда сказала, что не боюсь его: меня пугали эмоции, которые он во мне вызывал, ужасало то, как воля вытекала из меня от прикосновения его рук.

– Отпусти меня! – приказала я.

Андрас, конечно, не подчинился.

Казалось, ему нравилось, что я сверху, словно я маленькая вещь, которую он мог трогать и крутить, как ему вздумается. Я всегда думала, что такая поза женщины ущемляет мужскую гордость, однако Андрасу не нужно подминать меня под себя, чтобы продемонстрировать свою власть. На самом деле ему, похоже, нравилось удерживать меня в таком положении: он мог доминировать надо мной, при этом оставляя себе полную свободу действий. Он хотел видеть, куда я положу руки, как мои бедра будут обхватывать его, как я стану извиваться в упрямой попытке вырваться. Но больше всего ему нравилось видеть, как мое тело предает меня, как дрожь пробегает по позвоночнику, когда я понимаю, что он хочет, чтобы я была на нем.

Я чуть не застонала, когда Андрас притянул меня ближе. Он крепче сжал мои бедра, и я почувствовала, как кончики его пальцев погружаются в их мягкую плоть. Горячая дрожь пронзила пах.

– Хочешь, чтобы я называл тебя по имени?

Его пронзительные глаза скользнули по моей груди и поднялись к лицу.

Я старалась не думать о его голом, развратном торсе передо мной, о том, как развязно он смотрел на меня, небрежно, но крепко удерживая на себе.

– Давно пора, ты так не думаешь? – сдавленно прошептала я.

Андрас наклонил голову, не обращая внимания на мои ногти, впивающиеся ему в грудь.

– Тогда попроси меня.

Еще одно требование. Еще один компромисс. Таков его способ подчинить меня себе, заставить меня просить о самой банальной вещи в мире, о том, что у нормальных людей происходит само собой при первой встрече. Но мы не как все.

При первой встрече я дала ему пощечину, и наше противостояние было самым разрушительным на планете.

Наши миры опрокинулись вверх дном. Может, наше столкновение закончится взрывом, космическим грохотом, который даже помешает рождению звезд, но сейчас… имело значение только то, что по какой-то причине наши орбиты не могли перестать соприкасаться друг с другом.

– Я хочу… – Гордость роптала, сердце подкатывало к горлу; сначала я посмотрела на его губы, потом в его глаза. – Я хочу, чтобы ты называл меня по имени.

Чтобы что-то имело ценность, его нужно называть по имени. В имени суть, благодаря имени его замечаешь, через имя узнаешь. Интересно, не называя меня все это время по имени, отказывался ли Андрас узнавать меня, черноглазую девушку с сердцем, изрезанным неудачами, и носившую имя обедневшей королевы? Ту самую, которая покорила сердце его сестры, вторглась на личную территорию и возненавидела его с первой минуты.

Его пальцы сжали меня крепче. Теплые и сильные, они подчиняли себе мою душу быстрее, чем глаза.

Странно, меня влекло к нему, и в то же время я боялась сумасшедших ощущений, которые он во мне вызывал. Меня притягивали его прикосновения, звуки глубокого голоса, его взгляды.

– Имя – важная штука.

– Да, – прошептала я; по крайней мере, в этом мы сошлись.

Сладкая дрожь подтачивала мою гордость изнутри, лишая дара речи, наполняя голос призывными нотами. Его взгляд скользнул по моим пухлым губам.

Андрас поднял лицо. Он медленно подвинулся вперед, удерживая меня так, чтобы я еще крепче к нему прижалась. Мои руки скользили по гладкой горячей коже его плеч.

У меня закружилась голова. Боже, его тело! Кончики пальцев дрожали, когда я прикасалась к нему.

Теперь я могла прочитать фразу, вытатуированную в центре груди. Она была выбита мелким, но четким шрифтом, выделяясь на коже как таинственное послание или даже как предостережение: Et in Arcadia ego [3].

Что это значило?

– Называя что-то по имени, ты даешь этому возможность войти в твою жизнь. – Его руки двинулись вверх по изгибам моих бедер, задев кончики распущенных волос. Я сдержала дрожь, когда он продолжил: – Но ты ведь не хочешь войти в мою. Ведь так?

Нет.

– Да, – нашла в себе силы сказать я, загораясь под его прикосновениями, – хочу держаться от тебя подальше…

За всю ложь, которую я ему наговорила, меня уже можно было заточить в аду и прижечь мне язык, но я бы предпочла стоять перед чертом, чем признаться в правде тому, кто был сейчас передо мной. Хотя я очень этого хотела.

– Хорошо, – прошептал он, проводя кончиками пальцев по моим ребрам через ткань комбинезона. По позвоночнику пробежала дрожь. – Потому что я тебя не впустил бы. – Голос низкий, грубый, жестокий. Его ледяные горящие глаза проследили путь пальцев, прежде чем они сомкнулись у меня на спине, окутав своим теплом, и мягко надавили, чтобы я подалась вперед и Андрас мог впечатать следующие слова мне в левую скулу: – Ты стучала бы в мою дверь, обдирая руки, а я даже не посмотрел бы на тебя, умоляющую меня открыть.

Я вцепилась в волосы на его затылке и сжала их крепче, когда его горячее дыхание скользнуло по моей коже.

– Умолять не в моем характере, – презрительно прошипела я, прижимаясь к нему, ненавидя это соприкосновение и одновременно желая оставить на Андрасе отметку ногтями. – Но, может быть, в твоем.

Он саркастически рассмеялся мне в ухо. Я отозвалась на смех волной дрожи, полузакрыв глаза.

Пусть я трепетала в руках Андраса, но в моем отношении к нему не было никакой покорности, и он это чувствовал.

Я скорее умерла бы, чем призналась, что заблудилась на улице, носившей его имя, что существуют татуировки, которым не нужны чернила, потому что они выбиты глубоко под кожей.

Как признаться, что Андрас вошел в меня со всем своим хаосом, с разбитыми руками и глазами, ясными, как лучи света? И я такая же сумасшедшая, как и он, потому что желала его. Я такая же потерянная и падшая, как и имя, которое он носил. Я решилась на невозможное и сознавала это, потому что не могла покорить небо его глаз, не ожидая, что он все у меня отнимет.

В его глазах был рай.

И, возможно, в глубине души я не так уж сильно отличалась от него.

– Жаль, – саркастически пробормотал он, – мне нравится смотреть, как люди умоляют.

И в следующую секунду он впился в мою шею. Я застыла, онемев от пронзившей меня до кончиков пальцев ног дрожи. «Прекрати!» – хотела сказать я, но с моих губ сорвался лишь прерывистый вздох. Я впилась ногтями ему в плечи и крепче обхватила его ногами. «Ты меня убиваешь».

– Андрас… – умоляюще простонала я, и его пальцы откинули мои волосы назад, чтобы открыть шею. Он держал меня за затылок и яростно терзал горячим языком и губами одно и то же чувствительное место, а из моего приоткрытого рта вырывалось порывистое дыхание.

– Андрас! – повторила я, пытаясь его остановить.

Но в то же время бедра мои дрожали, колени раздвигались, а голос превращался в тихий хрип. Сердце кружилось, как комета. Из моей груди вырвался долгий выдох. Я старалась не терять ясности сознания, несмотря на его обволакивающий запах, на то, как наша одежда терлась между нами и как его наглый и нетерпеливый, как у животного, язык разжигал во мне желание. Он прикусил шею, вырвав из меня стон. В порыве возбуждения я схватила его руки и оторвала от себя.

Андрас поднял глаза, когда я оттолкнула его и по инерции качнулась. Порывисто дыша, я прижала его руки к дивану, моя шея была влажной от его поцелуев. Я просто крошечная по сравнению с Андрасом и не могу тягаться с ним в силе, но иногда мне удавалось застать его врасплох, сократить разрыв и одолеть громаду его тела.

– Остановись… – сердито прошептала я, задыхаясь.

Я с трудом удерживала вертикальное положение и не могла унять дрожь в ногах. Жгучая пульсация пробегала по нервам, пробираясь по истомленной плоти бедер к низу живота. Я разгорячилась и стала невыносимо чувствительной к его прикосновениям. Никто никогда не вторгался в мое личное пространство с такой бесцеремонностью, с такой мятежной дерзостью, способной распалить меня до предела. До сих пор никому не удавалось прикоснуться к чему-то внутри меня, пробраться между скалами души и разлить там сияние, поднять бурю, сверкнуть молниями в моих расколотых небесах.

Но, казалось, он послан именно для этого – побудить меня прикоснуться к прекрасным вселенным, а затем снова бросить в мир хаоса. И мне хотелось остановить его, обернуть вокруг него все его несчастья и запереть в измерении, где эмоции не существуют; где он не мог причинить мне боль, не мог дотянуться до меня или прикоснуться, где его глаза не сумели бы высечь во мне чувство, которое я никогда не осмеливалась назвать по имени.

– Чего ты хочешь? – Его ироничный взгляд скользнул вверх, чтобы встретиться с моим.

– Чтобы ты перестал это делать.

«Все это.

Перестань вторгаться в меня, перестань отравлять мою кровь.

Перестань смеяться, называть меня зверюшкой, по-дурацки дразнить меня и выводить из себя. Перестань манить меня своим сиянием, перестань вспоминаться мне с сестрой на руках и улыбающимся на фоне сверкающей елки.

Ты восстанавливаешь руины на месте моего сердца, и я никогда тебе этого не прощу».

Я незаметно сглотнула, и мои пальцы задрожали. В груди звучала столь печальная увертюра, что она казалась гимном капитуляции или сигналом к битве, проигранной с самого начала.

Правильнее было связать Андраса, засунуть кляп ему в рот и надеть намордник, чтобы обезвредить, но у меня были только руки.

В отчаянье я водила ими по его коже. Коснулась больших мозолистых ладоней, а затем, не понимая, что делаю, раздвинула его пальцы своими.

Андрас наблюдал за мной. Его глаза изучали меня так настороженно, настолько внимательно, что это казалось враждебным. Он впивался в меня взглядом, будто пытаясь понять мои намерения. Я снова увидела ту жгучую неприязнь, то острое, инстинктивное чувство, которое предостерегало меня от действий.

– Я думал, ты ненавидишь до меня дотрагиваться, – пробормотал он, плохо скрывая это чувство за язвительным тоном, но я не ответила на его провокацию.

Впервые я этого не сделала. Потому что каждый раз, когда он переставал ко мне прикасаться и просто смотрел на меня, я чувствовала ясное, как свет, безумное, бессмысленное желание быть чем-то: крошкой, частицей, жалким осколком блестящего, пугающего хаоса, который он рождал во мне.

И я поняла, что он имел в виду раньше. Имя – важная штука, потому что оно способно многое изменить в этом мире.

Правда заключалась в том, что для Андраса я хотела быть именем.

Мне хотелось оставаться у него на губах, быть там, когда он подумает обо мне, прогонит меня, а затем проклянет. Мне хотелось жить в его мыслях, пока он курит сигарету, пока идет по улице или смотрит в сверкающую за окном темноту города, думая, что она слишком яркая, чтобы напоминать глубокую черноту моих глаз.

Я хотела, как темное чудо, войти в его сны и перевернуть там все вверх дном, а затем делать снежных ангелов на пепле этого хаоса.

Потребность быть для кого-то важным словами не выразить. Ее можно только увидеть в чьих-то глазах и признать, что они взяли у тебя все, что ты хотел взять у них.

– Называй меня по имени, – тихо прошептала я.

Мой голос был тонкой ленточкой. Его взгляд следил за движениями языка, скользившего между зубами, когда я произносила эти слова:

– Если ты это сделаешь, я уйду.

«Это то, чего ты хочешь. Это то, чего ты всегда хочешь, когда смотришь на меня так, как сейчас. Ты хочешь захлопнуть дверь перед моим носом и стереть меня со страницы своей жизни, как чужие каракули».

Разве нет?

Саркастическая усмешка тронула уголки его губ.

– Хм, что бы это значило?

Он глумился надо мной, как будто одной мысли об этой ловушке было достаточно, чтобы я казалась смешной. Я отпустила руки Андраса, проведя по его ладоням кончиками пальцев, при этом выражение моего лица оставалось твердым.

– Если ты этого не сделаешь… я подумаю, что ты хочешь, чтобы я осталась.

Компромисс! Я кое-чему научилась у этого мерзавца.

Андрас тоже это понял, но я не позволила ему сказать что-либо еще.

Придвинулась ближе, пробежалась по его трицепсам, затем остановилась на широкой груди. У него было достаточно времени, чтобы понять, что я собираюсь сделать. Я встретилась с ним взглядом, прежде чем приоткрыть рот и прижаться им к ложбинке между грудными мышцами.

Мои влажные и теплые губы впились в слова Et in Arcadia ego на его горячей коже.

Внезапно Андрас схватил меня за лямки комбинезона. Я резко выдохнула, когда он оторвал меня от груди и дернул, заставив мое сердце резко забиться. У меня перехватило горло. Я оказалась в миллиметре от его лица, зажатая в напряженной позе, с напрягшимся нутром, его хищное очарование пробудило болезненный импульс где-то под ребрами.

– Я хочу, чтобы ты ушла, – выпалил он, снова задев мою гордость.

Андрас хотел показать, что ему наплевать на меня, что это я цеплялась за его руки, как будто не он втянул меня в эту непристойную ситуацию. Как всегда, он хотел самоутвердиться, но я впилась ногтями в его крепкие мышцы и оскорбила его лукавым взглядом.

– Имя… Давай! – подгоняла я его яростным шепотом.

В ответ он просунул пальцы в шлевки комбинезона и снова дернул меня на себя, прижав плотнее к себе. В нашей игре я применила против Андраса его же прием, что ему сильно не понравилось, и он дал мне это понять, так сильно сжав мое бедро, что я чуть не вскрикнула.

– Я хочу, чтобы ты убралась отсюда и исчезла навсегда, – прошипел он безжалостно.

Я дрожала, пока воздух вокруг нас становился ядовитым языком пламени на наших сплетенных телах.

Раскрытая ладонь Андраса скользнула по моей выгнутой спине. Затем он нащупал ткань футболки, сжал ее в кулаке и резким, решительным жестом кинул меня к себе на грудь.

Мое сердце замерло. Жар охватил меня, словно огонь, я почувствовала, как горят мои легкие. Голова опустела, а губы сжались, словно пытались не выпустить те остатки воздуха, которые он не успел у меня забрать. Грудью я уткнулась в его торс, и меня охватила дрожь. Я напряглась, чувствуя, каким скованным стало дыхание и как горячая волна разливается по позвоночнику, сливаясь с безумным желанием.

– Я хочу, чтобы ты ушла и никогда не возвращалась. Чтобы избавила меня от этого взгляда пожирательницы мужчин, который появляется у тебя, когда ты строишь из себя чертову гордячку, – прошипел Андрас.

Я застонала и закрыла глаза. Волосы упали на одну сторону черным каскадом, источая едва заметный аромат шиповника. Они были дикарским продолжением моей натуры, и Андрас, запустив в них пальцы, хотел подчинить меня себе.

– Я хочу, чтобы ты не произносила мое имя так, как ты всегда его произносишь, потому что у меня возникает идиотское желание засунуть тебе палец в рот.

Вены на его руках вздулись, так он напрягся; его мышцы были отравлены разъедающей невоздержанностью.

По животу разлилось пламя. Я дрожала всем телом, и в моей крови запульсировало желание прижать его к себе, напасть и исцарапать ему спину, чтобы он почувствовал тот же раскаленный зуд, что и я. Стиснув челюсти, я с трудом сглотнула и вцепилась пальцами в гладкую кожу его шеи, затуманенным взором посмотрела на его губы.

Он тоже перевел взгляд на мой рот.

Я знала, что он видел: все мое тело просило о поцелуе.

Но, как бы сильно я этого ни желала, я не разрешала себе принять то, что чувствовала.

– Я хочу, чтобы ты перестала строить из себя праведницу, потому что ты лгунья и лицемерка. Ты лучше умрешь, чем скажешь вслух, что на самом деле думаешь.

Андрас держал меня за волосы одной рукой, в то время как другая провела по жестким лямкам комбинезона и коснулась бархатистой кожи моих ключиц. Я всхлипнула от ужаса. Медленно и неуклонно его рука двигалась вверх и достигла моей шеи. Я чувствовала, как моя кровь пульсирует под его ладонью. Его сильные пальцы обхватили мое тонкое горло, сжимая его ровно настолько, чтобы показать, как возбужденно я дышу. Его дыхание слилось с моим, и я потеряла себя.

Разум рассеялся среди спутанных звезд, и теперь я была лишь нервами, кометами и кровью – спиралью импульсов, бесцельно вращающейся по орбите. Я изнемогала и больше не могла скрывать исступление своего сердца, напряжение, истощавшее мои нервы, тяжелое дыхание, вырывавшееся из легких. Я стала жерлом проснувшегося вулкана, и лава вот-вот должна была вырваться наружу, не хватало лишь последнего сильного толчка, чтобы сойти с ума, взорваться раз и навсегда.

Очаровательный и соблазнительный, Андрас приблизил лицо. Он прижался губами к моему уху, и от затылка до пяток по моему телу прокатилась волна дрожи.

– И я хочу, чтобы ты убралась из моей жизни. Не оглядываясь и не задерживаясь, потому что я позволю тебе сделать со мной что угодно, что угодно, но только не держать меня при себе.

И я раскололась на части, когда он отклонился, чтобы пронзить меня взглядом. Он выдохнул эти слова прямо в лицо, утверждая победу, равносильную крушению:

– Ты можешь все это сделать… Мирея?

– Нет… – выдохнула я, строптивая и разгоряченная.

Это был единственный честный ответ. Та правда, которую я не побоялась произнести.

К этому моменту мы оба уже поняли: искренность была нашей погибелью. Таков наш способ падать вниз.

Поцелуй взорвался, как вулкан во тьме. Я не поняла, кто из нас устроил взрыв, только почувствовала, как его руки яростно прижимают меня к себе, а мои вцепились ему в волосы, пока его настойчивые обжигающие губы впивались в мои. Он атаковал меня с ожесточенной жаждой, и моя душа забушевала, словно звездный шторм.

Я знала, на что мы обречены, знала с самого начала, когда Андрас сел на этот чертов диван и посмотрел на меня так, как такой человек, как он, никогда не должен был на меня смотреть. Наши ошибки – единственная дорога, на которой мы могли встретиться, ухабистая тропа тех, у кого падение в крови.

Я прижалась к его огромному телу, а Андрас широко раскрыл мне рот, вторгшись в него большим пальцем, словно желая заполнить его, осквернить, безжалостно уничтожить в бредовой горячке своих кошмаров. Грубый кончик пальца проник в эту непристойную расщелину, скользнул по моему горячему языку, а затем намочил щеку, когда Андрас обхватил мое лицо, чтобы проникнуть глубже, ворваться в меня и захватить еще больше пространства. Он просунул язык мне в рот, заглушив мой громкий стон ненасытным напором.

Его губы кусали и мяли, искали, находили и нападали снова. Он целовался чертовский страстно, позволяя мне лишь короткие вдохи.

Бедра зудели от дрожи. Его вторжение было таким сильным, что я невольно давала отпор и двигалась ему навстречу, чтобы не задохнуться. Когда он схватил меня за волосы, чтобы силой подчинить своей воле, я выгнула спину и прикусила ему язык.

Железный привкус крови смешался с его вкусом, и у меня закружилась голова. От Андраса пахло непристойностью, никотином, ошибками, которых было не перечесть по пальцам. То был вкус токсина, похожего на яд, нейтрализующего правильное и неправильное и соединяющего их в экстаз. Можно всю жизнь тщетно пытаться очистить кровь от него.

Андрас напрягся, прижавшись ко мне, схватился за лямки комбинезона, словно хотел их оборвать, устранить как препятствие. Джинсовая ткань натянулась, впиваясь в лопатки. Мое упрямое тело боролось, изгибаясь и покачиваясь в стремлении отразить атаки его рта. Я терлась животом об его живот, бедра двигались змеисто и воинственно, когда я пыталась придавить его к спинке дивана, подергивая за влажные волосы, чтобы заставить его сдаться мне. Его слюна у меня во рту, прерываемое его укусами дыхание… Швы на ткани чуть ли не трещали, когда Андрас скручивал сжатые в кулаках лямки, его мышцы напрягались от усилия. В нетерпении он потянул их вверх.

Жесткая ткань натянулась на лобке. Я как будто почувствовала, как туда, к чувствительному месту скользнула рука и властно сдавила отчаянно пульсирующую плоть.

Я порывисто вдохнула и распахнула глаза, когда внезапная вибрация пронзила внутренние стороны бедер и перешла в спазм, сковавший лодыжки. Я судорожно поймала ртом воздух, мои ресницы затрепетали, когда он сдвинул лямки с моих плечей.

– Сними их, – раздался его хриплый приказ. Этот тихий, но властный рык прозвучал так требовательно, что я задрожала и встретилась с ним взглядом. Андрас всем своим видом выражал непреклонность. Кровь бежала по жилам так быстро, что у меня закружилась голова, мысли путались. Странная, нелогичная паника сдавила мне горло и повелевала моими движениями, когда под его требовательным взглядом я стянула лямки.

Верх комбинезона упал, собравшись на бедрах.

В этот момент я поняла, что на мне только жалкая футболка, которую я носила, еще когда мне было пятнадцать лет.

Тогда ткань еще не обтягивала грудь так неприлично откровенно, как сейчас. Но хуже всего то, что под футболкой не было лифчика. Округлые груди растянули эластичную тонкую ткань, и темные ареолы просвечивали сквозь нее так заметно, что я покраснела от стыда под его жадным взглядом.

Я хотела прикрыть их, но Андрас протянул руки и просунул их под футболку.

Сердце в груди забило тревогу. Возникло знакомое колющее чувство, вызывающее пульсацию в определенном месте слева под ребрами. Я мгновенно напряглась, готовая в любую секунду остановить руки Андраса, но тревожное ощущение сгладилось, когда его ладони, быстро скользнув по ребрам, нашли мои набухшие от паники груди и властно их сжали.

Его сильные пальцы, казалось, вошли внутрь, погрузились так глубоко, что я почувствовала, как плоть податливо заполнила пространство между его фалангами.

Я наклонилась к нему и открыла губы в глубоком прерывистом вдохе, а Андрас завороженно следил за влажным движением моего языка.

Изнуряющий огонь опалил мое горло, захлестнул желудок и расцвел под кожей.

Прикосновения бывают разными, но до озноба пробирают те, о которых не просишь, не знаешь, которые делают тебя живой только для того, чтобы осудить тебя навечно.

Он прикасался ко мне именно так – оставляя на душе ожоги.

Да, он не из тех, кто остановит льющуюся из ее ран кровь. И порезы на сердце он лечить не станет.

Но если и существовал способ прижечь раны, то этим болезненным лекарством было обжигающее прикосновение его рук. Оно было в его дыхании, в его прекрасных и ужасающих глазах, в презрении, которое объединяло нас, завязанное петлей на наших шеях, на наших сердцах. Там, балансируя на той золотой нити, на поле битвы, которая казалась театром безумия, были мы. Между падающими звездами и словами, которых мы никогда бы не произнесли, между ссадинами на наших костях и желанием избавиться от всего искреннего, что в нас оставалось, лишь бы больше не иметь возможности выбрасывать белый флаг.

Андрас припал к моим губам, поглощая вздохи. Он следил за каждой моей реакцией, даже за подрагиванием ресниц, словно хотел в точности запомнить, как краснеют мои щеки, как влажный блеск появляется в моих глазах, как раскрываются и смыкаются губы. Большими пальцами он потер мои твердые соски, вызвав колебания во всем теле. Я не могла думать ни о чем, только о том, что он вторгся в меня, осквернил меня, сделал меня пленницей мира, пылающего огнем. Он беспощадно распалял во мне возбуждение, из живота к груди потекло тепло. Грубые подушечки его пальцев мяли кожу вокруг онемевших сосков, терзая их, дразня и заставляя набухать под футболкой. Мозоль на его большом пальце царапала мою нежную кожу, вызывая спазмы в мышцах и заставляя таз тягуче сокращаться. Я теснее сжала его бедра коленями и с трудом подавила томный стон, когда он провел ногтями по чувствительным соскам, горячим и пульсирующим под его прикосновениями.

Андрас прикусил мой подбородок. Затем с силой сжал меня.

Я потушила стон об его губы, раздвинув их языком и ворвавшись в его горячий влажный рот. Мне хотелось разорвать Андраса на части, поглотить его, погрузиться в него и вонзиться стрелой в его тело. Я впилась в его бесстыдный рот, жадно лаская его нёбо, сплетаясь с его языком, сгорая в неистовой лихорадке собственного безумия.

Я терлась пахом об его пах, ощущая ответные толчки. Разум затуманился, было трудно дышать. Его рука скользнула по спине вверх и схватила меня за волосы на затылке. От этого прикосновения я изогнулась, и наши языки слились в бурлящую спираль. Требовательные пальцы навязывали свои условия, задавали ритм. У меня перехватило дыхание. Ткань комбинезона была барьером между нами, и Андрас сильнее прижал меня, как будто хотел лучше почувствовать мое возбуждение, как будто хотел, чтобы я причинила ему боль.

Одурманенная ощущениями, я не сразу поняла, что другая его рука остановилась. Я осознала это слишком поздно, когда я почувствовал его пальцы прямо под левыми ребрами.

Кончики пальцев замерли именно на том месте – на гладкой выпуклости, словно на краешке души, на выступающем из-под кожи кончике звезды.

Я не могла этого предвидеть.

Горло перехватило, и скрытый ужас вырвался из души, прорвавшись сквозь мою защиту, сердце разорвалось на клочки.

Я отстранилась от Андраса и чуть не упала, слезая с его колен, мои босые ноги застучали по полу. Я удалялась от него с колотящимся сердцем, и на меня снова нахлынула реальность: комбинезон болтается на поясе, мы в его квартире, мигающей фиолетовыми бликами.

Я обернулась. Андрас – растрепанные волосы, частое дыхание, ярко-красные распухшие губы – пристально смотрел на меня. Я понятия не имела, как выглядела в его глазах, но я так расстроилась, что от его взгляда во мне все перевернулось. Мою хрупкость подчеркивали короткие вздохи, горящие щеки, хаотично бьющееся сердце и болезненное жжение век. Я была сбита с толку.

Эмоции терзали мое сердце, словно рваный кусок ткани. Я никогда никому не позволяла прикасаться к себе в том месте. Никому.

Я не готова к этому. И, может быть, никогда не буду.

Я судорожно сглотнула и, не в силах произнести ни слова, повернулась и намеревалась сбежать, как трусиха.

Я схватила свитер, туфли и, надеясь, что ничего не забыла, лихорадочными пальцами вцепилась в дверную ручку.

– Мирея…

Его голос остановил меня. Я чувствовала, как он ползет по моей коже, словно воспоминание, которое никогда не исчезнет.

Когда я обернулась, его сумрачный взгляд уже ждал меня.

Его глаза, жесткие и непроницаемые, смотрели прямо в меня.

В меня, которая только что прикасалась к нему, глазами молила его о поцелуе, которая поставила елку в его доме, как будто в этом не было ничего пронзительно личного.

В меня, которая всякий раз спотыкалась о его близкое дыхание, которая ненавидела его за то, кем он был, но желала его по той же причине.

В меня, которая, как в ловушке, всегда застревала в его зрачках, испытывая чувство, похожее на ненависть или обиду, а иногда на что-то совсем иное.

– Ты никогда не задумывалась, почему ураганам дают женские имена?