Я мечтала о тебе, как мечтают только о прекрасном: с открытым сердцем и неистовой болью.

Я не могла дышать. У меня раскалывалась голова. Нужно сделать вдох, но в горле застрял ком отвращения, боли и паники.

– Мирея…

Мамин голос давил мне на сердце так, как надавливают на ссадины, чтобы проверить, заживают ли они. Меня охватила дрожь, и в голове пронеслась все объясняющая мысль, от которой закружилась голова: «Телефон! Разрядившаяся батарея. Мой номер телефона, по которому можно позвонить, если что-то случится».

Я представила, как они пробовали много раз дозвониться до меня, оставить сообщения на автоответчике, пока я спала, блаженно спала, желая поскорее выздороветь. Я представила, как они отчаянно пытались сказать мне, что мама уходит, на этот раз по-настоящему. Нет, моя глупость – это не то, чего надо стыдиться, а то, из-за чего лучше умереть.

Я всегда была внимательна, следила за каждым ее движением, но в тот единственный момент, когда тело дало слабину, жизнь заставила меня за это заплатить.

А теперь… Теперь она здесь.

Меня поглотил страх, когда она переступила порог.

Все верно, мама знала, где я живу, я сама ей об этом рассказала. С колотящимся от боли сердцем я наблюдала, как она медленно заходит в гостиную, движения ее такие же беспорядочные, как у марионетки. Достаточно увидеть сжавшиеся до булавочной головки зрачки, чтобы мое сердце разорвалось на куски. У нее были глаза призрака.

От тошноты свело живот. Вероятно, ей потребовалось не очень много времени, чтобы узнать, что Кенсингтон – идеальное место, где можно найти любой вариант спасения от суровой и грязной реальности, которая ее окружала. Интересно, как долго она уже ходила по улицам в таком виде, каково было ее телу снова погрузиться в то шелковистое смертоносное ощущение, в котором она при любой возможности находила убежище.

– Мирея!

Я в отчаянии покачала головой. Прежде чем я успела это осознать, ее руки схватили меня, и из моей груди вырвался испуганный вскрик. Я отступила назад, и ее ногти впились в мои плечи, все еще слишком слабые, чтобы сильно сжимать их. Я попятилась, пытаясь отстраниться от нее, от ее вен, вздувшихся, ярких, от гнилого опьяняющего аромата, который переносил маму в далекое измерение.

– Нет, – прохрипела я, опустошенная.

К глазам подступили слезы, и, словно чудовище, меня поглотила беспомощность, которая буквально кричала о том, что я потерпела неудачу, я не смогла ее спасти, что я сделала недостаточно.

Я отшатнулась, когда мама схватила мои запястья, сгибая меня пополам, как проволоку.

Внезапно ее что-то оттащило в сторону.

У меня перехватило дыхание. Как сквозь туман, я увидела огромную фигуру Андраса, который встал между нами, его арктические глаза неистово сверкали, он схватил маму за руку, и из моего горла вырвался панический крик: «Стой! Остановись! Это моя мама!»

Андрас обернулся и застыл в удивлении, а мама выдернула руку из клешни Андраса. Это движение оказалось для нее слишком резким – по инерции она сделала несколько шагов назад, уперлась в спинку дивана и сползла на пол.

Ботинки заскрипели резиновыми подошвами по полу. Призрак затуманил ей глаза, но, наверное, уже прошло несколько часов, как мама приняла то, что раздобыла без труда. Она плохо соображала, но все же была ближе к реальности, чем в последний раз, когда я ее видела. Цвет лица по-прежнему серый, волосы такие же тусклые и длинные, она почти не прибавила в весе. На мгновение у меня возникло удручающее чувство, что не прошло и дня с тех пор, как я оставила ее в центре.

Я с болью смотрела, как она беспомощно сидит на полу моей квартиры.

Как бы мне хотелось однажды показать ей это маленькое королевство. Если бы она освободилась от ядовитых корней, проросших сквозь ее сердце, я открыла бы перед ней дверь и показала мир, который приготовила для нее. И, возможно, это стало бы началом чего-то хорошего.

Но пока у нас обеих ничего не получалось.

Где-то в уголках моей залатанной души пряталось желание ее ненавидеть. Какая-то крошечная часть меня, например та, в форме рыболовного крючка, которая никогда не заживет, может быть, и ненавидела ее. Но я все равно ее любила, вопреки всему любила ее такой любовью, которую ни одно чудовище, даже то, что жило внутри мамы, не могло уничтожить.

Правда в том, что, сколько бы горя она мне ни приносила, я всегда буду ее любить. Чувствуя присутствие Андраса за спиной, я медленно подошла к маме и опустилась рядом на колени. Я знала, что он не спускает с меня серьезных глаз, но для меня больше ничего не имело значения, кроме этой фигуры на полу. Я медленно села перед ней, и мы оказались лицом друг к другу, словно две половинки расколовшегося сердца. Мы опять вместе упали с высоты на самое дно, и, как всегда, именно здесь, в крайней точке отчаяния, мы снова встретились.

– Почему? – Ее слабый голос нарушил тишину. Когда я снова услышала его, по груди пробежала судорога, словно я коснулась чего-то, что навсегда останется детским. Мама не смотрела на меня, но в этих словах я уловила острую муку. – Почему ты меня там оставила?

– Ты разрывала меня на части, – прошептала я тихо, и это признание вновь обнажило незаживающие синяки, порезы и раны в душе. От слез и температуры я плохо видела маму, ее очертания размылись. – Ты убивала меня, мама…

Она подняла лицо, чтобы встретиться со мной взглядом. В ее покрасневших глазах отражалось неизмеримое страдание. То, как я отшатнулась, когда она попыталась прикоснуться ко мне, разбило ей сердце и в то же время помогло кое-что понять. Она испугалась, подумав, что я ее боюсь, но, видя сейчас все ту же избитую, отчаянную любовь в моих глазах, мама поняла, что меня пугал живший внутри нее демон.

Она медленно закрыла глаза и протянула руку. Дрожащими пальцами коснулась моего подбородка, словно я была чем-то драгоценным, по чему она очень скучала и что опасалась сломать неосторожным движением. Сердце забилось, когда я почувствовала прикосновение ее мягкой, маленькой ладони с сухой и тонкой, как бумага, кожей. Мы смотрели друг на друга, объединенные одной и той же бедой, и моя душа в этот миг отчаянно любила ее.

Мой несчастный заколдованный лебедь. Мое прекрасное неслучившееся чудо.

– Мне… – «…очень жаль», наверное, хотела сказать мама, но голос ее подвел. Она покачала головой, и слезы потекли по ее щекам.

Я не узнавала ее, это не та женщина, которую я обманом положила в клинику. Куда-то подевался призрак, который кричал и царапал воздух, отрицая наличие проблемы.

Возможно, благодаря терапии мама начала распознавать расставленные в ее голове ловушки, начала понимать, что настоящая жизнь заключена не в таблетке, а в мире, столь прекрасном, ужасном, сложном и в конечном счете достойном того, чтобы в нем жить. Возможно, стены ее полупрозрачного сада треснули, в них образовалась трещина, которую никакой экстаз больше не мог залатать. Исчезла опора из сильного и свирепого чувства, повелевающего существовать, не живя и не умирая.

«Я хотела тебя защитить… Стать для тебя семьей, которую ты заслуживаешь».

Она нахмурились от печальных мыслей и слегка наклонила голову, глядя на меня с тем рассеянным умилением, с каким любуешься чем-то нежным и очень сильным.

«После аварии… я только и думала о том, что это случилось по моей вине… Я должна была прожить остаток жизни, заглаживая перед тобой вину, отдавая тебе все, что могла, а вместо этого…» – Мама стиснула зубы, сдерживая рыдания. Она закрыла глаза, ее рука соскользнула с моего лица и сжалась в кулак на бедре.

Мама при мне никогда не плакала. Она никогда не обнажала перед миром ранимую, слабую, несовершенную сторону своей человеческой сущности. Эта женщина всегда была слишком гордой, слишком охотно лгала во благо кого-то другого, даже когда ноги едва держали ее, а мне приходилось перевязывать раны, которые она себе по неосторожности наносила.

Даже когда она не ела, впадала в безразличие к себе и к жизни, неделями не принимала душ, а я терпеливо мыла ей голову, пытаясь напевать какую-нибудь ее любимую песню.

– Мне никогда никто не был нужен, кроме тебя. – Я посмотрела на нее глазами своего сердца, с грустью. Мое сердце хотело отдать ей все, что у меня было и чего, конечно же, ей не хватило бы для счастья. – Жаль, что меня тебе недостаточно, мама.

Я увидела, как от моих слов рассыпался на осколки ее взгляд, как исказились ее черты. Если бы самая страшная боль имела лицо, это было бы мамино лицо.

Мама наклонилась вперед, и ее слабая, но отчаянная рука с силой сжала мой затылок. Она притянула меня к себе, и наши лбы соприкоснулись, прижавшись друг к другу, словно были созданы для этого касания. Я чувствовала ее прикосновение к моим волосам, поняла, что она с пронзительным отчаянием сдерживает себя, чтобы не напугать меня и в жадном порыве не прижать к себе всю меня целиком.

– Мне всегда хватало тебя, – ее голос дрожал, выдавая мучительное желание достучаться до меня, быть услышанной, – мне всегда хватало тебя, Мирея. – Мамины слабые пальцы сжали мои волосы, как будто ее кольнули болезненные воспоминания о нашей прошлой жизни. – Я продолжала жить только ради тебя.

Слеза скатилась по моим губам.

«Ты ни в чем не виновата, – кричало мне ее сердце, даря мучительное спасение. – Ты была для меня всем, всем всегда. Если бы не ты, мой маленький ангел…»

Мне хотелось прикоснуться к ней, но я лишь заговорила тихо, опустив голову, как маленькая девочка, которой могла быть только рядом с ней. Как будто в комнате мы только вдвоем, одновременно похожие и разные, каждая со своим пониманием жизни, но сердце у нас было одно.

– Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне! – Сказав это, я почувствовала себя маленькой и беззащитной. Голос осип, не хватало воздуха. Я всегда старалась быть сильной, как она, которая даже сквозь морок своих несчастий улыбалась с печальной кротостью. И все же со временем я поняла, что истинная сила не в том, чтобы продолжать терпеть боль, а в том, чтобы признать, что ты ее чувствуешь. И быть хрупкой, быть человечной, потому что нет ничего плохого в том, чтобы иметь душу, которая чувствует, страдает и делает нас живыми.

– Я скучаю по тебе, – прошептала я, словно не видела ее тысячу лет.

Мама нахмурила брови.

– Знаю, малышка, – ласково выдохнула она.

Такой ясности в ее голосе я не слышала уже очень давно. Сейчас я на самом деле разговаривала со своей мамой. Маленький мостик между нашими сердцами по-прежнему был на месте, пусть заросший виноградными лозами, пусть заваленный сором и сухими ветками.

Но я все равно не могла к ней прикоснуться.

Мама гладила меня по затылку дрожащими пальцами.

Прижавшись лбом к ее лбу, я видела напряжение на ее осунувшемся лице, ее глаза, избегающие моего взгляда, боль, исходящую от каждой черточки ее лица.

– Мне казалось, что меня больше ни на что не хватает. Долгое время я думала, что жить только своими силами недостаточно… – Я слушала то, что она мне никогда не говорила, затаив дыхание, сдерживая биение сердца, чтобы ей не помешать. – И всякий раз я вспоминала, как брала тебя на руки, как качала тебя на качелях, как улыбалась, когда в пятнадцать лет впервые тебя накрасила… Помнишь? Жизнь казалась такой легкой. В сущности, для счастья нужно так мало. – Горькая улыбка тронула ее губы, мама закрыла глаза. – Все это время я держалась за тебя. Я видела в тебе свое единственное сокровище. Живое воспоминание о счастье, которое у нас действительно было. И все это время я думала, что ты единственная, ради кого я должна выбраться из ямы, должна сделать это наконец…

– Нет, – произнесла я шепотом с огромным усилием. Я сглотнула, потому что горло сжалось от горького чувства, похожего на сожаление. – Я не должна была приводить тебя туда обманом, против твоей воли. Не для меня тебе придется это сделать, мама. – Я отстранилась, чтобы заглянуть ей в глаза, и ее ультрамариновые радужки встретились с моими, встревоженными и страдальческими. – Ты должна сделать это ради самой себя. Ради всего того, что ты любишь в жизни… Только ты можешь принять решение вернуться к жизни. Это только твой выбор. Никто не сделает его за тебя. И если ты все-таки на это решишься, то… я буду ждать тебя здесь или где-нибудь еще.

Я буду ждать тебя, как ждала когда-то, сидя за барной стойкой.

Я буду ждать твоего взгляда, твоей улыбки, которую мир не мог видеть, потому что она была только моей.

Я буду ждать, когда ты сможешь пройти через все искушения, которые одолевают тебя, как и прежде.

Буду ждать, когда ты придешь и обнимешь меня.

И я скажу, что без тебя вела себя хорошо.

Что я сделала все возможное, чтобы дождаться, когда все это закончится.

Что я всегда смотрела на тебя, даже когда ты думала, что я отвлеклась, потому что в глубине души я никогда не переставала ждать момента, когда ты ко мне придешь.

И когда погаснет свет… я не стану бояться.

Все будет хорошо.

Мы будем вместе…

И я буду знать, что ты вернулась ко мне навсегда.

Мамин лоб покрылся морщинками. Слезы текли по ее щекам, и я поняла, что если у сердца есть свой язык, то понять его могут только те, кто по-настоящему тебя любит.

И, возможно… возможно, именно это ее сердцу и требовалось знать.

Теперь мама знала, что я останусь рядом с ней в ее неудачах, ошибках, разочарованиях в жизни, о которой ей никто ничего не рассказал. И теперь она могла действительно попытаться спастись, потому что в ней больше не было страха показаться неудачницей, а значит, не осталось и причин для побега от реальности. Конечно, призрак продолжит звать ее и затыкать ей рот, но я останусь стоять там, немного в сторонке, любя ее издалека. Маленькую, хрупкую, с необыкновенными глазами, в которые я никогда не перестану смотреть.

Разрыдавшись, мама закрыла лицо руками. Ее плечи вздрагивали, дыхание стало хриплым, а голос срывался от боли. Она рыдала с отчаянием, которое всегда прятала от меня.

И впервые за все это время, после многих лет ожидания этих искренних эмоций, которые она подавляла в мире без красок, в конечном счете уничтожив и меня, я подняла руки и прикоснулась к ней, обняла ее за худые плечи. Я прижала ее к себе с той же силой, с какой помогала ей есть, и с тем же отчаянием, с каким прятала от нее таблетки. С той же болью, с какой я прислушивалась к ее сбивчивому дыханию по ночам, надеясь, что по крайней мере в ее снах мы были счастливы.

Мама уткнулась лбом мне в плечо, а я прижалась к ней щекой, шепча ей всей душой, что она не одна, что мы найдем выход, что некоторые огни становятся видны, только когда глаза привыкают к темноте.

Мы будем вместе до конца – она и я: прекрасное чудо и ее маленький-премаленький ангел.

Я не заметила, как уснула.

Свет щекотал веки. По лицу, животу и рукам разлилось приятное тепло. Откуда-то издалека слабым тягучим гулом до меня долетал уличный шум.

Погрузившись в сладостное оцепенение, я не сразу нашла в себе силы открыть глаза. Лихорадка по-прежнему давила на меня, нагревая тело, как печь. Это не раздражало – наоборот, дарило приятное ощущение покоя. Даже как-то удивительно.

Я нахмурилась, потирая нос о подушку. Странно, почему она такая жесткая?

Я медленно открыла глаза, и лучи света прорвались сквозь ресницы. Когда я наконец сфокусировала взгляд, передо мной открылась реальность: я лежала на боку, укрытая одеялом до плеч, но этим картина не заканчивалась. Нет. К моей щеке прижималось что-то теплое и приятно пахнущее…

Я раскрыла глаза пошире.

Мои руки лежали на гладком, как мрамор, животе, а то, обо что я только что потерлась носом, оказалось ложбинкой между двумя грудными мышцами, приподнимаемыми глубокими убаюкивающими вздохами. Подбородок упирался в мою макушку, а горло, теплое и открытое, опьяняло запахом столь мужественным и соблазнительным, что мое сердце сжалось.

Лежа на боку, Андрас подложил одну руку под голову, а другой обнимал меня за талию. Его широкое запястье покоилось на моем бедре в свободном, но решительном положении, как будто по какой-то причине он захотел проявить свою защитную силу в момент, когда я буду наиболее беззащитна. Его лицо расслабилось: ресницы не двигались, губы мягко касались друг друга – при взгляде на них можно потерять рассудок. Похоже, Андрас глубоко спал.

Мои щеки покраснели, а дыхание перехватило. От близости его тела у меня закружилась голова.

Я пыталась понять, что произошло, и обнаружила, что мои ноги обхватили Андраса. Я не могла ни дышать, ни думать, ни чувствовать. Все мои ощущения сейчас подчинены его присутствию. Находиться так близко к нему – безумие. Мои мысли терялись в благоухающем тепле, в твердых, скульптурных очертаниях его мускулистого тела. Поразительно, какой силой может обладать мужчина: крепкие грудные мышцы, накачанные плечи, руки, способные вместить всю мощь тела, наносить удары и крушить, но и защищать, обнимать и прижимать, давая душевное спокойствие …

Переполненная отчаянными чувствами, я зажмурилась и положила руку на грудь Андраса, пытаясь отодвинуться. Призвав на помощь здравый смысл, я начала перебирать в голове прошлые неприятные события, связанные с Андрасом, вспоминать все, что знала о нем, но мое сердце, словно живущее своей отдельной жизнью, противилось мне.

В результате я крепче сжала его рубашку, отказавшись от попыток его оттолкнуть. Я боролась с собой как могла, но чем упорнее я старалась победить, тем яснее становилось, что побеждал Андрас с его чувственным запахом и теплом, которое окутывало меня, словно кокон.

Я продолжала ерзать с раздражением, пока из его груди не раздался глухой рокот.

– Тсс, тихо… – прошептали его губы мне на ухо.

Этот низкий, сонный, непристойно хриплый звук пробежал по мне, словно поток лавы, хлынувший в низ живота. От легкого спазма перехватило дыхание, и я невольно закрыла глаза.

Интересно, подумала я, не привычка ли спать рядом с Олли вызвала у него такую неосознанную реакцию. Когда он откинул голову и глубоко вдохнул запах моих волос, сердце забилось так быстро, что снова закружилась голова.

Я задрожала, когда его могучие легкие расправились, наполнившись моим запахом. Казалось, ему это понравилось, потому что он тихо простонал, и его сильная рука скользнула по моей талии, а затем ленивым движением сжала мое бедро.

По коже пробежала волна онемения. Мне не хотелось чувствовать его прикосновения, которые, как татуировки, он наносил на мою кожу. Но, к сожалению, близость, интимность и его запретное тело, приклеенное к моему, свивали мои эмоции в сложный клубок.

Пальцы Андраса, теплые, сильные, привыкшие сжимать, сгибать и убеждать без слов, слегка надавили на мое бедро, я закрыла глаза и сжала губы. А потом прижалась к его мускулистому телу, и горячая дрожь пробежала по телу, оседая внизу живота. Мое горячее дыхание обожгло его, а он, не осознавая, какую бурю во мне вызвал, испустил глубокий гортанный вздох, отозвавшийся в его груди. Андрас не спал!

Прижав к нему дрожащие руки, я почувствовала, как неистово колотится мое сердце, поэтому потянулась и сердито укусила его за шею – в надежде, что он ослабит хватку. Но нет, Андрас даже не шелохнулся и дышал спокойно. Меня пьянил его запах. Я снова захватила ртом горячую кожу у него на горле и, легонько закусив, потянула на себя, наказывая Андраса за то, что он со мной делал.

Его тело напряглось. Живот втянулся, мышцы резко напряглись, а его рука, повторяя изгиб моего бедра, надавила с такой страстью, что слова застряли у меня в горле.

Я оттолкнула его.

Шелест простыней сопровождал мое неловкое отступление, когда я отстранилась, спасаясь от его руки. Потрясенная, я села на постели, слыша, как стучит об ребра мое сердце.

– В следующий раз, – пробормотал он теплым хриплым голосом, – не кусай меня за шею, чтобы я тебя отпустил.

Я в недоумении обернулась к нему. В следующий раз?!

– Какого черта ты делаешь в моей постели?

Я старалась не реагировать на излучаемый им магнетизм, но, когда его веки дрогнули и ленивый взгляд встретился с моим, у меня скрутило живот.

Андрас потерся виском о согнутую руку. Губы у него были слегка припухшие, волосы растрепались, а глаза ярко блестели. От него пахло сном и бесстыдством, распутной мужской чувственностью, которая сочилась из каждой клеточки его тела.

У него под ухом я заметила красный след от моих зубов. Он только что признался, что его шея – чрезвычайно чувствительное место. Кто бы мог подумать…

Боже мой!

– Может, тебе стоит задать этот вопрос себе? – добавил он расслабленным вибрирующим тоном, от которого у меня по спине пробежали мурашки. – Хотя, думаю, это бесполезно.

Я попыталась восстановить в памяти события предыдущего вечера, окутанные туманом, через который я с трудом пыталась прорваться. Вспомнила, как я сидела на полу, обняв маму, а когда эмоции сожгли во мне весь кислород, я закрыла глаза и провалилась в тягучее, темное забытье. Обессилевшая, с высокой температурой, я заснула прямо на полу, уткнувшись головой в изгиб маминой тонкой шеи.

– Я… – Я облизнула сухие губы, не отрывая взгляда от одеяла, в которое была укутана. – Меня сюда принес ты?

Андрас сел в постели. Наклонил голову и помял рукой свое плечо. Утренний свет подсвечивал рыжий оттенок его волос.

– Ты вцепилась в мой свитер. – Он скривил верхнюю губу и раздраженно нахмурился то ли из-за меня, то ли из-за больного места на плече, которое массировал. – Я положил тебя на кровать, но не смог уйти, потому что ты меня не отпускала. Сжалась в комок и нервно тряслась всем телом. Я так и не смог от тебя отцепиться.

Он откинул одеяло, а я густо покраснела. Неужели я действительно так себя вела? Какая жалкая сцена…

– И ты не придумал ничего лучше, чем лечь рядом?

Андрас бросил на меня острый взгляд через плечо.

– Ты предпочла бы, чтобы я отнес тебя в свою постель?

Я прикусила губу. Такой намек мог бы сопровождаться издевательски-лукавой ухмылкой, чтобы в очередной раз испытать на прочность мой гордый дух, однако сейчас Андрас смотрел так прямолинейно и серьезно, что мне стало почти стыдно за свой вопрос.

Те, кто никогда не испытывал душевной боли, имеют жестокую и бестактную привычку называть вещи своими именами. Во взгляде же смотревшего на меня Андраса заключалось бездонное молчание человека, который хорошо знал, что такое страдание.

Грудь наполнилась знакомой тоской, ссадины на душе снова заныли. Я окаменела, отчаянно озираясь.

– Где моя мама?

– Она ушла.

Меня прошиб холодный пот, и по коже пробежали тревожные мурашки.

– Нет, – торопливо сглотнула я, – она не может уйти, она не знает, куда идти, она не может…

– С ней все в порядке, – перебил Андрас, сидя ко мне спиной на противоположном краю кровати, – она захотела вернуться.

Мое воспаленное сердце остановилось. В центр?

– Она сказала, что хочет продолжить путь с того места, где остановилась.

– А еще она что-нибудь сказала?

Андрас на мгновение заколебался.

– Нет.

Я заметила, что он в той же одежде, что и накануне вечером. Видимо, отправил Кармен сообщение с просьбой оставить Олли у себя на эту ночь. Он наверняка собирался до утра вернуться в свою квартиру, но по какой-то причине этого не сделал…

– Я попросил Сергея отвезти ее обратно. – Его голос слился с биением моего сердца. Затем с неожиданной нежностью, от которой у меня все сжалось в груди, Андрас добавил: – Она в безопасности, зверюшка.

Горло перехватило спазмом. На меня накатило жгучее, удушающее чувство – горячая волна благодарности, из-за которой стало трудно дышать.

Все еще воспаленные от вчерашней боли глаза наполнились слезами. Я быстро вытерла их большими пальцами.

Я не хотела, чтобы он меня видел такой. Не хотела, чтобы он слышал мои рыдания.

Я сползла вниз по подушке, повернулась к нему спиной и свернулась калачиком. Натянула повыше одеяло, пытаясь скрыть учащенное дыхание и навалившуюся на сердце тоску.

Я заснула, а когда через несколько часов проснулась, его уже не было. Я чувствовала себя плохо сложенной мозаикой. Сидела в постели, подтянув колени к груди, и заново переживала произошедшее. Я поговорила с «Карлион-центром». Они заверили, что мама благополучно до них добралась и с ней все в порядке. Она выглядела слабой и усталой. Сопровождавший маму мужчина провел ее внутрь и сдал на руки медсестрам.

Сергей!

У меня сжалось горло, когда они сказали, что маму снова примут в программу без каких-либо бумажных проволочек. Также сказали, что она вела себя спокойно, не кричала и не металась, как в прошлый раз, и добровольно передала медперсоналу свои личные вещи на хранение.

Сотрудница объяснила мне, что частота рецидивов у зависимых сравнима с частотой рецидивов при некоторых хронических заболеваниях. По статистике, сорок – шестьдесят процентов страдающих зависимостью возвращаются к приему веществ, и им приходится несколько раз проходить детоксикацию, прежде чем наконец удается избавиться от пагубного пристрастия.

Сотрудница говорила мягким профессиональным тоном, стараясь не напугать, а, наоборот, придать случившемуся смысл, объяснить, что произошедшее – не такое уж редкое явление, как мне могло показаться, и что мамин срыв следует воспринимать не как неудачу, а как возможность начать все сначала.

Моя мама вернулась в клинику. По своей воле! А в борьбе с болезнью нет ничего важнее добровольного желания ее победить.

Напоследок заверив, что они проинформируют меня о следующих шагах, начиная с этапа детоксикации, который маме снова придется пройти, сотрудница попрощалась.

Сжимая в руке телефон и уткнув лоб в колени, подавленная, маленькая и хрупкая, я долго сидела, закрыв глаза, переполненная чувствами, уничтожающими надежды на скорое облегчение.

А что, если это только начало? А что, если это случится снова, а потом снова… и снова?

Я не знала, хватит ли у меня сил. Война была маминой, а не моей, и тем не менее я продолжала терпеть поражения на поле битвы. Пробираясь сквозь грязь и кровь не своих ошибок, я увязала в топи все глубже и глубже, а солнечный свет день ото дня мерк за ядовитыми тенями и дымом пороха. Я старалась не утонуть, найти опору, чувствуя, как и мама ведет свой бой где-то рядом за пеленой морока. Отправляясь на поиски спасения в этой трясине, я не знала, ухвачусь ли за надежную опору или порежусь об острое лезвие очередной иллюзии.

Надежда во мне то крепла, то слабела в зависимости от ракурса, с которого я смотрела на вещи.

Я покачала головой и закрыла глаза горячими ладонями. Нужно купить жаропонижающее!

Голова кружилась, руки и ноги были холодные, чувства притупились, меня все еще лихорадило от температуры. Сегодня вечером смена, и не явиться на работу нельзя. Только бог знал, как сильно мне нужны чаевые, которыми в эти предпраздничные недели нас осыпали доброжелательные щедрые клиенты.

Шмыгнув носом, я откинула одеяло и опустила ноги на пол. Меня пронзила дрожь. Я сняла резинку с волос и расплела растрепанную косу. Шедший от волос сладковатый запах защекотал ноздри, напомнив о горячем душе, который я приняла накануне вечером.

Я встала, добрела до прихожей, надела пальто поверх пижамы, обулась и сунула в карман кошелек, а потом вышла за дверь.

Возможно, таких людей, как мы, друг в друге привлекал металл, окружавший наши сердца, – эта броня отталкивала всех, но отзывалась на жесткий магнетизм. Так случилось с самого начала, и это не имело отношения к судьбе, но было связано с духом, плотью и непонятным чувством, от которого перехватывало горло при одном лишь звуке его голоса.

– Куда ты идешь?

Я еще не успела закрыть дверь.

Андрас держал руки в карманах темной куртки. Его пристально смотревшие на меня с головокружительной высоты глаза были полны такой свирепой твердости, что казались недоверчивыми. Я отвела глаза.

– Хочу выйти на минутку. Мне надо…

Не успела я договорить, как Андрас втолкнул меня обратно в квартиру, и я чуть не споткнулся об его ботинки, когда он с мрачным выражением лица ввалился вместе со мной в прихожую.

– Что ты делаешь? Отойди!

– Давай без идиотства, ладно? – прошипел он, захлопывая дверь с видом человека, не привыкшего ни у кого спрашивать разрешения. – Ты никуда не пойдешь.

Я стала хватать ртом воздух и сжала кулаки. Андрас стоял мрачнее тучи.

– Я уже почти в порядке! – И могу не выполнять твои приказы! – Мне надо на работу сегодня, и…

– И ты туда не пойдешь. Я уже предупредил Зору.

– Ты… что?

– Тебя заменит брат Джеймса.

Возмущенная услышанным, не находя слов в ответ, я только беззвучно открывала рот, и Андрас воспользовался моим минутным потрясением, чтобы втолкнуть меня в спальню.

Я села на матрас. Андрас навис надо мной, и его взгляд, казалось, говорил: «Ну попробуй вывести меня из себя».

От злости на него я даже зажмурилась.

– Ты не можешь решать за меня!

– Ты на ногах не стоишь, – прошипел он так, словно я истеричка, которую надо срочно привести в чувство. – У тебя еле хватает сил даже на то, чтобы нести всякий бред. Уверяю тебя, Зоре не понравится, что ей морочит голову девушка, которая прикидывается чудо-женщиной.

Я сердито оттолкнула Андраса, ненавидя его за наглое, своевольное поведение и за то, что из-за него у меня сводило живот.

– Я не прикидываюсь чудо-женщиной!

– Ах нет?

– Я должна зарабатывать деньги!

– Ну, пропустив одну смену, не обеднеешь.

– Что бы ты понимал! – выпалила я, вцепляясь руками в одеяло. – Живешь в огромной квартире, ни от кого не зависишь, ни с кем не считаешься и устраиваешь ад своим подчиненным!

– Твоя антипатия меня трогает, – ответил он с грубым сарказмом, который не отразился у него на лице, но побуждал выплевывать слова сквозь зубы, словно лезвия ножей.

Мы всегда заканчивали тем, что нападали друг на друга, независимо от того, насколько близки были за минуту до пикировки.

Этот парень – мое наказание или усмешка судьбы? Я не хочу знать.

Не отрывая от Андраса яростного взгляда, я встала, стянула с себя пальто и швырнула его на кровать. Ну вот, я выполнила сумасбродную прихоть этого наглеца, но он уставился на мои ноги и снова принялся буравить меня властным взглядом. Хотелось залепить ему пощечину, чтобы так не смотрел.

– И ботинки тоже.

Если бы я бросила их в него, он, вероятно, нашел бы способ заставить меня за это заплатить. Я сжала губы, и в этот момент прочитала в его взгляде жгучий упрек, как будто я вынуждала его нарушить какое-то внутреннее правило. Как будто он заставлял себя находиться здесь, в моей спальне, и в то же время сдерживался, чтобы не схватить меня за лодыжки, не перевернуть на живот и не стащить с меня ботинки.

Я выполнила приказ и сбросила их тоже, издав протестующий рык. Я снова забралась на кровать и села, скрестив ноги, – приняла, как мне казалось, гордую позу, потому что ненавидела подчиняться, и Андрас это прекрасно знал. Я продолжала враждебно смотреть на него из-под ресниц, охваченная бунтарским чувством, – слишком сильным, чтобы обойтись без ответной провокации.

– Хочешь, чтобы я еще что-нибудь сняла?

Андрас посмотрел в мои дерзкие глаза и прищурился, словно увидел в них притягательную порочность.

– О, лучше не искушай… – прошептал он проникновенно насмешливо.

Меня пронзила обжигающая интонация его голоса – и я сорвалась в бездонную пропасть. Теплая волна пробежала по животу. Я отвернулась.

Андрас не имел права здесь находиться. Я чувствовала в нем странный гнев, жгучую обиду, из-за которой его язык стал резким, а голос – тверже камня. Его злость больно царапала меня. Казалось, его желание излить на меня злобу – доказательство того, что причина его еле сдерживаемого негодования именно я.

«Ты вцепилась в мой свитер».

Мне опять стало стыдно.

Допустим… вчера я свернулась калачиком возле него, упала рядом, как обугленная комета. Но если он думает, что я искала у него защиты, то он ничего про меня не понял. Я всегда была одиночкой в бесконечном космосе и самостоятельно корректировала свою траекторию, в каком бы отчаянии ни была.

Я раздраженно распрямила ноги и поставила их на пол.

– И куда ты собралась?

– Я хочу пить. Могу я налить себе стакан воды или мне нужно спросить твоего разрешения?

Андрас ткнул меня пальцем в лоб и толкнул.

Я начала сопротивляться, он наклонился надо мной, я выругалась и схватила его за запястье, слишком большое для моих пальцев.

– Давай кое-что проясним, – сказал он, так разозлившись, что я услышала, как его голос скрипит между зубами, оттого что он пытается сдержаться. – Я не приду второй раз поднимать тебя с пола. У меня уже есть одна сопля, о которой надо заботиться.

Я в ярости оттолкнула его руку.

– Никто не просил тебя обо мне заботиться!

Странно, но в лабиринтах его глаз происходила непонятная мне борьба, которая, казалось, нервировала его больше, чем я. Хотелось спросить, в чем, черт возьми, его проблема, но, учитывая тему, лучше промолчать.

Андрас молча вытащил из кармана куртки маленький белый сверток и бросил его мне. Я поймала его, прежде чем он ударился об мою грудь. Внутри лежали таблетки от температуры.

– Это…

– От Кармен.

– От Кармен?

Но лекарство в аптечном пакете… Андрас что, за дурочку меня принимает?

Я сердито посмотрела на него. Он сделал то же самое.

Он словно бросал мне вызов, подначивал возразить, сказать, что таблетки не от Кармен, а… Он смотрел на меня таким пронзительным взглядом, что, если я заикнусь об этом, мне точно несдобровать, поэтому я промолчала. Раздраженная, посмотрела на коробочку, открыла ее и достала таблетку. Держа ее на ладони, я посмотрела на него снизу вверх.

– А теперь что не так?

– Я не могу… без воды.

Андрас зыркнул так яростно, словно хотел задушить меня подушкой и потом еще попинать ногами. На мгновение мне показалось, что он собирается открыть мне рот, как непослушной собаке, и затолкать таблетку в глотку. В следующую секунду он повернулся и вышел из комнаты. Я слышала, как он хлопнул дверцей кухонного шкафчика, не щадя старой мебели, затем вернулся со стаканом воды и грубо сунул его мне в руку, как будто я была огромной занозой в его заднице.

– Теперь все в порядке? – прошипел он голосом, похожим на зловещее рычание гиены.

Я уставилась на него, нахмурившись.

– Да, спасибо.

Я положила таблетку в рот, а Андрас отошел на несколько шагов, повернувшись ко мне спиной. Я сделала большой глоток, наблюдая за ним. Сердце билось в ритме, который совершенно не соответствовал моим тяжелым мыслям. Как и всегда, оно меня не слушалось.

Мне было не по себе. Как вести себя с человеком, который видел меня уязвимой, особенно если этим человеком был Андрас?

Более того, его поведение отзывалось в моей душе непонятными всполохами света, рождавшими приятное чувство покоя. Есть что-то… привычное в исходившем от него аромате, который я теперь узнала бы среди тысячи других, и что-то нелепое, сокровенное и подлинное в легкой дрожи, пронизывающей мою грудь при мысли, что он здесь.

В Андрасе было что-то притягательное, от чего с убийственной сладостью сжималось нутро. Вот бы он еще чуть-чуть побыл со мной…

Я стиснула зубы, чтобы не показать ни одну из своих несуразных трещинок, и нервно сглотнула. Впервые мне захотелось убежать от себя, что-то сказать, заполнить тишину.

Неожиданно это сделал он.

– Где твой отец?

Я резко повернулась к Андрасу. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди, и окидывал взглядом комнату, словно гепард во время охоты, словно он только что не задал мне очень личный вопрос. Я слишком хорошо знала этого парня, чтобы не понимать, что он нагл, как сорока, но в его тоне я уловила ноты, созвучные моей боли, глухой отзвук понимания.

Я никогда не прогибалась, никогда ни перед кем не вставала на колени, но теперь я чувствовала, что очень устала и больше не могу нести на себе даже тяжесть собственной гордости.

– Где-то в Австралии. Со своей семьей.

– Он знает, что происходит?

Нет, наверное. Хотя, зная маму, все это несложно себе представить.

– Он… с нами не общается.

Чуть наклонив голову, Андрас рассеянно разглядывал шкаф. Как и всегда, он был красив. И как всегда, имел вид бесстыдника, изгнанного из Эдемского сада за то, что он имел наглость утверждать, будто видел сады и получше, но умел, когда нужно, скрывать разочарование за непроницаемым взглядом.

– Ненавидишь его?

Этот вопрос прозвучал на октаву ниже. Я отвернулась от Андраса и уставилась на свое искаженное отражение в стакане, сжимая его пальцами.

– Нет, – тихо сказала я.

Это правда. Мне следовало бы презирать отца за то, что он так поступил с мамой, и винить его, но я этого не делала.

Я не обижалась на него, у меня к нему вообще никаких чувств нет, я никогда о нем не вспоминала. Возможно, в этом и заключалась самая жестокая месть.

Я представляла его себе испуганным пареньком, слишком маленьким и незрелым для серьезных жизненных решений, а не монстром, который от меня отрекся. Да, у него своя семья, но со временем я поняла, что связь между родителями и детьми – это нечто сложное.

Нет, я ничем не пожертвовала бы ради него. И ничто не привязывало меня к нему, даже ненависть.

– Им было по семнадцать, когда моя мама забеременела, – тихо пробормотала я, не понимая, зачем это говорю. Слова вырвались из меня сами по себе, побуждаемые чем-то, что, казалось, мне не принадлежало. – Он… испугался. Они даже еще не закончили старшую школу, и он не хотел становиться отцом. Жизнь – одна из тех вещей, которые случаются с тобой, когда ты меньше всего этого ждешь, – заметила я с ноткой сарказма, потому что именно так он, должно быть, подумал, когда я появилась на свет. – Он оставался с ней на протяжении всей беременности. Поддерживал ее, в том числе и финансово, привез в больницу и следил за тем, чтобы у нее всегда имелось все необходимое, обеспечивал комфорт. Через несколько месяцев после моего рождения он уехал в Англию, чтобы продолжить учебу.

Я рассказывала, как будто это не моя история, а чей-то дневник. Я не ощущала ее своей в той степени, в какой пережил ее мой отец. Бывает, путь начинается с отброшенного носком ботинка камушка, а заканчивается каменным обвалом, и, возможно, не всегда виновата судьба, если рано или поздно что-то рушится. Некоторые дорожки обрываются, даже толком не начавшись.

– Он появился снова, когда мне было шесть. – Слабый голос, глаза, затерявшиеся в прозрачной воде стакана… Я доставала из глубин памяти этот момент как первое настоящее воспоминание, которое у меня осталось. Не о нем – о маме, которая сияла от счастья. – Мы встретились в Филадельфии. Не помню, чтобы она когда-нибудь была счастливее, чем в тот день. Он поднял меня в воздух и закружил. Я не понимала, кто этот господин, благодаря которому мама так красиво улыбалась. Наверное, он хороший, раз в его компании она так весело смеялась, думала я… – Я погладила пальцами стекло стакана, сдерживая резкую усмешку. Я помнила маму красивой и сияющей изнутри, но в то время я не понимала, что все дело в любви. – Мама надеялась, что он станет часто приезжать, а однажды явится и предложит жить вместе, стать семьей. Но он так этого и не сделал.

Голос дедушки был каплей цвета в акварели моей памяти. Он говорил маме, чтобы она поскорее выкинула из головы этого эпизодического героя в ее жизни, голодранца и неудачника, и что он, ее отец, позаботится о моем колледже. Но у нее ничего не получилось. Она никогда, никогда не переставала его любить.

– Через четыре года он снова объявился. – Я прищурилась, вспоминая то время. Мне было около десяти, но все события очень четко запечатлелись в памяти. – В его жизни произошли перемены. Он нашел работу в страховой компании в Филадельфии, поэтому часто приезжал к нам в гости, приносил подарки и целовал маму в раскрасневшиеся от волнения щеки.

– Они спали вместе? – спокойным тоном спросил Андрас, и я на секунду сбилась с мысли.

– Не знаю.

В моих воспоминаниях Брайан был улыбчивым, приветливым человеком, который, уходя, не оставлял после себя пустоты. Я не воспринимала его как своего папу, потому что он проводил со мной слишком мало времени, чтобы вызвать во мне те же чувства, что я испытывала к маме. Чем больше я думала о том, что же на самом деле к нему чувствую, тем яснее представляла себе запыленное, пустынное… ничто.

– Он присылал нам деньги, устраивал пикники по выходным. Со стороны они с мамой казались парой, судя по тому, как звонко она смеялась. Он делал ее счастливой, наполнял ее светом, но всякий раз уходил. Думаю, он действительно испытывал к ней теплые чувства, считал ее другом, а не только матерью своего ребенка. Они повзрослели, и их пути давно разошлись, но он не переставал по-своему ее любить. Однажды он позвонил и сообщил, что у него есть замечательная новость. Мама сразу засияла. Когда она положила трубку, ее глаза блестели от несказанной радости, переполнявшей сердце. Она прихорошилась и надушилась к назначенному часу, будучи уверена, что знает, какую сказочную новость он наконец собирается сообщить. Она витала в облаках до тех пор, пока он не подошел, не взял ее за руки и не сказал, что влюбился в одну замечательную девушку и сделал ей предложение.

Любовь может разбить душу.

Поначалу любовь – нечто столь маленькое и незначительное, что ты не замечаешь, как впускаешь ее в себя. Она милая, как щенок, но потом вырастает и заглатывает тебя всю целиком, и у тебя нет сил защищаться, потому что у нее глаза того, кого ты любишь, и она уже забрала у тебя все, даже промежутки между вдохами и выдохами.

Мама лелеяла ее в себе многие годы, делилась с ней своими мечтами, песнями и надеждами. И когда она отвернулась от нее, у нее ничего не осталось.

– Почему ты не попросишь у него помощи?

Я встретилась с Андрасом глазами. Он снял куртку. Рукава рубашки были закатаны до локтей. Я смотрела на него с горькой искренностью, которой меня научила жизнь.

– Потому что тому, кому ты не нужен в радости, ты не нужен и в горе.

Нет, в моем взгляде никогда не будет очарованности, мечтательного желания найти сказку в чьих-то глазах. Я научилась ничего не ждать, не истекать кровью от сердечных ран, а зашивать их, чтобы ничего не чувствовать.

– Он не собирался нам помогать. Он ничего ради нас не сделал. И перестал присылать деньги, когда узнал, что мама тратит их на вещества.

– И несмотря на это, ты на него не злишься… – Андрас пристально посмотрел на меня, как будто я была нелогичным созданием, поведение которого выходит за рамки общепринятого поведения.

– Злятся те, у кого на это есть время, а у меня его никогда не было.

Жизнь порой не оставляет места для ненависти или жалости к себе.

Да, многие живут в счастливых полных семьях, но это не моя история.

– Мы любим так же, как любили нас, – призналась я, – и ненавидим так, как нас научили ненавидеть.

Я знала, что не изменюсь. Я с недоверием относилась к мужчинам. Для мальчиков моего города я стала главным персонажем жестокой игры, если не сказать – кровавой бойни. Надо мной насмехались, меня сторонились, жалели или вожделели – в зависимости от обстоятельств. В их глазах я была неопрятным, мрачным созданием, беспризорным подростком в несвежей одежде, чья мать, видимо, продавала себя за полтаблетки в грязном углу под мостом.

В моей жизни только один человек смотрел на меня совсем другими глазами: племянник Тома.

Его звали Мэтью. Он приехал в наш город, потому что за лихачество на машине одноклассника его отстранили от занятий, родители сильно на него разозлились и отправили в ссылку к дяде. Он прожил у него несколько месяцев, время от времени заходя в казино, где я отчаянно пыталась заработать несколько банкнот, убирая со столов и намывая пол в коридорах. Мне тогда исполнилось семнадцать.

Я помнила его карие глаза, его запах – смесь крема для бритья и сладкого пота, его торопливые, теплые руки.

Когда он прикоснулся ко мне в неоновом свете туалета с голыми стенами, я закрыла глаза и представила, что я – это не я.

Что эти ладони, огрубевшие от зернистого дешевого мыла, которым я, сдирая кожу, натирала руки после того, как убирала мамину рвоту, не мои. Это не от меня пахнет лекарствами и чужой страшной болезнью, которая в каком-то смысле заражала и убивала и меня тоже.

Я не разрешала Мэтью трогать грудь: боялась, что он дотронется до шрама под ребрами, что равносильно прикосновению к душе, а в тот момент мне не хотелось думать о незаживающих ссадинах, которые обязательно напомнили бы, как мне плохо.

Однако он несколько раз спускался ниже.

Несмотря на строптивую неуступчивость, оберегавшую мой непокорный дух, впервые в жизни, вцепившись ногтями в одежду Мэтью, я вырвала у мира ощущения, которые принадлежали только мне.

Мне!

Да, грязные, да, стыдные, но мои. Без пелены на глазах призрака, без отравленного ядовитой кровью сердца. Я вонзилась в свои ощущения зубами, перечеркнула все остальное, чтобы быть только ими.

Это был побег. Отчаянная потребность чувствовать себя нормальной. Наш с ним секс не был полноценным, но в тот момент я, всегда боявшаяся доверять миру, казалась… кем-то другим, обычным человеком.

Семнадцатилетней девушкой, которая могла совершать глупости, ошибки, могла о них сожалеть или развеять тоску хотя бы в стенах узкого туалета в казино.

– Вот почему ты приехала в Филадельфию. – Андрас внимательно наблюдал за мной, его лицо было прибежищем света и тени. Я почувствовала, как его взгляд проникает туда, куда доступ воспрещен, и опустила глаза, подтверждая его слова.

Он приблизился, и от уязвленной гордости неприятно кольнуло в сердце. Я испугалась, что в эту минуту он жалел меня, считал несчастной, достойной сочувствия – даже со стороны такого человека, как он.

– Такое ощущение, что ты тащишь на себе всю тяжесть мира, – сказал он необычно тихим голосом. Потом взял у меня из рук стакан и поставил его на тумбочку. В его жестах всегда есть что-то властное, резкое, что делает их утверждениями, а не вопросами. – Если продолжишь взваливать на себя ответственность за чужие ошибки, в конце концов сломаешься.

Андрас положил руки мне на плечи и надавил на них, укладывая меня на кровать, словно я была несчастной девочкой, которой нужен отдых. Но в последний момент я стиснула зубы и схватила его за рубашку. Он удивленно вскрикнул, когда я потащила его за собой. Я перевернула его на спину, и кровать заскрипела под тяжестью его тела. Он упал на смятое одеяло и шумно выдохнул, всколыхнув прядь у лица.

Андрас с изумлением посмотрел на меня, когда я склонилась над ним, упершись руками в матрас. Мои черные как смоль волосы соскользнули ему на грудь.

– Не обращайся со мной так, будто я хрустальная. – Слезы снова подступили к глазам. От осознания собственной беспомощности я чувствовала себя еще более злой, обиженной и надломленной, чем на самом деле. – Я не кукла, которую можно жалеть. Не хочу, чтобы ты так на меня смотрел.

«Не смей», – пригрозили ему мои глаза, ониксовые колодцы, из которых прямо в уголок его рта упала гневная слеза – доказательство слабости, которую я всегда пыталась скрывать от людей.

Его взгляд встретился с моим. Андрас приоткрыл полные губы и слизнул соленую капельку языком. У меня все внутри перевернулось. Я представила путь этой бесстыжей слезы к подбородку по щеке от влажных ресниц. Я внутренне содрогнулась от ужаса при мысли, что могу почувствовать, как беззастенчиво она скользит по моей коже, чтобы так же нахально проскользнуть на его губы.

– Как ты хочешь, чтобы я на тебя смотрел?

Его ласковый, но беспощадный грудной голос проник в мою плоть.

Демонические глаза светились ожиданием, вызовом и вероломным лукавством. Я собиралась ответить, но свирепый зверь в моем сердце прорычал ответ, заглушив голос разума.

Как на что-то, что ставит тебя на колени.

Крики и царапающие когти, этот опьяняющий запах, который невозможно выкинуть из головы, потому что знаешь, что другого такого, как он, ты не почувствуешь даже на пороге ада.

Как что-то, от чего захватывает дух, и потому ненавистное. Что-то настолько маленькое, что оно прячется в трещинках на твоей коже, а ночью ты снова его видишь, обернувшееся приятным сном или кошмаром.

Я хочу, чтобы ты смотрел на меня так, словно я самое жалкое существо, которое ты когда-либо видел, но в то же время единственное, от которого ты не можешь избавиться.

Как на ту, что бродит внутри тебя, танцует с твоими ужасами и сплетает из твоих вен чудесные музыкальные стихи.

Я хочу, чтобы ты смотрел на меня вот так. Именно так – как на ужасающий шедевр.

А имя для меня можешь выбрать сам.

Андрас сел. Его крепкое тело возвышалось надо мной – кипящая громада мышц и плоти. Глаза, два осколка льда, скользили по моему лицу, словно лезвия, выискивающие слабое место.

Я вздрогнула, когда почувствовала, как его теплая рука скользнула в сгиб моего колена под тонкой хлопчатобумажной тканью пижамы. Сильные пальцы медленно сжимались.

– Как ты хочешь, чтобы я на тебя смотрел?

Руки его напряглись, вены проступили под кожей. Он медленно раздвинул мои бедра, и, пережив волну дрожи, я позволила ему это сделать. Он притянул меня к себе, и через мгновение я обнаружила, что сижу у него на животе, прижав лодыжки к его бокам, и смотрю в глаза единственному мужчине, который держал все мои противоречия за горло.

– Я не хочу, чтобы ты на меня смотрел.

Какая чушь, какая ложь, какая гнусная трусость! Эти чувства заставляют тебя улыбаться, когда хочется сжать губы. Но глаза все понимают и остаются правдивы, особенно когда сердце говорит обратное.

– Ты не хочешь… – повторил он тихо.

Его радужки медленно пожирали меня, когда я, сдерживая дрожь в голосе, заявила:

– Нет.

Его грубые ладони прошлись по изгибам моего тела. Они чувствовали, что моя кожа не может лгать, что моя плоть превратилась в глину под его бесстыдными прикосновениями. Они знали точный путь к этим ощущениям, овладевали ими и подчиняли своей воле.

– А чего еще ты не хочешь?

Сердцебиение участилось. В центре сплетения нервов началось покалывание. Легкая дрожь пробежала по бедрам, побудив меня расслабить мышцы ног, так что теперь они обхватывали его мягко, словно жидкий воск.

– Быть к тебе, – я сглотнула, – так близко.

Он сильнее согнул мои ноги, и я еще плотнее прижалась к нему бедрами. Тихий крик сорвался с моих губ. Я невольно положила руку ему на живот, но ситуация только ухудшилась, когда я почувствовала, как под моей ладонью напряглись мышцы внизу его живота. Тревожный жар вспыхнул в моей груди, и лихорадка усиливала каждое ощущение, делая его почти болезненным.

С комом в горле я уставилась на его торс, от которого исходила горячая энергия; пара расстегнутых пуговиц чуть-чуть обнажала его грудные мышцы.

– А еще?

Я закрыла глаза и крепче сжала его рубашку. Это движение пальцев походило на требовательный жест, на едва сдерживаемый импульс.

Это нестерпимо – чувствовать, что он все контролирует, что он невозмутим и уверен в себе, а я не смогу выйти невредимой из этой схватки. Его дыхание было медленным, спокойным, сердцебиение – равномерным. Мне следовало бы отвернуться, убежать, обругать его последними словами, но… по какой-то причине мои пальцы сжались сильнее, а пригвожденные к его бокам ноги остались там, где были.

Внутри меня что-то рушилось. Эмоции, которые я испытывала, ослабляли меня и в то же время вызывали пульсирующее потрескивание под кожей. Несмотря ни на что, я дрожала при мысли, что сижу верхом на Андрасе, что он касается меня и не намерен останавливаться. Медленно, с коротким вдохом… я расслабила мышцы. Мои ягодицы расслабились на его паху, нежная плоть моих бедер мягко обтекала его бока.

В бреду своих чувств я, казалось, ощутила в нем удивление этой неожиданной покорностью, слитой с податливым и манящим теплом моего тела.

– Чувствовать на себе… – я уже поняла, во что мы играли: во что-то, что яростно кричало «да» и маскировалось под лживыми «нет», – …твои руки.

Его грубые пальцы поднялись вверх по моим предплечьям. Они медленно пробежали по ним и подожгли их каскадом дрожи, а затем Андрас завел мои руки за спину и зажал их своей рукой, вырвав из меня стук сердца. Мои плечи резко распрямились, запястья застыли в железной хватке. Андрас бесцеремонно притянул меня к себе, и я с тихим стоном легла на него, прижавшись к его животу и груди.

– Так?

Я закрыла глаза и медленно сглотнула.

– Так.

Мое дыхание стало прерывистым, щеки горели. Температура усиливала все ощущения, заставляя меня отдаться слабости, которая разливалась по телу нежными, жгучими спазмами. Я шире раздвинула ноги, теснее прижимаясь к его паху. Я чувствовала, как его бедра врезаются в мою кожу, точно повторяя изгибы моего тела. Эта поза подчеркивала плавные линии моей плоти, бороздку между полными ягодицами, на которых лежали сцепленные руки.

Если бы не температура, которая делала меня чувствительной к малейшему движению воздуха, я, наверное, смогла бы сдержаться и не выдать своих ощущений.

– Что еще? – выдохнул Андрас с изощренной беспощадностью.

Кровь стучала у меня в голове. Влечение смешивалось с искореженной ненавистью, которая заявляла, умоляла и требовала, но не хотела в этом признаваться. Я знала, что собираюсь сказать, я уже чувствовала эти слова на своем языке, как молитву и богохульство одновременно. И это меня пугало, ведь если мы и правда играли в «наоборот», то именно это я больше всего и хотела испытать.

– Твои… – Я подавила вздох, презирая себя за то, что собиралась сказать. – Твои губы – вот что я больше всего ненави…

Не дав мне договорить, он наклонился и непристойно лизнул мою шею. Дерзко и провокационно его губы сомкнулись на моей пылающей плоти, запечатлевая жадный поцелуй, из моей груди вырвался томный вздох. Я сжала его бедрами и подвигала руками, но Андрас держал меня очень крепко, заставляя прочувствовать каждый нюанс этих жгучих ощущений. Я закрыла глаза, и грудь завибрировала от неровного, возбуждающего бешеного сердцебиения.

На помощь!

Мое сердце колотилось прямо в его распутных губах. Его язык вдруг скользнул прямо по этому месту, впитывая бешеный ритм, движимый нездоровым удовольствием оттого, что чувствовал, как оно ускоряется. Кожа покраснела, завибрировала, а затем я изогнула шею, когда ее коснулись его зубы.

Сдержанный стон замер у меня в горле. Я выдохнула ему в щеку, и на этот раз по его мышцам пробежала легкая дрожь. Я больше не могла этого выносить: моя гордость сдалась, чувства отпустили тормоза, а тело выпустило на волю невыносимый изнуряющий жар.

Я разжала губы и порывисто задышала. Теплые порывы ударялись о мочку его уха, перемежаясь робкими стонами, я наконец передала ему всю силу этих ощущений, истома текла сквозь меня, как расплавленный воск из влажных вздохов.

Я слегка выгнулась и прижалась скулой к его виску, не в силах сдержать стон.

До этого момента Андрас оставался стойким и непроницаемым. Он победил меня, поглотил меня, обездвижил, превратив в куклу, однако, когда я отбросила стеснение и начала порывисто дышать, он, казалось, забыл все сдерживающие запреты.

Свободной рукой он требовательно схватил меня за бедро, словно пытался сдержать свой порыв. Он неистово сжимал меня, казалось, он готов зареветь от желания удержать меня в этой позе, в которой ему удобно съесть меня живьем.

Его губы терзали, требовали, сжимали и кусали без жалости. Я импульсивно уткнулась лицом в его волосы.

Я извивалась на нем, пытаясь избавиться от терзавшего меня напряжения. Тряслись колени, нервы были на пределе, голова кружилась, и я ничего не могла понять. Я сжала губы и больше не могла выносить эту сладкую муку. Уткнувшись лбом в ложбинку на его плече, я издала хриплый стон удовольствия.

Я попыталась удержать в себе стоны и всхлипы, но это было невозможно. Место между бедрами было горячим, пульсирующим и так прижималось к его паху, что через тонкий хлопок пижамы я ощущала его очертания. Его брюки казались нелепым барьером между нами, и, когда я нечаянно похотливо потерлась об него, Андрас сжал мою ляжку так, что она чуть не сломалась. Было что-то непонятное в том, как его пальцы впивались в плоть моих бедер. Ненасытное желание, плохо сдерживаемое и неуемное, которому он сам, по-видимому, не хотел поддаваться.

И в этот момент я его почувствовала. Прерывисто всхлипывая, с трепещущими, словно во сне, веками я ощутила, как мне в промежность упирается твердая плоть. Между моих бедер пробудилось желание Андраса, и оно было столь явным и несомненным, что обездвижило меня.

И Андрас тоже это понял. Ошеломленная дрожью, которая продолжала сотрясать меня, я почувствовала, как его тело резко напряглось и превратилось в камень. Мышцы, напитанные ядовитым зарядом, сократились, живот напрягся, словно он не мог решить, что со мной делать.

Я продолжала дышать ему в шею, но, прежде чем я успела среагировать, он сделал то, чего я никак не ожидала: оттолкнул меня.

Меня словно вырвали из жаркого омута. Я рухнула на матрас, волосы спутались и разметались. Потрясенная и все еще ошеломленная, я приподнялась на локте и посмотрела на него.

Андрас, казалось, не дышал. Ему явно нужно отдышаться, но его грудь оставалась неподвижной, как будто сжатая сталью.

Волосы у него растрепались, губы припухли, блестящий взгляд застыл на одной точке.

А глаза… глаза были двумя яркими, сияющими циклонами.

Он посмотрел на меня, и я не смогла понять его взгляд: столько в нем смешалось сильных, противоречивых эмоций, что я не знала, как их связать воедино.

Но одна кричала громче остальных – яркая и пламенная, я распознала ее только тогда, когда Андрас стиснул зубы, а его глаза потемнели.

Это была ненависть.

Такая неистовая, она будто взорвалась в комнате, выплеснувшись из его зрачков и сгорев в костре царапин и злобы. Я вздрогнула и в замешательстве отпрянула.

Мне показалось, что это чувство кричит, разрывает грудь когтями, причиняет себе боль, а затем изливается на меня.

Я ничего не смогла сделать, когда в следующий момент Андрас схватил куртку и ушел.

Я только слышала, как его шаги эхом отдавались за стеной, а затем дверь захлопнулась с таким грохотом, что затрещала на петлях.

Но его присутствие все еще ощущалось. Им пахли простыни.

И я… я не могла понять, что, черт возьми, произошло.