Есть разные способы умереть. Один из них – желать чего-то, что никогда не испытаешь.

Не только женские имена.

Я не могла перестать об этом думать. Я прекрасно знала, что ураганы часто называют и мужскими именами. Однако небольшого исследования оказалось достаточно, чтобы обнаружить: самые разрушительные в истории носят женские имена. В прошлом такие стихийные бедствия называли исключительно женскими именами, что, по мнению метеорологов, объяснимо, учитывая непредсказуемую природу штормов. Вера моряков в то, что женщины приносят неудачу в море, только укрепляла эту традицию.

Я посмотрела на Олли, которая сидела на диване рядом со мной и грызла хлебную палочку.

Трудно поверить, что такое маленькое существо может посеять хаос или стать причиной какой-либо трагедии пострашнее нытья и слез. Ее личико было воплощением невинности, когда она смотрела на экран телевизора, где прекрасная грустная девушка посреди лунной ночи превращалась в великолепную белую лебедь. Я поставила для Олли старый мультфильм, который сама часто смотрела в детстве, – «Принцессу-лебедь». Увидев диск на полке, я сразу его схватила. Принц Дерек был жалким дурачком, а вот Одетт мне очень нравилась, возможно, потому, что у нее были светлые волосы, кроткий нрав и мягкие манеры, она напоминала мне маму.

Скрестив ноги и наблюдая, как елка сверкает в лучах дневного света, я вспоминала те времена, когда смотрела этот мультик дома в Малверне. В детстве мир казался мне сказочной поляной, а жизнь – испытанием, которое нужно пройти с мужеством и нежностью в сердце. Я представляла себя такой же милой и полной надежд главной героиней сказки, которая сумеет преодолеть все препятствия на пути к счастью и чья история увенчается радостным концом и будет названа ее именем. Судьба, думала я тогда, уготовила мне тайный путь, ведущий к любви, преодолевающей все трудности и несчастья.

Возможно, это маленькое, искреннее желание все еще пульсировало под дырявой защитной броней рано повзрослевшей молодой женщины, которой я была сейчас.

Олли откусила еще один кусочек от палочки, когда Дерек, не сообразив, что перед ним не Одетт, а ее двойник, признался в любви лжепринцессе и угодил в ловушку коварного мага Ротбарта. Пока прекрасная лебедь падала с небес на землю из-за этой смертельной ошибки, в квартире у верхних соседей раздался взрыв смеха.

Собирались родственники, приходили в гости друзья, все обменивались подарками под звон бокалов с золотистым вином… Рождество – ностальгия, приставшая к коже, его так же легко ненавидеть, как и любить.

Я собиралась провести праздничный вечер с двухлетней девочкой в гостиной у парня, который вызывал во мне пронзительные эмоции. Свернувшись калачиком на диване, я, этакая упрямица, не признавалась себе в том, что мое тело пропиталось его запахом, сердце живет в глупом ожидании новой встречи, при мысли о нем в душе поднималось волнение. В воздухе как будто еще витало мягкое эхо нашего дыхания. Жаркие поцелуи, переплетенные языки, его палец у меня во рту, прерывистые стоны, покачивающиеся бедра…

Я прикусила губу. Наверное, я должна чувствовать себя опустошенной, отчаявшейся, закрытой от мира глухой стеной. Однако внутри меня что-то пульсировало, словно маленький огонек, который рассеивал печаль, искорками отражался в серебряных руинах моей души, а кровь была горячим глинтвейном.

Было что-то особенное в том, что я позволила ему сделать и как он ко мне прикасался. Я вспоминала, с какой жадностью его руки сжимали меня, с какой настойчивостью они меня искали, и сейчас я не могла думать ни о чем, кроме его прикосновений.

Андрас что-то оставил во мне, и, возможно, я ждала его именно по этой причине: хотела снова почувствовать его потребность во мне. Мы могли быть строптивыми и такими же непокорными и агрессивными, как загнанные звери, но все это уже неважно. Он отдал мне частичку своей жизни, прикоснулся ко мне и поцеловал, назвал по имени – и это имело решающее значение.

Он разрешил мне войти. Потихоньку.

И я, с его укусами на губах, с болью в груди и глазами маленькой девочки, которая все еще жила во мне, ждала момента, когда он войдет в дверь, оглядит комнату и остановит на мне свой взгляд.

Вынырнув из своих мыслей, я осознала, что больше не чувствую рядом с собой мягкого тепла.

Мультфильм закончился, по экрану под завораживающую музыку ползли титры, а Олли соскользнула на пол и на своих нетвердых ножках потопала по гостиной.

– Эй, ты куда?

– Уда, уда, – взвизгнула девочка, повторяя за мной.

Она немного побродила по комнате с авантюрным выражением личика. Мультфильм, наверное, ее взбодрил и разбил мои надежды на то, что я уложу ее спать. Олли полюбовалась огнями на елке, потом пошла на кухню, залезла под обеденный стол, вернулась в гостиную и несколько минут мяла бока резиновой уточке. Потом снова бродила по квартире и остановилась, когда уперлась в закрытую дверь комнаты Андраса.

Я внимательно за ней следила, немного нервничая, как и всегда, когда Олли проявляла самостоятельность. Мне больше нравилось, когда она сидела загипнотизированная перед теликом с хлебной палочкой во рту, а не свободно шаталась по дому, следуя своим порывам. Однако, когда она уселась на пол перед тускло освещенной дверью, напряжение во мне спало.

Олли запрокинула головку, и я посмотрела в ее глаза, деловито уперев руки в бока.

– И что дальше?

Она захныкала и положила маленькие ладошки на дверь, прося ее открыть. Авантюрная и пытливая натура Олли требовала приключений. Я никогда не вошла бы туда без разрешения, к тому же в этом нет никакой надобности: я уже бывала в комнате Андраса и не испытывала к ней ни малейшего интереса.

– Вставай, пойдем туда! – Я щелкнула пальцами и показала в сторону гостиной, но Олли не сдвинулась с места. Тогда я начала звать ее более настойчиво, пытаясь убедить вернуться на диван. Может, получится и усыпить…

Но Олли ничего не хотела слышать. Она не была капризным ребенком, но в этот раз, похоже, твердо решила добиться своего: прижалась к двери, жалобно захныкала и стояла там, повернув маленькую голову и глядя на меня жалобными глазками.

– Не… Ола…

Я не понимала причин такой настойчивости, но у меня возникло подозрение, что, если я возьму ее на руки и отнесу в гостиную, она как минимум разревется.

Вздохнув, я скрестила руки на груди и стала размышлять, что делать.

Можно без лишних разговоров взять ее на руки и отнести на диван, рискуя вызвать нежелательную реакцию, или же дать ей то, о чем она просила, а затем убедить ее вместе вернуться в гостиную. В конце концов, она лишь двухлетняя крошка, и ей, вероятно, просто хотелось забраться на кровать брата, по которому она скучала.

Какой от этого вред? Нахмурившись, я повернула дверную ручку. Олли проскользнула внутрь, а я осторожно вошла следом, не теряя ее из виду.

Комната была такой, какой я ее помнила. Справа большая темная кровать в современном стиле с темно-зелеными подушками и покрывалом. Рядом притулились прикроватные тумбочки, которые сочетались с черным зеркальным встроенным шкафом.

В небольшой нише стоял лаконичный письменный стол и большое кожаное кресло на колесиках, за которым я спряталась в первый раз. Нейтрального цвета стены, подвесные светильники со стеклянными абажурами и пол из темного ореха завершали несколько контрастную цветовую гамму этого сдержанного, но приятного пространства. Нигде не было видно ни брошенного носка, ни забытой футболки. Чистота и порядок.

Олли добралась до коврика из синели у кровати. Оглянулась проверить, следую ли я за ней, а затем, к моему удивлению, остановилась, но не для того, чтобы схватиться за зеленое покрывало и забраться по нему на мягкую кровать, а, передохнув, подошла к креслу, положила руки на сиденье, затем обернулась и замерла, глядя на меня.

Я не понимала, что от меня требуется.

– Ола! – сообщила она решительно, чуть ли не приказным тоном.

Я подошла. Может быть, надо посадить ее на стул и покружить, как на карусели?

Когда я остановилась рядом и вопросительно посмотрела на нее, Олли издала тонкий гортанный звук, который в сочетании со слегка надутыми губами явно выражал недовольство.

Девочка посмотрела на недосягаемый стол и хлопнула ручонками по сиденью, затопав ножками. Я усадила ее в кресло и придвинула к столу, где помимо ноутбука было всего несколько предметов: металлическая подставка для ручек, цифровые настольные часы в хромированном корпусе, смятая пустая пачка из-под сигарет и беспроводные наушники на зарядке. Андрас необычайно аккуратен. Ну если не считать смятой пачки, конечно. Меня это удивило, я не думала, что такой хаотичный и неуправляемый персонаж может быть педантом. Хотя в его случае так могла выражаться не любовь к порядку, а свойственная ему скрытность. Даже в собственном доме он старался оставлять после себя поменьше следов. Он совсем не заботился о том, как сделать свое жилище уютным. Эта квартира говорила о хозяине как о сильной, волевой и загадочной личности, но она больше напоминала место, где кто-то обитал, а не жил.

Мой взгляд остановился на сером ноутбуке в центре стола. Он был открыт, экранная заставка представляла собой абстрактный поток чего-то похожего то ли на шелк или воду, то ли на извилистое движение теней. Я посмотрела на Олли и наткнулась на ее взгляд. Теперь она сидела так, словно ждала, чтобы ее чем-нибудь порадовали.

– Это то, что ты хотела увидеть, да? – спросила я, дотрагиваясь до ноутбука кончиками пальцев.

Может быть, ей нравился рисунок заставки или Андрас показывал ей на нем какие-нибудь мультфильмы. Возможно, после обеда они лежали здесь вдвоем после того, как Олли, победив его сдержанность, каким-то образом уговаривала посмотреть историю про глупого говорящего зверька: Андрас – в одних спортивных штанах, его ясные глаза спокойно следят за происходящим на экране, а его сестра лежит, свернувшись калачиком у него под боком, зажав кулачок во рту и сонно хлопая глазами.

От этой картины екало сердце.

Когда я снова повернулась к компьютеру, заставка исчезла.

– Черт… – с досадой прошептала я. Нельзя было оставлять здесь никаких следов или создавать впечатление, что я к чему-то прикасалась.

В последний раз, когда я без разрешения вторглась на личную территорию Андраса, я горько об этом пожалела, столкнувшись с его звериной яростью.

Оставалось только надеяться, что экран скоро снова «уснет». Мой взгляд скользнул по кобальтовому фону, нескольким папкам, значку программы обновления, которая только что завершила загрузку, возможно, именно по этой причине компьютер оставался включенным.

Я собиралась развернуться, забрать Олли и покинуть эту комнату раз и навсегда, как вдруг мой взгляд зацепился за название папки, висевшей на рабочем столе в стороне от других, как будто ее туда поместили, чтобы она не сливалась с остальными. В дополнение к ней – всего несколько букв: «Коралин».

Эта деталь, казалось, сама меня нашла, она как будто звала меня уже долгое время и наконец привела именно туда, куда мне и надлежало попасть.

Имя – это важная штука. Свое я узнала от мамы, которая выбрала его для меня, еще когда я не родилась, и от отца, который произнес его за всю жизнь раз двадцать, не больше.

Но, увидев на экране это имя, я подумала, что оно, наверное, никогда не звучало так пронзительно, как в этот момент.

В животе появилась странная дрожь. Вернулось чувство знакомости, настолько сильное, что я наконец смогла его ощутить. Сквозь меня будто пронеслось эхо, призрак. И вдруг, как будто оно всегда витало где-то рядом, я вспомнила, где впервые его услышала.

«Коралин, – окликнул пожилой мужчина с собакой, его голос с придыханием, полный ожидания и надежды. – Ой, извините…»

День моего приезда. Вход, моя рука на ручке двери. Мелкий, незначительный бытовой эпизод, легковесный, как пыль, развеянная ветром.

В совпадения и суеверия я никогда не верила. Но по какой-то странной иронии судьбы они теперь опасно сошлись в этом крошечном скоплении слогов.

Коралин существовала. Почтовая служба не ошиблась, никакой путаницы при доставке, как считала Кармен.

Она… настоящая. Андрас ее знал.

Если и так, то мне какое до этого дело? Сердце забилось быстрее. Кто эта девушка? Она жила с… ним? Тогда почему Кармен утверждает, что никогда ее не видела?

Я пристально смотрела на папку, не в силах оторвать от нее взгляд. Это имя манило меня, словно песня сирены, пробивая дыры в глубинах моей души. Чувствуя себя неуютно, не говоря ни слова, я чуть отодвинула кресло с Олли и села рядом на стул. Может быть, они были парой? Или, может, она жила в этом доме и Андрас по-соседски давал ей компьютер? Возможно, существовали такие же отчужденно-уважительные отношения, как у Андраса и Зоры…

Руки у меня вспотели, и какая-то неведомая сила заставила меня схватить мышку. Я еще немного поглазела на маленький прямоугольник и после мучительных колебаний навела на папку стрелку и кликнула.

Десятки файлов, датированных прошлой осенью, заполнили экран безмолвной мозаикой. Их было много, они располагались в хронологическом порядке.

Осторожно двигая мышкой, я наугад нажала на один из файлов, и в следующую секунду на весь рабочий стол раскрылась видеозапись.

Сердце подскочило к горлу.

На диване спиной к окну сидела девушка с длинными черными волосами. Она обхватывала колени руками и улыбалась, омываемая светом, льющимся с улицы. На секунду ее длинные, густые волосы показались мне… моими.

Это длилось всего лишь мгновение, затем камера чуть-чуть подвинулась, и черты ее лица стали видны более отчетливо в контровом свете.

Тонкие губы, изогнутые в милой улыбке, маленький подбородок изящной округлой формы, четко очерченные скулы и светло-зеленые глаза. В ее облике чувствовалась грация, в жестах – изысканная утонченность. Она излучала кротость и была очень красивой.

Казалось, девушка нуждается в защите, но в то же время от нее исходила сила, природу которой трудно определить.

Значит, это и есть Коралин?

Я наблюдала за ней, прикованная к монитору, слушая гулкие удары сердца, на котором, похоже, появилась новая ссадина.

Теперь, когда я внимательно ее рассмотрела, она показалась мне молодой женщиной, о которой можно написать рассказ или поэму. В ее изящных ангельских чертах было что-то европейское: тонкий нос и нежные щеки, бледно-молочная кожа, хрупкая шея. Руки у нее были тонкие, пальцы длинные и гибкие, как у музыканта, она задумчиво водила ими по ладони.

Девушка уткнулась лицом в колени, скрывая смех от того, кто снимал ее на видео, и ее совершенная красота разбила мне сердце.

Она была маленькой, хрупкой, не такой, как я. И меня охватила малодушная зависть – захотелось быть таким же хрупким драгоценным существом, нуждающимся в защите от жестокого мира.

Она… Боже, она словно светилась. Даже через экран излучала жизнь.

Коралин – не просто имя на папке, а девушка из крови и плоти, ее очаровательные блестящие глаза заговорщически смеялись, глядя в камеру. На вид ей было столько же лет, сколько и Андрасу, который смотрел в камеру, сидя на диване в своей квартире, на том же, на котором еще минуту назад лежала я, свернувшись калачиком.

Видео закончилось, и я тут же открыла другое. И там она, в той же гостиной, сидит в профиль в кресле.

На ней слишком свободная толстовка. Прядь заправлена за ухо, остальные волосы переброшены на другое плечо. Волосы у девушки более теплого оттенка, чем мои, на свету отливают каштановыми бликами. Мои же настолько черные, что на солнце сверкают синеватым блеском.

Она склоняется над чем-то, что лежит у нее на коленях, губы шевелятся.

«Ко-ра, – тихо говорит она, – Ко-ра-лин…» – «Ола».

Моя душа содрогнулась, как будто ее вырвали с корнем из реальности. Дрожа и не веря себе, я медленно повернулась к Олли. Та смотрела на экран, наивно наблюдала сцену, которую, возможно, видела много раз в тусклом свете этой комнаты.

И тут я отчетливо поняла, кого Коралин держит у себя на коленях и в чьей памяти пытается запечатлеть свое имя.

Ола – это Кора. Олли постоянно произносила ее имя, звала ее.

«Тебя можно принять за ее маму».

Я вздрогнула и резко обернулась к экрану, сердце отчаянно сжалось. Этот тембр, такой полный, такой зрелый… Внутренний голос умолял меня остановиться, закрыть папку и уйти, но ноги будто налились свинцом, пригвоздив меня к неотвратимости судьбы. К сладкому мучительному ужасу, который приближался издалека, а я смотрела на него как зачарованная.

Никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном – искренним, умиротворенным. Он казался другим человеком, нашедшим в чужих глазах причину для прекращения борьбы.

Девушка оборачивается и заполняет экран обаятельной улыбкой: «Я? Ее мама?»

«Мама», – повторяет девочка, протягивая к ней маленькую ручку.

Еще один подземный толчок, еще одна боль.

«Мама», – сказала Олли, увидев меня первый раз. Она услышала это слово именно здесь, вот почему оно ассоциировалось у нее с Коралин.

Я как будто увидела Андраса, который показывает Олли это видео в сотый раз, чтобы она снова пережила тот момент. И в сотый раз прекрасная, как цветок, Коралин расцветала, напоминая миру, насколько яркой и волшебной может быть жизнь.

«Может быть, я смогу быть ей мамой».

Олли вскрикнула, как будто звучание этого слова затрагивало тонкие струны в душе даже у такого маленького ребенка, как она. Отражение этого лица в ее больших глазах казалось чудесным световым калейдоскопом.

Затем, словно она долго кого-то искала и наконец нашла, Олли посмотрела на меня, и я почувствовала, что умираю.

– Нет, – прошептала я испуганным голосом и покачала головой; губы дрогнули, пальцы на мышке задрожали. – Я не… я не она…

Я удивлялась, как Олли не видит, не понимает, что у меня нет ничего общего с этой девушкой. Или волосы цвета воронова крыла, бледная кожа, маленькое лицо все-таки сложились в знакомый образ?

Вот почему она всегда так бурно радовалась моему приходу и ее личико светлело. Поэтому она просилась на руки и обнимала меня за ногу, словно хотела убедиться, что я реальная.

Она думала, что я – это она, Коралин.

Когда-то Олли убаюкал этот голос, мелодичный смех, а нежность Коралин, наверное, могла засахарить любое сердце. И девочка откликнулась улыбкой на улыбку, потянулась к лицу, которое так легко полюбить. А во мне Олли увидела иллюзорное воплощением всех ее надежд.

Потрясенная, в каком-то исступлении я болезненно захотела ощутить страдания брошенного ребенка и начала открывать одно видео за другим, движимая разрушительным инстинктом.

Коралин существовала только на экране компьютера, и все же ее присутствие было осязаемым, она будто действительно была здесь, комната наполнялась ее хрустальным смехом, взлетали голубки-запястья, и она отражалась в двух небесного цвета зрачках, которые больше никогда ни на кого так не посмотрят.

Фрагменты украденной реальности накладывались друг на друга, раз за разом отрывая от меня по кусочку, но в то же время наполняя меня непостижимым ярким светом. В этих фрагментах она неизменно присутствовала – милая, чудесная, с изумрудными глазами, рубиновым сердцем и маргариткой в волосах. Ее мягкий голос шелестел, как пшеничные колосья на ветру, душа была нежной и смелой, как у прекрасной сказочной героини.

Да, она похожа на принцессу из неизвестной книжки, которая жила одна в лесу, а потом своей любовью спасла юношу, хотя это он подарил ей поцелуй. Счастливый финал ее истории украшен завитками, венцом из лилий и яшмы, ее жизнь крепко переплетена с жизнью мужчины, который станет любить ее вечно. Впрочем, принцесса будет вечно любима всеми, даже цветами и животными, даже судьбой, которая, если надо, готова расколоть землю и разрушить мир, чтобы защитить их союз.

В горле стоял ком, глаза болели, но я продолжала листать папку и нашла видео, в названии которого вместо даты было два слова: «Посмотри меня».

Я открыла его без колебаний, как будто мое сердце, исколотое стрелами, ждало последнего, смертельного удара. На экране появилась Коралин, смотрящая прямо на меня. Волосы падали ей на плечи, кремовый свитер делал ее воздушной.

Между ключицами, в подтверждение отведенной ей с самого начала роли, сиял медальон Олли. Фигурка, выгравированная на медальоне, никогда не была луной. Это буква С [4] – первая в ее имени.

Какая же я дурочка! Все, все в этом доме говорило о ней: о ее глазах, губах, в воздухе витал аромат девушки-мечтательницы. Ее чувствительность, удивительное обаяние, взгляд кроткой лани не стерлись даже со временем. Она оставалась здесь, скрытая в складках жизни, которой я не знала, сияющая за бархатным занавесом сцены, на которой шел закрытый спектакль, а я проникла в зал без разрешения.

Это был ее спектакль. Только ее спектакль.

«Привет, – шепчет она, садясь за стол у окна гостиной, там, где вчера вечером я нарядила дурацкую рождественскую елку. – Прежде чем ты скажешь, что я невыносимая фанатка документального кино, – она смеется, слегка наклонив голову, – просто знай, что я делаю это специально для тебя. Ты все время говоришь, что я смотрю слишком много таких фильмов, они претенциозные и тебя раздражают голоса рассказчиков за кадром, и ты всегда выключаешь телевизор на самом интересном месте. Ты страшный зануда».

Она прищуривается, глядя на экран, и ее носик мило морщится.

«Вот почему я решила сделать свой фильм, чтобы ты не смог от него отмахнуться. Если главным героем будешь ты, то тебе наверняка захочется его посмотреть. Обещаю не утомлять и быть верной фактам. Я могла бы вести дневник, но это… – Она кивает на камеру. – Ты знаешь, что я об этом думаю. Нет ничего более правдивого… Бумага не обладает такой силой, как голос. В документальном кино прошлое будто бы проживается еще раз человеком, который о нем рассказывает. И я хочу, чтобы ты знал, что́ все это для меня значило, чем для меня была наша встреча. Может, когда я почувствую, что готова, я покажу тебе свой фильм».

Ее ясные глаза тихо светятся, отчего она кажется нежной и грустной.

«И к тому моменту, когда я вернусь, ты уже досмотришь его до конца. Не выключишь на самом интересном месте…»

Ее голос проник в мои уши и смял сердце, которое я больше не чувствовала.

Она начала рассказывать о любви, которую я никогда не испытаю, в глубине души я почувствовала смутную тоску, потому что всегда знала, что это чувство не для меня, но не могла признаться самой себе.

Можно провести жизнь в ожидании самого важного момента, в поисках своего крошечного счастья, в мечтах о встрече с человеком, который спасет тебя от боли, но правда в том, что некоторые чувства тебе просто не суждено испытать.

Правда, о которой никто никогда не скажет, заключается в том, что у тебя не будет главной роли, если ты родился для эпизодической.

В историях есть главные герои, но не всем везет их сыграть.

В моей истории главная героиня – темноволосая девушка, хрупкая и мечтательная, как и я. Но эта роль была написана не для меня.

Они встретились во время дождя. Недалеко от его дома, в переулке, изгаженном мусором и лужами мочи, оставленными людьми, которые могли только мечтать жить в таком районе. Кто-то дрожал от холода у пожарной лестницы, сидя в углу, спрятанном от улицы. Он случайно заметил скорченную фигуру, когда отвернулся от ветра, закуривая сигарету.

Сначала он подумал, что какой-то бездомный просит милостыню между 9-й и 10-й Локаст-стрит, возле станции метро.

Только подойдя ближе, он понял, что это не нищий. Закутанная в теплую одежду и накинувшая на плечи куртку, у лестницы сидела девушка. Капюшон едва прикрывал ее черные, слегка влажные от дождя волосы, ноги, обтянутые джинсами, она подтянула к груди, закрывая живот.

Когда прямо перед ней он затушил подошвой ботинка брошенный окурок, она вздрогнула. Отрывисто дыша, словно холод колол ее горло множеством маленьких иголок, она подняла лицо, показав красные щеки, умытые дождем зеленые глаза, обветренные губы и бледную кожу, напоминающую потрескавшийся фарфор.

Она выглядела потерянной. Он имел вид изнуренного человека, который не знал отдыха много часов. Когда его могучая фигура заслонила ей свет фонаря, она отшатнулась, но продолжала прижимать руки к груди, словно защищая себя.

– Тебе больно? – спросил он ровным тоном, не выражающим ни сочувствия, ни интереса.

Она вздрогнула, услышав этот грудной голос, и продолжала смотреть на него. Он наклонил голову, и конус света прошел по его скуле, осветив уголок суровых губ и арктическую радужку. Глаза невероятного голубого цвета поразили ее, смотревшую на него, затаив дыхание, словно она увидела мираж. Этот сюрреалистический цвет глаз, острый взгляд, кошачий разлет бровей – их ни с какими другими не перепутаешь. Она нашла его.

– Это ты… – прошептала она, словно и не надеялась на встречу.

Ей хотелось протянуть руку и дотронуться до «миража», чтобы проверить, не сходит ли она с ума, но парень точно отшатнется.

– Пожалуйста, – умоляющим голосом тихо сказала девушка, – помоги мне.

Дыхание срывалось с ее губ, а спина словно примерзла к металлу лестницы. Она не пошевелилась, когда он наклонился, чтобы проверить, нет ли на ней порезов или синяков. Он протянул руку и откинул полу куртки.

Увиденное повергло его в шок: ни ран, ни порезов – только маленький сверток, из которого выглядывали две розовые щеки и маленький ротик.

Спящая маленькая девочка!

Она верила в судьбу. Он, в зависимости от обстоятельств, в удачу.

Пока она стояла, дрожа, посреди его квартиры, он снял куртку с недовольным видом человека, который спрашивал себя, какого черта он все это делает.

Следовало оставить ее у лестницы или вызвать такси, чтобы она доехала до ближайшего отеля, но он сомневался, что у нее есть деньги, учитывая, где он ее нашел.

– Возьми телефон. – Он указал на беспроводную трубку, лежавшую на столике рядом с дверью. – Позвони кому-нибудь, чтобы за тобой приехали.

– Я не могу. – Ее голос дрожал, она боялась, что ее снова выгонят на улицу. – Я… не могу вернуться домой.

Он поднял бровь и принялся ее изучать. Должно быть, он думал, что она использует его, что ее простодушное лицо, хорошая одежда и маленькое существо у нее на руках всего лишь уловка, призванная разжалобить кого-нибудь, у кого есть сердце.

– Мне нужна твоя помощь.

– Моя помощь? Думаю, ты неправильно меня поняла. – Он резанул ее острым взглядом, и она вздрогнула. – Если тебе что-то нужно, позвони по номеру «911» или обратись в кризисный центр. Один есть в Куинсе, меньше чем в четырех кварталах отсюда.

– Мне… некуда идти.

– Это не моя проблема.

Он повернулся к ней спиной и достал мобильный, ругая себя, просматривал контакты в поисках кого-нибудь, кто мог избавить его от этой шалавы. Он уже пожалел, что впустил в дом незнакомую девицу с ребенком на руках, от которой, судя по всему, не приходилось ждать ничего, кроме неприятностей. Надо поскорее выпроводить ее, пусть напрягает кого-нибудь другого.

– Пожалуйста… Андрас.

Он замер. Он не говорил ей своего имени.

Когда он обернулся, на него в упор смотрели зеленые глаза, и он понял, что встреча с этой девушкой у его дома вовсе не случайность.

Отчаяние плескалось в глазах гостьи. Она держалась на расстоянии, словно не зная, бояться ей или довериться безрассудному порыву, который привел ее к нему.

Как сказать ему, что она ждала его у дома несколько часов, успокаивая плачущую малышку, ища способ встретиться с ним, убедиться, что он действительно здесь живет.

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Моя мать – Беренис Таунилл.

Фраза была равносильна удару ножом в сердце. Холод все еще пробирал ее до костей, кожа на лице болела. Этот парень был чем-то похож и в то же время так сильно отличался от мужчины, от которого она сбежала, что внутри возникла сумятица противоречивых эмоций.

– Ты дочь той женщины?

Она кивнула.

Он видел Беренис только на фотографиях, первый раз – года два назад на сайте газеты «Филадельфия уикли». Ее сопровождал мужчина, который небрежно демонстрировал обручальное кольцо на безымянном пальце. Он не мог не рассмотреть женщину, сжимавшую его руку. Она обладала утонченной, неоспоримой красотой, но была бледна и хрупка, как нежный цветок; в широкополой шляпе и кружевных перчатках она пряталась от солнечного света. С тонкими пальцами и меланхоличными зелеными глазами она показалась ему белой вороной на лужайке гольф-клуба в Уоллингфорде.

– Это он тебя послал? – Холодная подозрительность зазвучала в царапающем голосе.

Ее губы задрожали. Она попыталась сдержаться, когда увидела вспышку раздражения на его лице из-за того, что она вот-вот собиралась разрыдаться посреди его гостиной.

– Он не знает, что я здесь, – прошептала она, – ему это даже в голову не придет.

Она склонилась над маленькой девочкой, спящей у нее на руках, которая не осознавала, что происходит, окутанная теплом и чувством безопасности.

– Я… хотела спрятаться так, чтобы он меня не нашел.

– И поэтому притащилась ко мне? Безупречная логика. – Пропитанные едким сарказмом слова скрипели на зубах. Его лицо окаменело, челюсти непроизвольно сжались. – Ты, наверное, не только глупая, но и еще чокнутая, раз ищешь убежища у его сына.

От такого человека, как его отец, не убежишь. Едва родившись, Андрас понял, что некоторые вещи оставляют на тебе гораздо более глубокий след, чем пощечина или ласка.

– Андрас…

– Сделай себе одолжение: вызови такси, возьми деньжат из своего трастового фонда и поезжай в редакцию «Филадельфия инкуайрер». Ты обязательно найдешь там кого-нибудь, кто тебя выслушает.

Она не сдвинулась с места. Молчала. Напряженная, она чуть расставила ноги, упираясь в пол, словно хотела зацепиться за него, в глазах светилась мольба.

– Ты человек, которого он вычеркнул из своей жизни.

Она говорила таким тихим голосом, что у него по затылку пробежали мурашки.

– Он упорно делает вид, что тебя не существует, он вырезает тебя из каждой новости, из каждого заявления или интервью, даже из таблоидных вставок… Он как будто хочет держать тебя как можно дальше от себя. Как будто… он тебя боится.

Уголки его губ приподнялись в усмешке.

– Он от меня отрекся.

Она дрожала под прицелом его ясных радужек.

– Только девушка с такими наивными глазами, как у тебя, может путать эти два понятия.

– Но это одно и то же. – Она шагнула вперед, взгляд горел решимостью. – Пожалуйста, выслушай меня… Я даже не узнала бы о тебе, если бы не случайно услышанный телефонный разговор. «Я не хочу, чтобы в ней был упомянут мой сын», – он обсуждал статью перед публикацией. И вот тогда я поняла, что, возможно, ты мог бы…

– Мог бы что?

Он давил на нее едким, глухим голосом, медленно приближаясь. Этот разговор, от которого разрывались вены, ему страшно надоел. Когда дело касалось отца, у него в мозгу образовывался тромб.

– О чем ты вообще думаешь, девочка с милым личиком? Ты заявляешься сюда с младенцем на руках, как из какой-то чертовой сказки. Чего именно ты от меня хочешь? Что ты от меня скрываешь? – Он возвышался над ней и наблюдал, как она дрожит, не в силах скрыть свой страх. – А ты не думала, что я могу быть таким, как он? Ты понятия не имеешь, к кому пришла, ты меня не знаешь!

Она посмотрела на него смиренно и, возможно, немного печально. Она знала, что была глупой, безрассудной и подчинялась инстинктам, как животное. Такие импульсивные поступки, как сегодняшний, конечно же, совершаются из страха. Он тоже ничего о ней не знал, но она промолчала, только сглотнула и опустила взгляд, позволяя его эмоциям выплеснуться наружу.

Когда она его увидела, когда встретилась с этими знакомыми глазами, она испугалась, что столкнулась с тем же человеком, от которого пыталась убежать, только молодым. Но если он презирал своего сына до такой степени, что хотел стереть его из памяти, если отвергал его, как некое чужеродное существо, это должно что-то значить.

– Если бы ты был как он, разве ты взял бы фамилию матери?

Андрас посмотрел на нее сверху вниз, в его ледяных радужках мерцало мрачное спокойствие, и лицо едва дрогнуло, когда он сердитым голосом прошептал:

– Хватит!

Он приблизился к ней и поволок. С силой схватил ее за локоть и толкнул к двери.

– Уходи!

– Подожди! Прошу тебя!

– Я не хочу иметь ничего общего с его дерьмовым миром. Ясно?

Он грубо отпустил ее руку, его резкий голос ее пугал.

– У него нет сына, а у меня нет отца. Мы не существуем друг для друга.

Зеленые глаза, наполненные молчаливым пониманием, смотрели на него. Немного опечаленные, немного испуганные, они вмещали в себя все чувства. Девушка сдерживалась, стараясь не расплакаться, чтобы не разозлить его еще больше.

– Вот почему я здесь, – попыталась она объяснить примирительным тоном, не имея других средств убеждения. – Он будет искать меня у друзей и знакомых, а здесь – никогда. Даже не подумает, потому что, с его точки зрения, это последнее место на Земле, где я могла бы укрыться.

Он предал забвению сына, который очень сильно на него похож. Отвергал его, избегал, не подпускал к себе на пушечный выстрел, так что она даже начала завидовать Андрасу: хотелось бы оказаться на его месте.

Почему он вычеркнул сына из своей жизни? Она не знала.

Но если этот парень умел быть невидимым, умудрился превратиться в ничто в глазах человека, который всегда видит все, ей нужно было его найти.

– Что он с тобой сделал?

Коралин сглотнула дрожь и отвернулась. Она надеялась, что Андрас про себя решит, будто ею движет не ненависть к его отцу, а обычная трусость, которая говорит сама за себя. Если молить его о помощи ей было нетрудно, то признаться в истинных причинах побега она просто не могла.

– Почему ты не обратилась в полицию? – спросил он и тут же об этом пожалел: одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, о чем она думала.

Тот человек был неприкосновенным. Имел столько связей и привилегий, что он спокойно обходился без телохранителей, а тот факт, что в кресле заместителя начальника полиции сидел Брендан Крейг, один из его давних друзей и однокурсник по Университету Темпл, говорил о том, что надеяться на удачу не приходилось. Будучи полицейским агентом, Брендан едва не лишился своей формы из-за обвинения в коррупции, но расследование загадочным образом прекратилось. Он не только вышел сухим из воды, но и занял солидную должность. По совпадению всего за несколько месяцев до этого отец вышел из городского совета, чтобы заняться политической карьерой.

Этот государственный муж был тем, кто заправлял незаконной торговлей влиянием, от которой, как он утверждал, он хотел очистить город.

– Твой отец еще не знает, что я сбежала. Я бросила там маму одну… – Голос звучал хрипло, в глазах стояли слезы. – Он уехал проводить выборную кампанию, я даже не знаю, когда он вернется.

После ее слов наступила долгая тишина, во время которой они стояли и смотрели друг на друга.

– Почему я должен тебе помогать? – спросил он наконец.

Она продолжала смотреть ему в глаза, выискивая в них проблеск надежды.

– Ради нее, потому что эта маленькая девочка – дочь моей матери и твоего отца. Эта малышка… твоя сестра, Андрас, и моя тоже.

Газеты с радостью опубликовали бы в колонках светской хроники новость о беременности Беренис Таунилл, если бы не то обстоятельство, что она жила за пределами Филадельфии, недалеко от парка Роуз-Три, и выходила из своего огромного особняка так редко, что единственным признаком ее тихого присутствия стала припаркованная машина с тонированными стеклами. Она была очень скрытной женщиной и состоятельной; ее прежний муж, известный инженер-строитель, погиб в железнодорожной катастрофе. Никто не мог подумать, что в возрасте сорока четырех лет Беренис Таунилл родит девочку, хотя ее редкие появления на публике порождали немало сплетен. Именно поэтому Коралин сделала все, чтобы защитить свою чувствительную мать от атак желтой прессы, стремившейся выставить напоказ любые подробности ее личной жизни, словно трофеи.

Андрас разрешил ей остаться.

Хотя его голубые глаза смотрели на Коралин с ледяным недоверием, а договоренность была лишь временной, он ее не прогонял.

Она боялась того дня, когда в газетах появится новость об ее исчезновении и тот человек объявит, что она забрала с собой его младшую дочь, рожденную в браке с Беренис.

Выходить на улицу, конечно, небезопасно. Она не знала, как далеко муж матери зайдет в своих поисках, какие силы для этого задействует. Она оставалась в квартире, встречая Андраса, когда он поздно ночью возвращался домой.

Она смотрела из окна на парк, заботилась об Олли и пыталась быть хоть чем-то полезной Андрасу, готовясь к моменту, когда они найдут решение.

Она попросила купить ей блокнот и убористым почерком начала писать письма, узнав, что некоторые почтовые службы забирают корреспонденцию прямо от двери, в случае если человек по каким-то причинам – инвалидность, болезнь – не может выходить из квартиры.

Она могла бы попросить Андраса отправлять письма, но не хотела злоупотреблять его и без того хмурым гостеприимством.

– Кому ты пишешь?

– Габриелу. – На ее губах заиграла легкая улыбка, которую она скрыла, прикусив ноготь большого пальца. – Мы дружим с начальной школы. Он изучает геологию и несколько месяцев назад уехал учиться по обмену за границу. Обещал, что вернется до лета. – Она оторвала ручку от бумаги, и ее взгляд смягчился, в нем промелькнула нежность. – Знаешь, в детстве я была очень застенчивой. Стеснялась, что расту в богатой семье, я даже чувствовала себя виноватой. Габриел был первым, с кем я подружилась.

– И как давно ты в него влюблена?

Коралин закатила глаза. Пальцы дрогнули, и на бумаге появилась кривая черточка.

– Я в него не влюблена, – пробормотала она, разглаживая лист. – Просто я к нему очень привязана. Мы знаем друг друга с детства, вместе ходили на школьные танцы как друзья.

– Ну да, конечно.

Коралин нахмурилась, слегка скривив губы. Затем отложила ручку и поставила локти на стол.

– А ты?

– Что я?

– Ты влюблен?

Ему, обычно острому как бритва, наверняка пришлось сдержать себя, чтобы не расхохотаться ей в лицо. Действительно, что за глупый вопрос? Как она могла заподозрить его в таком нежном чувстве, как любовь, которая ничего не требует взамен и оставляет плавные изгибы даже там, где есть только острые углы? Андрас смотрел на нее ироничным взглядом и сейчас казался ей гораздо более привлекательным, чем его красивый и опасный отец.

– Это и с тобой случится.

– Я никогда никого не любил, – сказал он с язвительной насмешкой, которая только огорчила Коралин. Он этим даже гордился? Чувствовал себя в безопасности?

– Но ты же пытался любить своего отца.

Ухмылка сошла с лица Андраса. Он повернулся и посмотрел на нее с такой злостью, что ей стоило больших усилий не отвести глаза.

– Ничего, кроме презрения, я к нему никогда не испытывал, – процедил он сквозь зубы.

– Ошибаешься, – сказала она ему голосом, который он никогда не забудет, – кроме этого было еще много всего. Мы особенно сильно презираем то, что нам не позволено любить.

Он узнал, что ее мать, Беренис, больна.

Коралин рассказала ему об этом однажды вечером на кухне, когда за окном шел дождь.

Беренис была болезненной, хрупкой и в общем-то несчастной женщиной с расстроенной душой. Большую часть времени она проводила в огромной, окутанной полумраком комнате наедине с тревожными мыслями. В хорошие дни она снимала неизменный шелковый халат, надевала легкое платье и шляпу с цветком и покидала парчовую спальню, выходя в сад, где любила возиться с многочисленными кустами камелий. Ей помогали слуги и садовники. Глядя на нее в такие моменты, Коралин вспоминала счастливое прошлое.

Несмотря на то что Беренис замкнулась в себе, несмотря на то что их отношения уже не были такими, как раньше, Коралин мучила мысль, что она оставила мать одну. Андрас часто видел, как она смотрела на небо за окном, завороженная его пустотой, как вглядывалась в крошечные точки деревьев и домов на горизонте, будто бы мысленно возвращалась в особняк.

– Скоро День благодарения, – сказала она однажды вечером, смахивая ресничку со щеки девочки. Только что накормленная, та лежала у нее руках и, казалось, снова собиралась заснуть.

Коралин была неопытной в обращении с детьми, тем более с такими маленькими, поэтому часто паниковала и даже плакала, но она была милой.

– Вы праздновали его в семье?

– Я ушел из дома еще подростком.

– Если честно, я никогда не понимала эти «семейные торжества». Их устраивают ради показухи, чтобы продемонстрировать друг другу взаимную любовь… Это так глупо. Праздники всегда вызывали во мне грусть. Не нужно придумывать какой-то особенный день, чтобы быть вместе.

В отношении к праздникам они совпадали.

Она стояла перед ним в необъятном свитере, и он смотрел на ее тонкое лицо с нежными, как у лани, глазами. Такого зеленого цвета могла быть надежда. Наверное, у жизни были другие оттенки, и он увидел бы их, если бы не смотрел на мир через черно-серый фильтр, как привык.

Она была красивая. Тонкая шея, длинные пальцы… Возможно, если бы он рос рядом с влиятельным отцом, окончил престижный колледж, вращался в определенных кругах – в общем, если бы все шло по накатанной колее, в конце концов он женился бы на ком-то вроде нее – на девушке из хорошей семьи, похожей на голубку и пахнущей как весенний сад.

– Хочешь подержать ее?

Ошеломленный, он мотнул головой, как будто Коралин дала ему пощечину. На лице появилось неуверенное, недоверчивое, а потому немного агрессивное выражение. Но она смягчила голос и переложила девочку поудобнее, чтобы передать в его руки.

– Возьми.

Он не понимал, как позволил проделать с собой такое, когда оказался сидящим на диване. Коралин осторожно протянула ему малышку, и он невольно напрягся, почувствовав теплую тяжесть ее тельца.

Девочка-крошка. Ей всего десять месяцев. От нее пахло тальком и еще чем-то нежным. Он смотрел, как она спит в его объятиях, и чувствовал волнение, какого прежде никогда не испытывал.

У него не было ни братьев, ни сестер, и он едва ли знал, что значит иметь отца. Сможет ли он о ней позаботиться?

Когда Андрас поднял глаза, Коралин сделала то же самое.

Она улыбнулась ему.

И в этих ярких, чарующих зеленых глазах он увидел то, чего всегда был лишен.

Коралин никогда не готовила, не заправляла постель и не держала в руках пылесос, но любила смотреть телевизор, особенно короткометражные фильмы и передачи о животных. Он купил ей маленькую видеокамеру, и теперь она часто снимала маленькие истории из жизни Олли, заливаясь веселым смехом и жутко его раздражая.

Периодически он выхватывал у нее камеру и направлял на нее – возможно, чтобы смутить. Она застенчиво прикусывала губу и, сначала посмотрев ему в глаза, сосредоточенно смотрела в объектив с обезоруживающей искренностью, как будто в тот момент происходило что-то важное для нее.

– А что, если я как-нибудь сниму о нас видео?

– Ага, репортаж про двух идиотов.

– Перестань, – рассмеялась она, толкнув его в плечо.

Ее рука задержалась, а потом соскользнула по его предплечью, словно погладив. И он не отстранился.

– Ты не выходишь из дома, меня вечно нет. Что это будет за видео?

Она смотрела на его профиль в свете окна, на его волосы, так похожие на шевелюру Олли, на его глаза, меняющие цвет в лучах заката. Ее сердце вспыхивало всякий раз, когда он смотрел на нее этими удивительными глазами. Даже странно, что когда-то они ее пугали.

– Я имею в виду документальный фильм, – тихо сказала Коралин, – который стоил бы того, чтобы его посмотреть. С начала и до конца.

– Если я тебя кое о чем спрошу, ответишь?

Ее голос заставил его обернуться. Она стояла возле кухонной двери, одетая в джинсы и свободную футболку, сползшую с одного плеча. Рука лежала на дверном косяке, и тонкая ткань говорила о том, что под футболкой больше ничего не было.

– Почему ты грызешь зубочистки?

Он смотрел на ее грудь, на ее волосы, аккуратно заправленные за уши, на ее тонкие руки, и она почувствовала, что краснеет. Образ полуобнаженного Андраса – мокрый от пота торс после тренировки, разгоряченные мышцы под гладкой кожей – преследовал ее уже несколько дней, словно навязчивая идея.

– Страдаю бруксизмом.

– Чем?

– Так по-научному называется зубовный скрежет. – Снимая куртку, он показал пальцем на свой рот. – Челюсти сжимаются, и зубы трутся друг об друга. Зубочистка – это… просто глупый способ ослабить давление.

Она с интересом смотрела на него, наклонив голову. Ее темные волосы падали на плечи.

– Ты пробовал обращаться к врачу? К стоматологу, например.

– Да, когда был маленьким, – сказал Андрас, кидая куртку на спинку кресла.

Коралин подошла ближе. Он наблюдал за ней, пока она к нему шла. Ему вдруг захотелось смотреть ей в глаза бесконечно долго, видеть ее рядом и чувствовать, что она здесь, в его квартире.

– Это довольно распространенная болезнь, и обычно она проявляется по ночам, поэтому в рот приходится вставлять специальную капу, почти как у боксера. А днем, если зубы скрипят от стресса и нервозности, единственный выход – расслабиться.

Его глаза загорелись огнем, но более веселым, теплым, не злым, как обычно.

Коралин улыбнулась, как ребенок. Она восхитительна!

Девушка с умилительной детской улыбкой, хотя она уже давно не ребенок.

– Поэтому, чтобы не раскрошить зубы, я крошу зубочистки. Пробовал лакричные палочки, но меня от них тошнит.

Ее смех ласкал воздух.

Он стоял и смотрел, как она смеется, пока звук серебряных колокольчиков не сменился проницательным взглядом из-под полузакрытых век, таким притягательным, что кровь побежала быстрее по его жилам. Возникло безумное желание повалить ее на диван, сорвать с нее футболку и взять ее. Может, он так и сделал бы, если бы она снова не заговорила.

– Я подумала… – От ее мягкого тембра его дыхание стало глубоким и неровным. – Когда все закончится, ты мог бы оставить мне ключ. – Она опустила взгляд на его грудь, словно не могла смотреть в глаза. – Спрячем дубликат где-нибудь снаружи. И тогда я… всегда смогу вернуться.

– А как ты войдешь в дверь внизу?

– Ну… сострою кому-нибудь глазки. – Веселая улыбка Коралин стала робкой, она захлопала ресницами, как маленькая девочка. – Я умею пробираться незаметно.

– Да, как в тот раз, когда я увидел тебя в подворотне.

– Тогда я не была уверена, что ты здесь живешь! – Она посмотрела на него с удивлением и возмущением, сделав вид, что обиделась, затем тряхнула волосами и положила руки на спинку кресла.

Рядом с его рукой.

– Подумай об этом, – прошептала она тоном, который, возможно, был шутливым, а возможно, и нет. – Ты можешь оставить его за настенной лампой или в щели за плинтусом. А что, вполне надежный тайник.

Она подняла на него глаза и стала вдруг серьезней, осознав, что друг от друга их отделяет расстояние в один вздох.

– Ты хочешь, чтобы меня обчистили?

– О ключе будут знать только те, кому ты сам скажешь. – Ей хотелось бы сказать ему так много, но она сдержалась, и лишь ее взгляд тянулся к нему ниточкой меланхолии, которая казалась надеждой. – Представь, ты вернешься, откроешь дверь – и увидишь, что ты не один. Здесь буду я. И ты поймешь, что… я тебя ждала.

Есть чувства, которые горят медленно, есть те, которые, сколько их ни подавляй, вспыхивают, а затем взрываются, потому что подобны бензину, который бежит по жилам вместо крови.

Андрас с Коралин поняли это лишь позже, пытаясь отринуть близость, которая продолжала связывать их все сильнее, как красная нить, которую невозможно перерезать.

Когда однажды днем они, запыхавшиеся, оказались в прихожей – она пыталась отдышаться, он схватил ее за руку, страх и взаимное притяжение окончательно укрепили эту связь.

– У тебя с головой все в порядке?

– Я вышла всего на минутку! Я не могла больше этого выносить, мне нужно было подышать воздухом.

– И заодно спасти чужую собаку! Ты просто молодец!

– Она чуть не попала под машину!

В порыве спора Коралин шагнула к нему и оказалась совсем близко. Он чувствовал, как его сердце колотилось от злости и тревоги. Мысль о том, что с ней может что-нибудь случиться, мучила его и днем и ночью. Он представлял ее именно с такими испуганными глазами, как сейчас, и беспомощными руками.

– Пожилой мужчина выпустил из рук поводок… Что мне было делать?

– А если бы тебя кто-нибудь увидел? А как же безопасность? Или ты забыла, зачем ко мне пришла?

Какие лжецы. Никто из них больше не думал о решении проблемы. Уже несколько недель, как они не обсуждали возможных вариантов действий и не пытались ничего предпринять, лишь вскользь говоря о будущем, когда якобы «все закончится». В самом начале, когда Коралин свалилась как снег на голову и наполнила квартиру своим молчаливым присутствием, он написал Зоре, но больше никаких планов не было. Газеты молчали, а они застряли на своем островке безопасности, отделенном от остального мира.

– Если бы меня увезли… тебя это огорчило бы?

Он не заметил, как поднес костяшки пальцев к ее щеке, не заметил, как ее дыхание коснулось его губ, не почувствовал приторно-сладкого, а потому раздражающего запаха персика на ее коже, потому что теперь он слился с его собственным.

Поцелуй был неизбежен.

Его не волновало, что их родители женаты друг на друге: нравственность заботила его так же, как и отец. Он прижался губами к ее губам, а она в ответ обвила руками его шею, прильнув к нему так, словно ничего другого и не ждала. Они крепко обнялись, и она казалась ему еще более искренней и нежной, чем когда-либо. Андрас снял с нее одежду и, целуя, прижал ко всем стенам в доме, прежде чем они оказались в постели, задыхающиеся от отчаяния и нехватки времени.

Они погрузились друг в друга, словно утопающие, не заметив, как ночь превратилась в рассвет, а потом – в день.

Лишь спустя время она смогла ему все рассказать.

Отец Андраса трогал ее. Он делал это много раз, когда возвращался с политических собраний, а Беренис была у себя в комнате. Он заставлял ее исполнять его желания: раздеваться перед ним; делать вид, что она не чувствует, как его рука под столом скользит вверх по ее бедру и забирается под трусики, пока они обедали втроем или в компании каких-нибудь знатных знакомых. С помощью угроз он заставил ее держать рот закрытым, по крайней мере до тех пор, пока не родится ребенок. Беременность жены его совершенно не волновала.

Потом настали дни, когда впервые его глаза не смотрели на нее – они смотрели на Олли. И Коралин задрожала, когда увидела его лукавый, горящий взгляд, остановившийся на невинном нежном личике, которое в будущем обещало стать обворожительным.

Это существо принадлежало ему, но не как любимая дочь, а как вещь, которой он владел.

Коралин снова чувствовала на себе его руки, пальцы скользили под ее одежду, и она представляла себя маленькой, невинной и ничего не подозревающей, неподвижной и молчаливой на его огромных коленях.

Когда он в очередной раз отправился в длительную поездку, она решилась увезти девочку.

Поступок, не имеющий логического объяснения и четкого смысла, но продиктованный ее глубинной сущностью, для которой инстинкт являлся единственным критерием разумности действий.

Опасаясь, что мамин муж заявит на нее в полицию и распространит новость о похищении ребенка, она вступила на путь, который привел ее к тому человеку, которого он, казалось, хотел стереть с лица Земли.

К тому, кто сейчас погружался в ее дрожащую плоть, с чьим дыханием переплелось ее дыхание, чье сердце билось между ее губ, взволнованное встречей двух душ, которые никогда не прекращали искать друг друга…

– Какого хрена ты творишь?!

Я вздрогнула.

Реальность обрушилась на меня с такой жестокостью, что в первое мгновение я даже не помнила, где нахожусь. Я обернулась с застывшим сердцем, тени рассказанной истории все еще толпились передо мной, заслоняя взгляд.

На меня смотрели два пламенеющих зрачка – два безжалостных, грозных, адских лезвия, от которых по коже побежали мурашки. Дрожа всем телом, я поднялась со стула; сердце колотилось, к смятению примешались паника и боль, стыд и сожаление.

Я уставилась в эти ужасающие жаровни, которыми стали его глаза, в сумеречные, как шторм, радужки, в его лицо, искаженное такой слепой яростью, что мне захотелось исчезнуть.

– Андрас…

Ненависть, с которой он смотрел на меня, пронзала мое тело. Я чувствовала, как внутри меня что-то медленно умирает.

Он подскочил и резко захлопнул крышку ноутбука, и от этого хлопка во мне все похолодело. Голос Коралин оборвался.

От презрительного взгляда Андраса у меня перехватило дыхание.

Мне хотелось все отменить, вернуться назад и никогда не знать того чувства, которое пропитало мое сердце, словно яд. Я хотела вернуть тот маленький огонек, тот лучик надежды, к которому я прикоснулась лишь на мгновение, рядом с ним, в жизни, которая всегда была разорвана на части.

– Андрас…

– Уходи. Убирайся!

Он схватил меня за руку и потащил прочь, прочь от той неприкосновенной женщины, которая стояла на возвышении посреди своего храма из дерева и света. Незабвенная, кроткая, изящная, с нежной улыбкой, которая смогла тронуть даже такого парня, как Андрас.

Для него существовала только она. Всегда только она.

Зрение затуманилось, грудь разрывала тупая незнакомая боль – она могла меня уничтожить. Мне хотелось плакать, отречься от себя из-за того, что я чувствовала, потому что за все время он ни разу не посмотрел на меня так, как я смотрела на него.

– Извини, я… она…

– Не говори о ней!

Андрас отпустил меня, когда я уже стояла на пороге. Гнева такой сокрушительной силы я на себе еще не испытывала. Это страдание делало его неистовым. Я смотрела на Андраса, сломленная, полная всего того, чего он никогда мне не даст, и я знала, что он собирался сказать в тот момент, когда наклонился ко мне с намерением уничтожить все, что с таким трудом выросло в моем сердце.

– Ты когда-нибудь испытывала любовь? Настоящую, которая разрывает тебе кости? Я – да, – прошептал он жутким голосом. – Она сделала во мне проломы и разъела меня кусочек за кусочком. И в конце концов от меня ничего не осталось. А теперь скажи мне, Мирея, кто из нас двоих не способен любить?