Вот как действует любовь: ты отдаешь ей свое сердце, а она лишает тебя разума.

Вечером я пошла на работу с ощущением холода и онемения в костях.

Волшебная атмосфера последнего воскресенья перед Рождеством наполнила праздничным настроением каждый уголок города. В воздухе витал запах жареных каштанов и горячего шоколада, он проникал в сердце, наполняя его радостью. Огоньки гирлянд тянулись по улицам-артериям вплоть до парка Любви с его рождественской ярмаркой. А там – сахарная сказка: вкусные сладости, разноцветные вещицы, приятные запахи и смех. В пульсирующем центре города огромная елка перед мэрией тоже создавала сказочное впечатление, по вечерам сверкая, как ослепительная звезда, при взгляде на нее перехватывало дыхание.

Приближался самый ожидаемый день года, но я была перегоревшей лампочкой. К тому же я стала болезненно реагировать на окружающий мир, как если бы обгорела на солнце и вздрагивала от малейшего дуновения ветра.

Взглянув на меня, Джеймс сообщил, что у меня нездоровый вид. После работы он посоветовал мне поехать домой на такси, так как, если бы он повез меня на скутере по морозным ночным улицам, ситуация, скорее всего, ухудшилась бы.

Я последовала его совету только потому, что по ночам в декабре особенно морозно, и сегодня мне было бы трудно бороться с холодом, да и бежать на последний поезд метро нет сил. Вдобавок ко всему телефон почти разрядился, и идея отправиться домой по темным переулкам в такое позднее время совсем не прельщала, несмотря на мое бесстрашие.

Я не боялась пустынных ночных улиц, потому что имела высокомерную склонность верить, что со мной ничего не случится, и опасную уверенность в том, что я смогу выжить в любой ситуации. Однако на этот раз я прислушалась к голосу разума или, скорее, к Джеймсу.

Я позволила ему вызвать мне такси. Сидя в машине, я следила за маршрутом по навигатору в телефоне, чтобы убедиться, что водитель не пытается меня обмануть, удлинив маршрут. Его, наверное, возмутило такое недоверие со стороны клиента, потому что, когда пришло время платить, он молча взял деньги и даже не попрощался.

Я вошла в квартиру с болью в горле и заложенным носом. Лоб был горячий, чувства – притупленные. Озноб пробирал до костей, хотя я и нашла в себе силы переодеться в теплые штаны и свитер.

Забравшись под одеяло, я положила голову на подушку, глубоко вздохнула и увидела, как белое колесико моего мобильника на секунду озарило темноту, оповещая о том, что батарея окончательно разрядилась.

А потом отключилась и я.

На следующий день проснулась с температурой.

Я поняла это, еще даже не открыв глаза: слабость, ломота, жжение под веками и дрожь не оставляли места для сомнений.

Я ненавидела это состояние. Мне всегда было трудно его терпеть, с детства. Несмотря на то что термометр показывал не очень большую цифру и любой другой мог бы с ней легко справиться, я чувствовала себя ужасно: кости ныли, кожа горела лихорадочным жаром, и с каждой минутой моя энергия истощалась из-за бесполезных действий, предпринятых нагревающимся организмом для борьбы с инфекцией. Ломота и нудная боль в голове не давали возможности хорошо выспаться и отдохнуть.

Если в повседневной жизни я проявляла отвагу и решимость, способные сдвинуть горы, то, заболев, не могла даже встать с постели.

С тяжелой головой, слабая и оцепеневшая, я свернулась в позе эмбриона и сумела сформулировать только одну безрадостную мысль: в доме нет жаропонижающего. Я могла бы одеться, выйти на пробирающий до костей холод и, пройдя два квартала, доплестись до аптеки, но у меня не было сил даже высунуть руку из-под одеяла.

К счастью, сегодня был понедельник – выходной. По крайней мере, у меня есть день, чтобы попытаться встать на ноги и не просить у Зоры отгул.

Сонливость придавила меня к кровати, как каменная плита, поэтому я не стала обедать и продолжала лежать в постели, пока не раздался звонок в дверь.

С растрепанной косичкой, в старом спортивном костюме я поплелась в прихожую открывать.

На пороге стояла Кармен. Она собиралась забрать Олли из яслей, где иногда оставляла ее до полудня, а потом погулять с ней в парке. Кармен приготовила свои фирменные тортильи и принесла мне несколько лепешек, завернутых в фольгу. Протягивая угощение, она обратила внимание на мой измученный вид: темные круги под глазами, нездоровая бледность. Я сказала, что температурю и жду, пока полегчает, чтобы сходить в аптеку за каким-нибудь лекарством.

Вскоре Кармен вернулась с таблеткой ибупрофена. Когда она с понимающей улыбкой вручила ее мне и посоветовала обращаться к ней по любому поводу, мои холодные пальцы дрогнули от чувства благодарности. Такое со мной случилось впервые за много лет.

Я поблагодарила Кармен и, как только дверь закрылась, выпила таблетку.

Решив не ложиться снова в постель, я затащила себя под горячий душ, чтобы взбодриться. Затем, укутавшись во флисовое одеяло, устроилась на одном из кухонных табуретов. Я сидела там до тех пор, пока тишина, недомогание и вялость не начали проникать в мои мысли и не пихнули меня сначала на диван, затем на ковер и, наконец, к входной двери.

«Ты чувствуешь себя одинокой» – эта фраза обнажила хрупкость, которую я слишком долго носила в себе. Слова расползлись по моему сердцу паутиной трещин, задели меня за живое, показали то, что я скрывала под несокрушимой броней своей души.

Одиночество сопровождало меня, наверное, всегда. Когда я отдалялась от других детей, когда замыкалась в коконе, чтобы не слышать их голосов, злых комментариев, не видеть их косых взглядов; когда я рассыпалась на части перед сном и собиралась с силами утром, слезами и зубами защищая то, что у меня было, борясь, чтобы у меня не отняли маму. Когда я думала, что могу быть как все, жить жизнью, похожей на красивый фильм, наполненной любовью, которая не требует от меня ничего сверх меры; когда я поняла, что дружба – это обман, основанный на доверии, которого на самом деле нет.

Я была одинока, потому что сама себя опустошила.

Я была одинока, потому что не хотела расставаться с иллюзией, за которую держалась мертвой хваткой.

Я была одинока, потому что старалась оградить ее ото всех, удержать при себе, защитить наши отношения, не замечая, насколько разрушительна боль, которую она мне причиняла.

Мне следовало снять доспехи, перестать быть эгоисткой и сорвать повязку с глаз.

Что такое наша с ней любовь? Исковерканные отношения, в которых я была матерью, а она – ребенком. Я помогала ей, потому что она не могла ходить самостоятельно. Я беспокоилась о том, чтобы она вовремя ела, спала и случайно не повредила себе что-нибудь. Я умирала каждый день, умоляя ее криками, которых она даже не слышала, врезаясь, словно ласточка, в ее потухшие глаза.

Я всегда думала, что страдание не подчиняет себе нашу с мамой жизнь. Но это было не так. Я стала частью боли, даже не осознавая этого. Я была слишком занята борьбой с этой болью и попытками убрать ее с глаз долой от той, кого люблю.

Я была слишком занята тем, что вырывала ее из своего сердца ногтями, но в конце концов со мной осталась только она, боль – единственная, кто понимал меня, кто всегда оставался рядом, кто утешал, когда я проигрывала очередную битву…

Погруженная в болезненные воспоминания, я не сразу услышала звук шагов за дверью в коридоре. Я узнала размеренный ритм его твердой поступи.

Я была уверена, что это он, потому что давно научилась узнавать о его появлении по звукам, причем где угодно, не только на нашем этаже.

Я всю ночь переживала из-за своих слов о том, что он не способен любить. Прокручивала вчерашнюю сцену в голове. Снова и снова слышала жестокость в своем голосе, чувствовала привкус гнева, видела бездну в его глазах, которая образовалась там задолго до меня.

Бросив в него эту фразу, я должна была испытать извращенное удовольствие, ведь, по словам Андраса, нас с ним объединял один и тот же разрушительный механизм.

Но все, что я чувствовала, – это противное жжение в солнечном сплетении.

В его глазах была правда, которая меня напугала. В его словах – осуждение жизни, которую я не могла изменить.

И в тот момент я была ослеплена яростным желанием причинить ему боль, сломать его, воткнуть руку ему между ребер и заставить его истекать кровью, как он сделал это со мной минуту назад. Я надеялась пробраться сквозь его нервы, найти и разорвать его сердце, поставить его самого на колени, как он поступал с моей душой всякий раз, когда касался меня взглядом. Я хотела заставить его испытать мучительную агонию, когда кипит кровь и больно дышать, в который раз не осознавая, что я цепляюсь за свою ярость, просто чтобы не упасть.

Возможно, он прав: мы не такие уж разные.

Усеянные ссадинами и синяками, покрытые тенями и белыми шрамами, жертвы самих себя и мучители других, сотканные из недостатков, которые опустошили наши глаза, лишив их света небес.

Я потянулась к ручке и приоткрыла дверь, увидела ковролин бутылочно-зеленого цвета, светлые стены и глухой угол, где заканчивался коридор, успела заметить промелькнувшую тракторную подошву ботинка.

Я провела рукой по краю двери, и она открылась немного шире.

Фигура появлялась передо мной постепенно, одна деталь за другой: выцветшие черные джинсы, обтягивающие его стройные ноги; дутый жилет поверх черного свитера, с которым заметно контрастировали покрасневшие от холода костяшки пальцев; из-под низко надвинутой шапки торчали пряди темно-рыжих волос, которые касались его подбородка и мощной шеи.

В руке он держал мобильный телефон, поэтому ему потребовалось больше времени, чтобы войти в квартиру. Он что-то читал на экране, а в другой руке держал бумажный пакет. Возможно, ходил за продуктами или купил игрушку для Олли. Я впервые видела его в будничной обстановке и была, можно сказать, растеряна, чувствуя, что в такой ситуации мой бойцовский настрой неуместен. К тому же из-за простуды я была не в форме.

Я продолжала наблюдать за ним, не прячась, у открытой двери, за которой была видна прихожая с голубыми стенами, белая барная стойка с блестящими металлическими табуретами и я, сидевшая на корточках. Если он меня и увидел, то старательно это скрывал.

Андрас покрутил ключом в замке, чтобы открыть дверь и войти в квартиру. Он бы так и сделал, если бы мой голос его не остановил:

– Сабин просит у тебя прощения.

Мои слова разнеслись по тихому коридору тихим эхом. Хоть я и не кричала, мой тон возымел эффект, на который я надеялась.

Андрас замер. Его рука зависла возле замочной скважины. Через несколько мгновений он повернулся и увидел, что я сижу, прислонившись к дверному косяку, моя растрепанная коса лежит на груди, с плеча сползает одеяло. Да, вид у меня наверняка жалкий. К тому же на бледном лице круги под глазами казались еще темнее. Мама однажды сказала мне, что когда я грустная, чем-то озабоченная или болею, то похожа на пошловато-пакостное маленькое создание из какого-то фильма Тима Бёртона. Еще она сказала, что мне, как мало кому, идет меланхолия, она прекрасно сочетается с моими волосами цвета воронова крыла, четко очерченным подбородком и блестящими, как обсидиановые монеты, глазами.

Мне нравились фильмы Бёртона, но я не была уверена, что кто-то еще способен в полной мере оценить декадентское очарование, скрытое в жутковатой эксцентричности творений моего любимого режиссера.

Андрас молча смотрел на то, как я встаю, пытаясь удержать одеяло, накинутое на плечи. Я постояла на месте, чтобы не началось головокружение, затем, не отрывая от него глаз, медленно вздохнула в тишине и сделала то, чего никогда раньше не делала.

Открыла пошире дверь и отошла в сторону.

– Ты приглашаешь меня войти? – Его взгляд скользнул в мою квартиру, настороженный, с оттенком иронии, которая, однако, не проникла в его голос.

– Я себя плохо чувствую, но… – ответила я, и мои глаза закончили фразу, которую он сразу в них прочитал: «Мы вчера так и не поговорили».

Я понятия не имела, что делала. В любом случае глупо думать, что он примет приглашение. Андрас был самым грубым, самым твердокаменным и самым коварным воплощением психологического типа, к которому принадлежала и я, но мне также известно, что он человек чрезвычайно скрытный, непреклонный и настороженный, особенно когда речь шла о его личных делах. Каким бы безумным и необузданным он ни казался, ничто не ускользало из-под контроля этого жестокого хитреца.

Если я знала о Сабин, значит, я знала и то, что он для нее сделал…

Андрас вошел в прихожую размеренным уверенным шагом.

Каждая клеточка моего тела напряглась от тревожного ощущения, возникшего в момент, когда этот гигант переступил порог моей квартиры. Я уже была готова пожалеть о своем гуманном порыве. Пригласить такого гостя – все равно что позвать дикого зверя к себе в гостиную.

Я оставила дверь приоткрытой, давая понять, что мое приглашение его ни к чему не обязывает и он может уйти, когда захочет.

Андрас положил сверток на барную стойку, шапку и жилет кинул на стул у стены и стал медленно расхаживать по квартире, осматриваясь.

Чуть опустив голову, он подмечал детали обстановки: сумочка на диване; ботинки, брошенные на ковре в гостиной; маленький, неприятный на вид кактус, который безраздельно господствовал на кухонном полуострове.

Неуверенными шагами я прошла в центр гостиной, потирая ладони, чтобы унять чувство тревоги. Я собиралась начать задавать вопросы, но он меня опередил:

– Что она тебе рассказала?

Андрас хотел оценить масштаб, понять, сможет ли отмежеваться от Сабин и отмахнуться от ее слов с обычным для него безразличием.

– Всё.

Андрас глубоко вздохнул, уловив запах шиповника моего геля для душа: через открытую дверь ванной душистый пар разлетелся по всей квартире. Мне было интересно, о чем он думал, пока медленно вдыхал аромат. О том, как не попасть в опасную ловушку?

– А почему именно тебе?

– По какой-то странной причине ей кажется, что ты… со мной общаешься.

Андрас не мог не изогнуть в усмешке уголок рта.

Только сейчас я заметила, что у него в зубах зажата зубо-чистка.

Почему он не жевал жвачку, как все нормальные люди? Или не сосал конфеты? Он покусывал зубочистку, перекидывая ее из одного угла рта в другой. Казалось, она служила своего рода клапаном, через который выходили избыточные эмоции.

Понимал ли он, что с этой штукой во рту выглядит смешно?

– Почему ты ей помог?

Я задавалась этим вопросом с того самого момента, как Сабин рассказала мне свою историю. Непонятно зачем, но мне нужно было знать ответ.

– Какое отношение это имеет к тебе?

Я удержалась от того, чтобы не тряхнуть раздраженно головой, и подошла к табурету, думая, садиться или нет. Таблетка уже начала действовать, но слабость не проходила. Внезапно я почувствовала моральную усталость, у меня не было сил для пикировки с Андрасом.

– Мне хочется, чтобы ты ответил мне по-человечески хотя бы в этот раз, – пробормотала я тихо. Изменив тон, я как будто вышла за рамки наших грубых перепалок, и мои слова прозвучали как мольба.

Я хотела получить ответ, я хотела увидеть свет после долгих блужданий под землей. Неважно, будет ли это блеск какого-то драгоценного камня или коварный взгляд какого-то существа, мне нужно хотя бы понять, в каком направлении двигаться.

Андраc не повернулся ко мне. Он стоял на месте, продолжая рассматривать комнату с легким чувством превосходства, которое естественным образом сопровождало каждый его жест. Он как будто властвовал и над этой ситуацией. Свитер облегал его широкую спину, а плечи были такими крепкими, что они могли бы, не дрогнув, выдержать вес моего тела.

Эта нелепая мысль вызвала во мне дрожь.

– Я помог не ей, а себе.

Очень странный ответ, я даже подумала, что ослышалась.

– Сам себе? Каким образом? Получив удар в живот?

– Я не обязан объяснять тебе, как я устроен. – Андрас окинул взглядом комнату, а затем посмотрел на меня. – И отчитываться в своих действиях тоже не должен.

Я еще больше смутилась. Как будто он все это время держал в руках бильярдный кий и вдруг решил нарушить порядок во Вселенной: «тук!», один удар – и вот вам хаос, звезды и планеты сбиты со своих орбит и пускаются в дрейф.

– Ее парень напал на тебя, – сказала я, пытаясь осмыслить его слова. – Ты мог бы сказать правду, и Сабин призналась бы, что все придумала, а вместо этого…

– …вместо этого я делал то, чего от меня ожидали. – Андрас скользнул взглядом по дивану, произнося слова четко и равнодушно, как будто они не имели особого значения. – Никакой правды, никакой справедливости. Это то, чего они хотели: чтобы я вел себя как последний ублюдок. Ты не согласна?

Я уставилась на него, слегка расширив глаза.

– Нет. Конечно нет.

Во мне забурлила кровь, а Андрас со скептическим видом скрестил на груди руки.

– Ты мог бы сделать что-то другое.

Он молча стоял, спрашивая глазами: «Что?»

– Ты мог бы поступить иначе. Всегда можно найти другой вариант. А ты вел себя дико!

– О да, ты права. Мне следовало взять на себя ответственность за чужую чушь и вести себя предельно деликатно, чтобы не задеть чувства ее любимого парня, который только что со всей дури двинул мне в живот. – Андрас приподнял брови, его глаза смотрели на меня с сарказмом. – Как же я плохо поступил.

– Ты ткнул ему ботинком в лицо! – выпалила я, чувствуя, как от напряжения у меня сбивается дыхание. – Ты их обоих унизил на глазах у всех, ты всегда так делаешь! Каждый раз. Разыгрываешь свой спектакль и развлекаешься, ставя людей на колени. Похоже, ты делаешь все для того, чтобы выглядеть в чужих глазах подлым и бесстыжим. В этом твоя цель?

Андрас поднял уголок губ в холодной ухмылке.

– Разговор закончен.

Он расцепил руки, взял вещи со стула и двинулся к выходу.

– Подожди! – Я встала перед ним, преграждая путь. Протянула к нему руки, как будто собиралась положить их ему на плечи или на грудь, где, как я знала, они будут с радостью приняты его упругим телом. Это был единственный способ остановить движущий им порыв, но когда Андрас застыл на месте, наткнувшись на эту в общем-то бесполезную преграду, в моей голове снова прозвучали его слова: «Давай не замечать, что тебя постоянно тянет ко мне прикоснуться…»

Я опустила руки, смутившись. Как будто не зная, куда их деть, я схватилась за одеяло и снова взглянула на него.

Андрас смотрел на меня сверху вниз, и его радужки сверкали, словно переливающиеся на свету минералы.

Эти небесного цвета бриллианты инкрустированы в мое сердце.

Я потерялась в его глазах, в его сочных губах, в его пристальном мятежном взгляде, полном ураганов и вспышек молний.

От немого крика его глаз у меня пересохло в горле. Я чувствовала обволакивающий жар его тела, крепкая мускулистая грудь обещала защиту, тепло и жизнь.

Что, черт возьми, со мной не так?

Я быстро отвернулась и отступила, наткнувшись на табурет, и машинально уселась на него, так как деваться мне было некуда. Садясь на табурет, я хотела создать впечатление, что это действие запланировано. В отличие от мамы я никогда не отличалась изяществом.

Я закусила нижнюю губу. Мне следовало что-то сказать, раз уж я его остановила, но слова почему-то застряли у меня в горле. Нервничая, я посмотрела на Андраса.

Его взгляд был устремлен на что-то рядом со мной – на маленькую керамическую елочку, подарок Джеймса.

Он пристально смотрел на подсвечник.

Его взгляд выражал что-то непонятное, но на мгновение мне показалось, что сквозь непроницаемую пелену его глаз проглядывал интерес.

– Это рождественский фонарик со свечой, – тихо сказала я.

Его взгляд метнулся ко мне, как будто я застала его за чем-то слишком интимным, о чем никому знать не полагалось.

Я словно бы застала Андраса в момент, когда его защита ослабла, и именно это, как мне показалось, должно было подтолкнуть его к выходу.

Я опустила голову и после минутного колебания спросила:

– Олли нравится Рождество?

Я не знала, что делаю. Мы не привыкли разговаривать друг с другом в таком мирном тоне, не уничтожая друг друга.

Мой вопрос повел нас в направлении, в каком мы никогда раньше не двигались. Андрас мог бы высмеять меня, проигнорировать или угостить порцией своего яда, который он подавал всем на серебряном блюдечке, но вместо этого его взгляд снова скользнул к подсвечнику, не нарушив окутавшей нас тишины.

– Ей нравится все, что сверкает, поет и раскрашено в яркие цвета. Так что да.

– А тебе?

Андрас снова посмотрел на меня. Щеки мои загорелись от смущения, я прочистила горло.

– Я заметила, что вы не украсили квартиру. Нет ни елки, ни гирлянд… ничего.

Мы с Андрасом постоянно ругались, поэтому казалось совершенно неестественным разговаривать, не нападая на него и не защищая себя. Кроме того, я и сама не повесила ни одной рождественской игрушки – не было времени и возможности.

– Веселье – это не про меня, – пробормотал Андрас.

Его грудной голос прозвучал глухо, невыразительно. Я не уловила горечи в его словах, но в его тоне чувствовалась настороженность.

– Рождество можно праздновать в сердце. Почувствовать его в себе, – сказала я, невольно признаваясь в любви к этому празднику. – Дело не в подарках и песнях, не в наряженных елках или уличных огоньках.

Дело в ощущениях.

Рождество – это тепло, воспоминания и моменты, наполненные счастьем. Это улыбки, время, проведенное вместе, горящие свечи и свет от них, льющийся прямиком в души. Это желание вложить частичку себя во что-то сияющее – украсить, как елку, свое сердце, укутать его мишурой и увенчать самой красивой звездой на свете.

Рождество больше, чем праздник, думала я, неотрывно глядя на керамическую елочку и надеясь, что Андрас не заметит сияния в моих глазах.

– Невозможно почувствовать то, что тебе никто не дал возможности почувствовать. – Хрипловатый голос вернул меня к реальности. Андрас наклонил голову, волосы упали на лоб, взгляд, казалось, блуждал в далеких воспоминаниях о жизни, совершенно непохожей на мою. – В моем доме не было места для таких вещей.

Было непонятно, говорил ли он о материальной нужде или о нехватке любви в детстве, но при одном лишь упоминании Андраса о его семье я почувствовала, что он стал мне ближе. Я поджала пальцы ног на перекладине табурета, чувствуя, как рвется наружу вопрос, который терзал меня уже давно, с тех пор как Кармен сказала, что Андрас единственный, кто есть у девочки.

– А ваши родители… где они?

Андрас вскинул голову. Его лицо потемнело, стало холодным, словно его засыпал снег. Острый взгляд метнулся ко мне и пригвоздил к месту.

– Что ты пытаешься делать?

От его тона мне стало очень больно, словно в сердце воткнули железный штырь.

– Ничего.

– Ничего? – снова пронзил он меня ядовитой стрелой взгляда – того самого взгляда, который заострял улыбку на его губах и ожесточал и без того суровые черты его характера.

Он двинулся на меня, словно крадущийся зверь, готовый к прыжку, и я резко выпрямилась, как марионетка, которую потянули за невидимые ниточки, привязанные к костям.

– Это после разговора с Сабин ты так осмелела? – Он наклонил лицо, впиваясь в меня взглядом. – Кстати, если помнишь, ты тогда дала мне пощечину.

Я старалась не обращать внимания на то, что расстояние между нами неумолимо сокращалось, но мне стало очень неспокойно.

– Нет, Сабин тут ни при чем.

– Тогда в чем дело?

– Я просто… задала вопрос, и все.

Его тень поглотила меня. Его запах окутал меня, вызвав дрожь в позвоночнике. Я почувствовала, как он коснулся моих колен. Подойдя так близко, он окружил мою душу колючими зарослями ежевики, наполнил ее головокружительным ароматом и заставил ее содрогаться от ударов сердца, которые глухо отдавались у меня в пятках.

– Мне больше нравится, когда ты на меня кричишь, – прошептал он, отравляя сладким ядом воздух между нами, – по крайней мере, тогда я знаю, что ты не пытаешься мной манипулировать.

– Я не пытаюсь тобой манипулировать, – ответила я, задетая его словами, а затем примирительно, понизив голос, произнесла: – Может быть… – Что «может быть»? – Может быть… я просто… – я сглотнула, чувствуя, что у меня пересыхает во рту, – …пытаюсь тебя узнать.

От собственных слов у меня, наверное, снова подскочила температура.

В груди жгло, щеки вспыхнули, сердце сжалось со скрипом, как ржавая пружина.

Андрас впился в меня таким властным взглядом, что моя душа закипела от ярости. Покраснев, я слегка опустила подбородок, не сводя с него глаз, и волна раскаленных эмоций вспыхнула во мне, как огонь. Его радужки высекали искры одну за другой с такой жестокой настойчивостью, что я чуть ли не умоляла его глазами дать мне передышку.

– Зачем?

– Потому что… – начала я и замолкла, нахмурившись; щеки горели, как маленькие угольки.

Потому что иногда я могу быть жалкой. Жалкой и безрассудной.

Говорю не то, что думаю, выражаю эмоции, которых не чувствую, изливаю на мир гнев и неуверенность, не зная, как еще от них избавиться.

И может быть… может быть, ты такой же.

Ты надеваешь на себя маску неприступную, чтобы никто не посмел к тебе приблизиться.

Может, в твоих глазах нет места для печали, но в них светится страдание, когда ты думаешь, что тебя никто не видит.

Я не хочу смотреть на тебя и видеть себя.

Я хочу смотреть на тебя и знать, что ты, как и я, осознанно выбрал одиночество, потому что это именно то, чего ты хочешь.

– Потому что я знаю, каково это – отдаться боли и слиться с ней в неразделимое целое.

Мой шепот затерялся между нами, тонкий, как шелк. Андрас стоял против света, и радужки на его затененном лице мерцали серебряным блеском, завораживая.

В моем дыхании вибрировал слабый пульс. Я почувствовала, как что-то нежное ласкает мою кожу, делая ее мягкой и теплой.

Мой взгляд скользнул по его лицу. Этот рот, всегда готовый растягиваться в ухмылке, обнажать зубы в маниакальном желании проглотить мир. Его губы, которые целовали меня – жадно, настойчиво, яростно, страстно.

Он накрыл мои губы своим ядовитым бархатом так стремительно и таким горячим было его дыхание, поднявшее бурю в моем сердце, что я забыла, на каком я свете, и небо надо мной раскололось надвое. И тепло его сильных рук пробралось к моему сердцу и растеклось по нему горячим воском.

Я приоткрыла губы. Затем повела взглядом выше по лицу и встретилась с его глазами.

Они смотрели на меня, как на прекрасный хаос, и его подбородок напрягся, зубы с силой стиснули зубочистку, словно Андрас заставлял себя не прикасаться ко мне, не дышать мною, не поддаваться безумному зову, который непостижимым образом притягивал нас друг к другу…

Хрустальную тишину между нами разбил звук – глухой стук, мягкий и настойчивый, звук падающей на пол тяжелой сумки.

Я повернулась к двери и заметила держащую ее бледную руку, которая словно тянулась из глубокой пропасти.

А потом увидела стоявшую в дверях фигуру, и от узнавания у меня закружилась голова. Мне показалось, что все мое нутро сейчас вывернется наизнанку.

Я пошатнулась, пронзенная острой болью, сползла со стула, одеяло соскользнуло на пол.

Реальность обрушилась на меня со всей яростью, едва не заставив выгнуть спину. Все внутри меня напряглось, словно в приступе тошноты.

С широко открытыми глазами, с кровью, стучащей в висках, и с колючей проволокой вокруг сердца я смотрела в ультрамариновые глаза женщины передо мной и видела призрака, который преследовал меня в кошмарах каждую ночь.

Он стоял сейчас там, в дверях, уставившись на меня. Иллюзия, от которой не было спасения.

– Мирея… – прошептал ее голос.

И я почувствовала, как он разрывает мне грудь. Убивает меня и ласково хоронит.

Это была она – источник радости и краеугольный камень печали; суть каждого воспоминания и горечь каждого раскаяния.

Она – это все, что у меня было. Все, что у меня осталось.

Благодаря ей любовь для меня – это шрам на коже.

На пороге стояла мама.